Хроники Ворокуши

Славим Тебя за всё!

Услышь нас!

После этого Ной поднялся и возложил на угли дары: разъятый на несколько кусочков блинец как символ хлебов, на них положил, олицетворявший животный мир, кусок сливочного масла, который отломил пальцами от большой масляной глыбы, лежавшей на глиняном блюде грубой работы рядом с жертвенником, плеснул несколько глотков ставленого янтарного мёда и полил всё это льняным маслом. На жертвеннике вспыхнул огонь, быстро поглотивший всё, что было принесено и сизый дымок потянулся наверх в отверстие в крыше, распространяя по варанде терпкий запах принятых даров.

– Слава Творцу, – тихо произнесла Царица на покое и медленно, с задержкой, опершись на подставленную внуком руку, поднялась.

– Что, дарлари, колено? – участливо поинтересовался Ной, – Болит?

Адина утвердительно кивнула и прихрамывая, направилась к столу.

Завтрак был прост и изыскан. К блинцам подавали крупные засахаренные финики, горячее козье молоко, ароматную густую сметану и парниковую землянику, сладкую и душистую. Пищу вкушали молча, размеренно, с достоинством и наслаждением. Ярийцы вообще очень ценили каждый день, который им по воле Своей даровал Творец, ценили всё: счастье пробуждения, радость омовения, глубокую молитву, чистую одежду, вкусную, пусть и простую пищу. Всё было в радость!

В воздухе возникло смутное изображение какого – то бородача. Оно несколько мгновений померцало и стало чётче.

– Прошу меня простить, дарлари. Но вы приказали сразу же Вам сообщать, как только что-то изменится, – слегка склонив голову произнёс бородач.

– Да, Харлам, я тебя слушаю. Говори.

Это был начальствующий над дальним постом «Первая башня», что сторожил вход в Обскую протоку по левобережью, у самой кромки Священных гор Рипейских. Отсюда открывался великолепный вид на бурлящие воды протоки и обширную холмистую равнину, уходящую далеко на полночь и на восток, словно истаивая в туманной дали. С полуденной стороны её окаймляли холмы, переходившие в лесистые, сумрачно темневшие Рипейские горы, в самых высоких местах увенчанные сверкающими вечными снегами.

– Дарлари. Протока вскрылась, бурные воды ринулись на полдень, по шкале опасности ТРИ… – Адина удивлённо распахнула глаза. Это была высшая степень угрозы, – Все «гаруды» подняты в воздух. Отдыхающие смены приведены в полную готовность. Стены отвода пока держат.

– Что-то сегодня воды совсем разбушевались, – встревоженно сказала Царица на покое. – И Великая ночь вроде бы была не такой снежной как обычно, и льдам время было для таяния…

– Бабуль, мне кажется ты излишне встревожена. «Гаруды» в небе. Наши водоотводные сооружения исправны и мощны. Да и скалы… Что с ними станется? Вот с животными дело серьёзней.

– Харлам, это Ной, – бородач почтительно склонил голову, – что зверьё, не появилось?

– Первые стада уже выходят на равнину. Волохи пока наблюдаются только в узости, … Хотя… Прошу простить, дарлар, – бородач куда-то пристально вглядывался, – да, точно. «Гаруды» показывают, что первые стада волохов уже входят в Холмогорье. Идут в опасной близости от бурунов!

– Я скоро, Харлам! Скоро буду! Держите меня в курсе, – Ной буквально сорвавшись с места, обнял и поцеловал на ходу Адину, и помчался в спальные чертоги.

Адина хлопнула в ладоши. Тут же на варанде появилась Марра.

– Марра, детка. Срочно собрать на три сна дорожный запас Царевичу. Проследи, что бы тепло оделся! Действуй, и побыстрей! – помощница склонила голову в почтительном поклоне и исчезла за дверью варанды. Адина знала, что всё будет исполнено быстро и правильно, но и сама, насколько это возможно было сделать с воспалившимся коленом, поспешила в покои внука, чтобы успеть попрощаться и благословить.

Ной влетел в чертог, на ходу сбрасывая с себя домашнее платье и нырнув под кровать, вытащил оттуда большой кожаный баул. После чего извлёк из него одну за другой походные вещи: простую льняную рубаху, шерстяную поддёвку тонкой вязки, куртку-кухлянку из шкуры нерпы ворсом наружу и такие же, только более тонкой выделки, просторные штаны. Тут же ловко и быстро всё это натянул на себя, расправил, чтобы ничего нигде не тёрло и, уверенными движениями намотав тёплые портянки, натянул на ноги мягкие кожаные, пропитанные нерпичьим жиром непромокаемые сапоги. Препоясавшись широким ремнём, на котором болтался нож в берестяных ножнах, мешочек с кресалом и трутом и кожаная сухарная котомка, Ной схватил суму и выскочил из чертогов в коридор, который вёл к выходу из хором. Там, уже буквально в сенях, уставленных скульптурами и кадками с редкими цветами, почти при выходе, Царевича ожидала Марра, с небольшим холщовым, перевязанным тонкой бечевой, свёртком в руках. Она решительно заступила ему дорогу.

– Дарлар, простите мне мою дерзость, но ваша бабушка строго настрого приказала не выпускать вас без запаса на три сна… Но это… – она не успела закончить.

Ной схватил девушку в охапку, чтобы не сбить с ног и увидев, как щёки её запылали, весело захохотал, закружив её в объятиях. Остановившись, поставил девушку на пол, засунул сверток в суму и с благодарностью поцеловав в румяную щёчку ошалевшую от столь бурного проявления чувств помощницу Царевны на покое, произнёс:

– Марра, красота моя, я ж тебя чуть было не сбил! Спаси Творец тебя и род твой! Прощай и не поминай лихом!

– Скатертью дорога! – только и успела прошептать девушка, а Ной уже выскочил наружу и не спускаясь по ступенькам крыльца, перемахнул через перила и прыгнул вниз. Все, кто видел это, просто ахнули, ведь «красное крыльцо», настоящее украшение «всхода», находилось от земли аршинах в пятнадцати и переходило в просторное гульбище, опоясывающее весь терем и заканчивающееся большой варандой, той самой на которой вот только-только завтракали Царевич и его царственная бабушка. Но…

Продолговатая, алого цвета, платформа, висевшая в воздухе на высоте аршин семи над землёй, послушно приняла на себя вес тела, слегка просев, после чего снова выровнялась и, повинуясь движению широко расставленных ног хозяина, стремительно рванула с места вперёд. Сначала Ной немного поозорничал, уверенно лавируя между высокими липами и кипарисами, что росли вдоль аллеи, ведшей к терему, а потом свечой взмыл вверх и на высоте порядка двухсот аршин остановился, чтобы оглядеться. Ему всегда нравился этот момент – момент тишины перед началом стремительного действия, когда можно собраться с мыслями, вдохнуть полной грудью и замереть, наслаждаясь красотой и покоем. Ведь бездействовать тоже надо уметь.

Ной с детства знал, что неизменен только покой, а действие… действие ведёт к изменению. Но мы не знаем, что нас ждёт, как всё изменится и поэтому необходимо хоть иногда, хоть на мгновение прикоснуться к незыблемому, к чему – то неизменному; запечатлеть чтобы начать.

Яриец окинул взором, раскинувшийся внизу Веденец – город, созданный по решению Великого Совета, как и ряд других поселений в рамках большого ведовского деяния «Хрустальные терема», входившего в хартию «Ковчег». Городок основали на месте старинного пристанища охотников и собирателей, изначально, как это водится в ярийских землях, поставив над древним жертвенником большой пирамидальный храм – символ горы Мерь, где мера всему обитает. А потом земли площадью почти 50 квадратных вёрст накрыли огромной хрустальной пирамидальной же конструкцией, внутри которой и создали Веденец, как город Великого делания ведунов, волхвы и их учеников, который получился уютным и приятным для обитания и деяний.

Весь городок разделяла река Асманкха, что брала своё начало из множества родников Западных Прибрежных гор, резво мчавшихся вниз среди каменных осыпей, скал и заросших осокой сырых ущелий. Лишь у самого начала долины они сливались в единый бурный поток, образуя реку, которая, постепенно теряя свою стремительность в самой долине и, причудливо петляя среди покатых низких холмов, большой излучиной поворачивала строго на полдень. А потом, преодолев всю долину, терялась в ущелье уже Полуденных Прибрежных гор, из которого вырывалась, разделившись на рукава, великолепными водопадами прямо в тёмно-синие воды самого Ворокуши – океана.

Вот эту излучину с прилегающими к ней землями и накрыли «Хрустальным теремом». На правобережье прокопали достаточно глубокую протоку и русло реки раздвоилось, образовав посередине идеально круглый остров, в центре которого, над древним жертвенником как раз и разместили новый Храм во славу Творца. От просторной площади, раскинувшейся вокруг Храма радиально расходилась во все стороны света дюжина дорог, четыре из которых, словно клинки древних мечей серебристо-серыми полотнами устремлялись к четырём выездам из города, а остальные восемь упирались в широкую дорогу, что, идя вдоль стены, выложенной из огромных идеально обработанных и подогнанных друг к другу базальтовых и гранитных глыб, служившей опорой для всей хрустально-металлической конструкции пирамиды, образовывала собой замкнутый квадрат, словно рама великолепной картины, обрамлявший раскинувшийся внутри подкупольного пространства город. В направлении от площади, версты через полторы, радиальные дороги пересекал кольцевой большак, удобно соединявший все части города и в тоже время служивший, своего рода разделительной чертой, как бы отделявшей «Детинец» – внутреннюю часть Веденца, от внешней «Обители деяний», в которой располагались чертоги для трудов.

В «Детинце» находился Храм, Чертог Большого Совета, дворцовый терем, прозываемый в народе «Журавушкой», храмовая площадь, на которой проходило, раз в пять полнолетий, знаменитое таинство посвящения в члены Большого Совета с вручением посоха из дерева священной вишни. Здесь же, окружённые прекрасными вишнёвыми и яблоневыми садами, утопали в цветах жилые хоромы горожан, постоянных обитателей Веденца. Приезжавшие для трудов поселялись в очень удобных братских теремах, которые были построены ближе к «Обители деяний» откуда очень споро можно было добраться до места творческих свершений. Свободное от делания время горожане с семьями, их гости, их сотрудники проводили, неспешно прогуливаясь по уютным пальмовым аллеям, ведшим к благоустроенным набережным, располагавшимся вдоль реки как по правому, так и по левому берегам.

Всюду звучала утончённая музыка, которую ярийцы очень любили и посвящали занятиям ею много свободного времени, обсуждая понравившиеся переливы или глубину раскрытия темы, разучивали с музыкантами новые пьесы из каких-нибудь недавно найденных в архивах старинных записей или присоединялись к самозабвенно игравшим на набережной волхвам, прибывшим из дальних союзных земель, что лежат за горами Рипейскими, со своим инструментом, чтобы упоенно предаться исполнению прекрасной мелодии.

В изящных беседках, напоминавших севших на воду белых лебедей, декламировали поэтические произведения, писали портреты и виды города, играли в настольные игры, пели песни, плясали и горячо спорили, обсуждая острые вопросы в различных областях познания мира Творца.

Рассыпавшаяся по берегам реки, как горох, детвора вместе со взрослыми кормила величественных лебедей, шумно гогочущих гусей и покрякивающих юрких уток, плещущих крыльями и то и дело ныряющими под воду. В воздухе носились стрижи и ласточки, весело пища и гоняясь ни то друг за другом, ни то за мошкарой, а попугайчики и ткачики сновали туда – сюда пёстрыми гомонящими стайками и, то и дело, вступали в шумные сшибки с горлицами и величественными павлинами, важно расхаживающими среди деревьев, скульптур и людей, пытаясь заполучить свою долю лакомства. А недолгими вечерами, когда Ярь-звезда скрывалась за край-светом, все собирались в небольших рощицах, чтобы послушать щёкот птиц соловейских и предаться вечернему молению Творцу.

Над всем этим единением жизни витал аромат любимого лакомства ярийцев – поджаренных лесных орехов, подававшихся в меду с посыпкой из молотой корицы, острого перца и морской соли. Всё это запивалось горячим козьим молоком или, это уже на любителя, молодой медовухой с кусочками имбиря. Готовили здесь же, на набережных в уличных жаровнях, молодые ученики ведунов и волхвов, упражнявшиеся в поварском искусстве. Запекалась вкусная рыба, выловленная в самой Асманкхе или в рыбных прудах, а в плетёных корзинах свободно стояли разнообразные овощи и фрукты, которыми мог полакомиться любой желающий. Тут же записывались удачные сочетания, а понравившиеся рецепты горячо обсуждались с местными знатоками.

Ценители прекрасного, остановившись у старинных скульптур, которые также были выставлены на всеобщее обозрение в аллеях и вдоль набережных, могли часами обсуждать тонкости создания шедевра: то осторожно ощупывая, то поглаживая обработанную глыбу, словно пытаясь прочувствовать изящество линий, полноту формы, замысел неизвестного создателя древнего шедевра, и через прикосновения силясь запомнить, закрепить в своём сердце до конца своих дней это несколько невнятное, еле уловимое, но потому и прекрасное ощущение сопричастности к тайнам времени и человеческой души.

Ной ещё раз окинул взором раскинувшийся под ним город, по деревянным и каменным мостовым которого уже шли куда-то по своим делам горожане; на Главную площадь, где из Храма после утренних молитв степенно выходили ведуны и волхва в белоснежных и шафранных одеждах, а по дорогам ловко и уверенно начали сновать «коньки-горбунки», хотя кто – то их называл и «горбачами», и «касатками», а кто – то вообще давал им личные имена. Это кому как нравилось.

Откровенно говоря, особенности внешнего вида этой самодвижущейся повозки могли вызвать подобные ассоциации, но самое главное – они, эти повозки, были очень удобны. Ну посудите сами. Двигаясь над самой землёй почти бесшумно, «коньки» были очень отзывчивы в управлении, ловки и в меру быстры, чтобы быть безопасными. Рассчитанные на двух человек – ездока и седока, они могли цеплять и тащить за собой лоток для перевозки грузов или закрытую вагану на десяток седоков. Что касается перевозки больших грузов, то их таскали на различных самодвижущихся площадках, управлявшихся как ездоками, так и удалённо, из особых купеческих приказов. Их предоставляли перевозочные артели из Товарищества перевозчиков, которое трудилось на всех землях Ярии и за её пределами. Также ему подчинялись аэронити, не так давно внедрённые в жизнь человечества, старые добрые водные корабли и новейшие летающие воздушные суда. Жизнь не стояла на месте. Хартия «Ковчег» оправдывала свою деятельность выдающимися прорывами во всех отраслях ведического деяния.

Яриец краем глаза заметил быстрое движение где-то в самой вышине и бросил взгляд на светлые, сияющие небеса. Там в западном направлении стремительно двигался строй боевых «охотников», с некоторых пор начавших патрулирование небес в закатной стороне. Неспокойно стало на кромке Большой ледяной равнины, составной части Пояса холода Священных гор Рипейских, могучим панцирем заковавшей северные воды Посредьдонья – океана, вытянувшегося с полуночной стороны на полдень и словно зажатого между тремя огромными материками – нависавшими с востока великой Асией и благодатной Эфиопией, а с западной стороны обильными и плодородными землями Иллы Вальтасуры – Земли Быстрых Охотников.

Ной посмотрел на блиставшую уже в полную силу Ярь – звезду, и не в силах выдержать ослепительного света, зажмурился и резко отвернулся, слегка потеряв равновесие. Под ногами послушно качнулась алая доска и снова замерла. Царевич хохотнул и проговорил вслух:

– Не хватало ещё шмякнуться на головы наших драгоценных ведунов. Пора, дружище! Вперёд!

Он плавным движением ног задал доске направление и стремительно рванулся вниз в направлении красневшей вдали мачты – площадки для посадки в подходившие и отходившие от неё прозрачные ваганы аэронитей, формой своей походившие на большие вытянутые дыни. Они даже подсвечены были нежными оттенками жёлтого и зелёного цветов. Их так и прозвали в народе – «дыньки». Ярийцы с некоторых пор стали говорить при встрече, скажем, с приятелем: «Процветай, друг! Далеко собрался?» на что приятель отвечал: «И тебе блага, дружище! Да вот, собрались с женой к тёще. Сейчас на «дыньку», да в «Милые холмы!» Споро и удобно. Что ещё нужно.

Вот и Ной быстро приближался к такой «дыньке», остановившейся возле посадочной мачты – площадки. Прозрачные стены ваганы поднялись сразу по всей длине и открыли доступ одновременно ко всем ваган – креслам. Тёмно-зелёного цвета, большие и мягкие, они очень удобно и гармонично были размещённым по всему пространству ваган-чертога. Внутри «дыньки» звучала тихая, но бодрящая мелодия. Седоки, ожидавшие на площадке подхода ваганы, неспешно заходили внутрь и рассаживались по свободным местам.

Царевич снизил скорость и ловко, даже несколько молодцевато, остановился прям возле «дыньки», сошёл на площадку и, подхватив платформу в руку, зашёл в ваган-чертог. Найдя там свободное кресло, как раз возле прозрачной дверь-стены, он удобно расположился в нём, предварительно поместив алую платформу в чехол, которую вместе с походным мешком потом засунул в вещевой сундук под потолком ваганы. Наконец, вагана приняла в себя всех ездоков, раздался вибрирующий звук, чем-то похожий на комариный писк, означавший сигнал отхода от мачты-площадки, дверь-стены плавно закрылись, и «дынька» ускоряясь, с лёгким шелестом двинулась дальше, в сторону Полуденных Прибрежных гор.

Яриец с любопытством огляделся. Вагана была полна. Народ ещё суетился, пытаясь расположиться в креслах и поместить в сундуки свои вещи, активно помогая друг другу. Впереди крепкой кучкой осели кряжистые, загорелые, с обветренными и просоленными лицами, в добротной одежде, разновозрастные мужики из рыболовецкой ватаги, судя по их синим «шейным» платкам, повязанным у кого вокруг шеи, у кого на голову. Они сидели спокойно, молча поглядывая в прозрачные стены, некоторые что-то негромко обсуждали. Отзимовав в родных сёлах и городках, щедро разбросанных по Золотой равнине, они сразу же, отпраздновав день первого, после долгой Великой ночи, восхода Ярь-звезды, знаменовавшего собой приход весны, засобирались в Веденец, где, как и многие другие, получили в Рыбном приказе Товарищества перевозчиков целовальную грамоту на рыбные ловы и добычу. Туда же прибывали и береговые артели рыбных и сухих портов южной части Ворокуши-океана.

Портовые трудяги, «грузали» да разнорабочие, что заняли другой конец «дыньки», напротив, очень шумно и с нескрываемой радостью встретились – обнимались, хлопали огромными, «раздавленными» тяжёлым трудом лапищами по широким спинам друг друга, колко острили, взахлёб хохотали. Ярийцы никогда не скрывали своей радости от долгожданной встречи, прихода весны или скорого наступления Великого дня! Просторы океана вскрылись ото льда и вновь стали судоходны. Вешние воды опять, по, веками заведённому Творцом обычаю, хлынули в Обскую великую протоку. Люди, связанные трудом с океаном и прикипевшие к нему душой, теперь, после зимнего отдыха, возвращались в свои порты и на свои корабли. Ворокуша манил к себе, зов его был сладостен и необорим.

Усевшись кругом, благо кресла, опираясь на магнитные стальные полусферы, свободно перемещались по ваган-чертогу по желанию седоков, тут же организовали импровизированный стол из двух ящиков и широкой доски (где они их взяли?). Из мешков были извлечены – копчёная жирная рыбина, пшеничные лепёшки, щедрый пук зелёного лука и другая зелень. По чаркам разлили медовуху и под радостные возгласы, славящие Творца, весну и открытую воду Ворокуши, опрокинули их содержимое в свои крепкие глотки. Разобранная закуска повисла в ваган-чертоге сногсшибательным терпким ароматом лука и копчёной рыбы. Махнув ещё по одной чарке, парни слегка разомлели и дожевав закуску, сначала затихли, а потом ладно так затянули хорошими сильными голосами песню, пришедшую с последней войны на полуденно-закатных границах Великой Ярии. В песне молодой воин просил горлицу отнести весточку отцу-матери о том, что он жив, но пленили его злые вороги… Ной заслушался. Ему вообще очень нравились такие, как он их называл, «живые» песни.

К самозабвенно поющим мужчинам присоединились и три рослых воина, возвращавшихся в свою дружину из отпуска. Все трое были, в вишнёвого цвета рубахах, белых форменных штанах и чёрных кожаных сапогах, препоясанные крепкими кожаными ремнями, на которых болтались широкие короткие ножи в золочёных ножнах, являвшиеся отличительным знаком ратников на государевой службе и служившие предметом личной гордости. Хор всё разрастался и набирал силу, заполняя красотой песни пространство; сердце то сжималось, то отпускало, душа, словно та самая горлица из песни, рвалась куда – то ввысь далеко-далёко, за те самые моря и реки, за высокие горы к родным и милым, оставшимся дома. На душе от такой песни бывает всегда немного грустно, но как-то светло, что ли…

Между тем вагана уже прошла хрустальную стену пирамидального купола Веденца и, проскочив обширные поля расцветших пролеска и мышиного гиацинта, буйно расплескавшихся фиолетовой синевой по изумрудью юной весенней травы, влетела в широкий распадок между рядами гор Полуденной гряды. С обеих сторон замелькали лесистые склоны, густо заросшие вечнозелёной елью, сквозь которую иногда, словно клыки гигантского ящера, матово белели островерхие скалы, а с высоких обрывов срывались бурные, пенящиеся потоки горных речушек и ручьёв, в мириадах брызг которых несказанным разноцветьем искрились лучи Ярь-звезды.

Миновав гряды Полуденных Прибрежных гор, «дынька» ваганы, как-то с размаху, выскочила над тулейским побережьем, желтевшим далеко внизу шикарными песчаными пляжами, тянувшимися вдоль всего великого океана и заскользила над ним.

Океан рокотал и рокот его был слышен даже в небесах, вверху, внутри мчавшейся в аэро – коридоре ваганы. Заворожённые величественным зрелищем могучего волнения Ворокуши, раскинувшего свои иссиня – чёрные воды на сотни вёрст к восходу и закату между Тулейскими островами и материковыми землями Великой Ярии, седоки казалось, замерли в некоем благоговении перед величием деяния самого Творца жизни! Не сговариваясь, воины, рыбали – ватажники, портовые рабочие, а за ними и все седоки встали со своих кресел и склонились в низком поклоне, почтительно замерев на мгновение. После чего кто-то провозгласил «Слава Творцу!» и ему единодушно отозвались все седоки ваганы «Слава! Слава! Слава!».

И тут же, словно в ознаменование самой жизни и её всегдашнего, непрерывного продолжения в ваган-чертоге раздался звонкий, басовито-скулящий, трудно-описуемый, но всем до боли знакомый плач грудного ребёнка. Все седоки оживились и завертели головами, ища источник зова жизни. Сурово-торжественные лица вдруг как-то потеплели и просветлели, кто-то кивал головой показывая на кресла в центре ваганы, кто-то махал руками, призывая народ вести себя потише, дабы не испугать дитёнка. Седоки вновь расселись по местам и Ной увидел в центре ваган-чертога юную очень красивую «молодуху» в окружении четырёх слуг, одетых во всё чёрное. Они, повернувшись к госпоже спиной, словно выстроили собой импровизированную стену, отделившую от окружающего мира склонившуюся над ребёнком мать. Судя по обилию красного цвета в одежде, девица совсем недавно стала женой, а уж «молодухой» итого меньше. Теперь она имела полное право покрывать голову платом и красной рогатой кичкой, ведь она стала матерью, продолжив чей-то славный род и выполнив своё основное жизненное предназначение перед людьми и Творцом. Во внезапно образовавшейся тишине было слышно лишь сладкое чмоканье и покряхтывание обедающего младенца да мерный шелест стремительно мчавшей ваганы, почти миновавшей океан и уже приближавшейся к Скалистому полустанку, первой мачте-площадке на побережье, заметно красневшей впереди, среди оживающих от Великой ночи холмов Ярии.

Ной снова уселся в своё ваган-кресло и посмотрел в сквозь прозрачную стену «ваганы». Могучий материк Асия медленно наплывал навстречу ставшей вдруг такой крохотной и беззащитной «дыньки», лишь миг назад казавшейся верхом современных достижений ведического познания мира Творца. Вагана приблизилась к площадке, дверь-стена поднялась, открыв свободный выход на полустанок. Внутрь ворвался свежий весенний ветер. Здесь шумной гурьбой покинули ваган-чертог ватажники – рыбаки, «грузали» и другие седоки. Оставшиеся в вагане двинулись дальше, к начинавшим синеть вдали Священным горам Рипейским. «Молодуха» с дитём тоже осталась. «Интересно,– подумал Ной, – куда она направляется? И к кому? Там места не для юных особ. Хм?» Между тем «дынька» остановилась у Лебяжьих озёр. Здесь высадились почти все путники за исключением Царевича, госпожи с младенцем и охраной, да трёх ратников с дальней заставы. Конечной точкой этой «аэронити» был посёлок рудознатцев, ведунов и военных под названием «Спокойный», расположившийся в тихом месте, среди берёзовых рощ и светлых сосновых боров, прям между отрогами Рипейских гор. Туда и помчалась вагана, шелестя и поблёскивая в лучах Ярь-звезды нежно-зелёным светом. Ной откинулся на спинку кресла и снова посмотрел в прозрачную стену ваганы…