Аназикарба

Врач, осмотревший старика по настоянию Берты, заключил, что его внутренние органы функционируют, но необъяснимым образом — лёгкие, по всей видимости, усваивают влагу из воздуха так, как это делают мхи, а сердце бьётся с частотой, свойственной скорее деревьям, нежели млекопитающим: один удар в четыре минуты. Врач долго молчал, записывая что-то в блокнот, и наконец сказал, что единственное, чего он не может понять, — это почему остальные люди устроены иначе.

Весной, когда земля оттаяла, старик начал меняться. Мох вырос заново, но уже не болотный, а ярко-зелёный, почти светящийся. Из его спины, между лопаток, поднялся гибкий стебель, на конце которого набух крупный тугой бутон. Старик в эти дни стал беспокойным: ночами он шевелил губами, и Гюставу казалось, что он слышит гул, похожий на тот, что издаёт земля ранней весной, когда под коркой льда начинает течь вода.

Однажды утром в начале апреля Берта вышла развесить бельё и увидела, что чулан пуст. Дверь во двор была открыта. На том месте, где земля провалилась в прошлом году, стояла маленькая лужа дождевой воды, и в ней плавал единственный белый цветок — крупный, восковой, с тяжёлыми лепестками, каких Берта никогда не видела и название которых не знал никто в кантоне. Берта подняла его, повертела, понюхала — он пах землёй и грибницей. Она положила его на подоконник и вернулась к белью.

К полудню цветок завял. Берта выбросила его вместе с картофельными очистками.

Лето выдалось сухое, и о старике перестали говорить — так же естественно, как перестают говорить о покойнике через положенное количество воскресений. Перпетуя, впрочем, ещё некоторое время пыталась поддерживать интерес к событию: она утверждала, что видела, как старик уходил через двор в предрассветных сумерках, и что земля за ним смыкалась, «как рот, который дожевал и сглотнул». Но Перпетую слушали всё меньше — она в тот же месяц объявила, что у неё в колодце поселился говорящий угорь, и репутация её, и без того державшаяся на честном слове, дала заметную трещину.

Гюстав засыпал яму за сараем, утрамбовал, засадил тыквами. Тыквы выросли чудовищных размеров — одна из них весила столько, что её не смогли поднять двое взрослых мужчин, — но Гюстав не усмотрел в этом ничего сверхъестественного. Почва, размытая дождями и удобренная перегноем, могла дать именно такой результат. Он продал тыквы на рынке по обычной цене, и покупатели, надо заметить, не обнаружили в них ничего необычного, кроме вкуса — кто-то из них потом говорил, что мякоть имела послевкусие, похожее на запах лесной земли после грозы, но это могло быть и самовнушением.

Дочь, которую звали Аделаида, росла странно.

Не то чтобы она была болезненной или замкнутой — напротив, она была здорова, румяна и охотно играла с соседскими детьми. Но уже к трём годам стало заметно, что с ней что-то не так. Она могла часами сидеть на корточках во дворе, прижав ладони к земле, и на вопросы матери отвечала: «Слушаю». На вопрос, что именно она слушает, Аделаида поднимала на мать спокойные зелёные глаза — глаза, которых ни у Гюстава, ни у Берты никогда не было, — и говорила: «Всё».

Берта отвела её к врачу. Врач — тот самый, что осматривал старика, — провёл обычные тесты, постучал молоточком по коленям, посветил в глаза, велел высунуть язык. Язык у девочки был нормальный, розовый, ничем не примечательный. Врач сказал, что дети в таком возрасте часто говорят загадочные вещи и что беспокоиться не о чем. Но когда Берта уже выходила с дочерью из кабинета, врач окликнул её и спросил — осторожно, словно сам стыдился вопроса, — не остались ли у них какие-нибудь предметы от того старика. Берта ответила, что нет, и это была правда: она действительно выбросила цветок.

Однако цветок, как выяснилось впоследствии, не вполне выбросился.

В компостной яме за домом, куда Берта сбрасывала очистки и объедки, к осени вырос куст — плотный, тёмно-зелёный, с листьями, похожими на раскрытые ладони. Куст не цвёл. Он не плодоносил. Он просто стоял — густой и неподвижный, даже когда ветер трепал всё вокруг, — и корни его, как обнаружил Гюстав, когда попытался выкорчевать его лопатой, уходили так глубоко, что лопата не доставала до конца. Гюстав копал до тех пор, пока не наткнулся на скальную породу, и даже тогда корни продолжали идти дальше, уходя в трещины камня, как нитки в ткань. Он бросил копать, воткнул лопату в землю и пошёл обедать.

Аделаида полюбила этот куст. Она разговаривала с ним — не как дети разговаривают с воображаемыми друзьями, а как взрослый разговаривает с собеседником, чьи ответы слышит только он. Разговоры эти всегда происходили на закате, и Берта, наблюдавшая из кухонного окна, замечала, что в эти минуты листья куста слегка подрагивали, хотя воздух был совершенно неподвижен.

Однажды — Аделаиде было уже четыре — она вошла в кухню, села за стол и сказала:

— Он не один. Их много, и они внизу. Они спят, но не все, и не всегда.

Берта, месившая тесто, остановилась.

— Кто — они?

— Те, которые из-под земли. Он был первый, но только потому, что дождь его разбудил. Остальные ждут.

Берта вытерла руки, присела перед дочерью, взяла её за подбородок и посмотрела ей в глаза — в эти зелёные глаза, — и сказала:

— Не говори так при людях.

Аделаида кивнула. Она была послушной девочкой.

Прошло шесть лет. Гюстав получил повышение и стал старшим землемером, что означало, среди прочего, ответственность за кадастровые съёмки по всему округу. Работа требовала частых поездок, и он неделями отсутствовал. Берта с дочерью оставались в доме, который, несмотря на починенную крышу и новые ставни, продолжал пахнуть сыростью, так как влага поднималась из самого фундамента.

Аделаиде было десять, когда в кантоне случилась засуха. Три месяца без дождя — колодцы обмелели, скотина мучилась, трава пожелтела и полегла. Муниципальная управа обсуждала рытьё нового колодца, но никто не мог договориться, где копать. Лозоходец, вызванный из соседнего департамента, проходил по полям с ивовой рогаткой трое суток и не нашёл подходящего места. Он уехал ночью, не попрощавшись.

Аделаида, узнав об этом, пришла к мэру.

Мэр — лысый человек с усами и хронической изжогой — не хотел её принимать, но она стояла у двери его кабинета с семи утра, молча и неподвижно, и секретарша, не выдержав её взгляда, пустила. Аделаида сказала мэру, что знает, где копать. Мэр спросил — откуда. Аделаида ответила: «Мне сказали». Мэр спросил — кто. Аделаида сказала: «Земля». Мэр хотел было рассмеяться, но что-то в её лице — может быть, неподвижность, может быть, цвет глаз — остановило его. Он сказал: «Покажи».

Она привела его на пустырь за кладбищем, встала на определённое место, топнула ногой и сказала: «Здесь. Семь метров». Мэр, у которого не было других вариантов, распорядился копать.

На глубине семи метров и двадцати сантиметров ударил источник такой силы, что рабочих едва не смыло. Вода была ледяная, чистая и имела слабый привкус — не минеральный, не железистый, а именно тот привкус свежей земли после грозы, который когда-то заметили покупатели гюставовых тыкв. Колодец снабжал весь кантон до конца засухи и после неё.

Аделаида стала местной знаменитостью — тихой, нежеланной. К ней приходили с просьбами, но с опаской. Крестьяне спрашивали, где сажать, когда сеять, будет ли град. Она отвечала коротко и точно. Ни разу не ошиблась. Но после каждого такого разговора люди уходили с выражением, похожим на то, с каким Гюстав и Берта когда-то стояли над ямой: и благодарны, и встревожены, и чувствуют, что соприкоснулись с чем-то, чего не понять.

Отец Кассьен, постаревший и ещё более тощий, наблюдал за этим с растущим беспокойством. Он написал в епархию четырнадцать писем по поводу Аделаиды — в первых пяти он описывал её как возможную одарённую, в следующих четырёх — как возможную одержимую, а в последних пяти — как явление, для которого у него нет категории. Из епархии ответили дважды: первый раз — запросив дату рождения девочки и род занятий отца, второй раз — прислав брошюру о вреде деревенских суеверий. Отец Кассьен положил брошюру на полку, рядом с предыдущей брошюрой о том же предмете, и впервые в жизни позволил себе усомниться — не в Боге, а в почтовой системе.

Когда Аделаиде исполнилось четырнадцать, куст за домом зацвёл.

Это случилось в ночь весеннего равноденствия, и цветы были те самые — белые, восковые, с тяжёлыми лепестками, пахнущие землёй и перегноем. Их было семь. Каждый размером с блюдце. Они раскрылись одновременно, в тот момент, когда длина дня сравнялась с длиной ночи, и Берта, вышедшая во двор на шум — хотя шума, строго говоря, не было, — увидела, что дочь стоит перед кустом босиком на мёрзлой земле и плачет.

Берта никогда прежде не видела, чтобы Аделаида плакала.

— Что случилось?

— Он зовёт. Они все зовут. Они хотят выйти, но не могут, потому что наверху всё ещё не прогнило до конца.

Берта стояла рядом с дочерью, и в ней боролись две силы — материнский страх и та крестьянская честность, которая не позволяет отворачиваться от того, что стоит прямо перед тобой, даже если это нечто такое, чего быть не должно. Она обняла дочь, увела в дом, напоила горячим молоком и уложила спать. Цветы к утру опали. Берта собрала их, завернула в тряпицу и, помедлив, положила на чердак, в жестяную коробку из-под леденцов.

На этот раз она не стала выбрасывать.

Гюстав умер в пятьдесят три года, тихо и без драмы — сердце остановилось во сне, осенью, в сезон дождей. Врач сказал, что сердце было изношено, как у человека, который всю жизнь носил что-то слишком тяжёлое. Берта не плакала на похоронах — она считала слёзы расточительством, сродни тому, чтобы лить масло на землю. Аделаиде было девятнадцать. Она стояла у могилы и смотрела не на гроб, а вниз, в землю, с тем выражением сосредоточенного внимания, с каким слушают чужой разговор через стену.

После похорон она сказала матери:

— Отец теперь там, где они. Но он не такой, как они. Он просто рядом.

Берта вскрикнула:

— Замолчи.

И Аделаида замолчала — надолго.

Она устроилась на почту, где сортировала письма и посылки, и работа эта, монотонная и точная, видимо, подходила ей: она обращалась с чужой корреспонденцией бережно, как с семенами, и ни одно письмо, прошедшее через её руки, не потерялось и не задержалось. Она снимала комнату в городе, приезжала к матери по воскресеньям, ела суп, помогала в огороде и ни разу не подходила к кусту — хотя куст, надо заметить, тянулся к ней. Это заметила Берта: ветви его всегда были повёрнуты в ту сторону, где находилась Аделаида, как подсолнухи поворачиваются за солнцем.

Берта старела. Дом ветшал. Крыша снова начала протекать, на этот раз в шести местах. Сырость в стенах стала такой, что обои отходили целыми полосами, обнажая штукатурку, по которой шли тёмно-зелёные разводы — не плесень, нет: что-то более упорядоченное, почти узорное, напоминающее переплетение корней или жилки на изнанке листа. Берта не обращала на них внимания. У неё были другие заботы — ревматизм, одиночество, дорожающий хлеб.

Перпетуя к тому времени давно умерла — утонула в собственном колодце при невыясненных обстоятельствах, и кантон лишился главного источника сплетен, так что о подземном старике помнили уже только самые пожилые, да и те путали подробности. Кто-то говорил, что старик был великаном, кто-то — что карликом. Кто-то утверждал, что он говорил на неизвестном языке, хотя старик, как мы помним, не произнёс ни единого слова. Одна версия гласила, что Берта и Гюстав съели его, — и эта версия, при всей своей абсурдности, пользовалась определённой популярностью, потому что объясняла и размер тыкв, и зелёные глаза Аделаиды, и вообще всё.

Переводчик зверя

В ту зиму я жил на верхнем этаже дома. Хозяйка сдавала мне комнату за три рубля в месяц и право пользования помойным ведром на площадке. Крыша текла, и по стене, от печной трубы до пола, расползалось коричневатое пятно.

Меня наняли переводить книгу французского врача — трактат о нервных болезнях, о соматическом безумии. Автор, некий доктор Б., описывал случаи, когда человек начинал чувствовать в себе присутствие иного существа. Пациенты говорили: во мне кто-то есть, кто-то дышит моими лёгкими, кто-то жуёт моим ртом. Доктор Б. полагал, что это расщепление нервного тока, короткое замыкание в проводке сознания. Но я думал иначе.

Каждую ночь, лёжа на продавленном диване, я слушал, как что-то шевелится у меня за грудиной — не сердце, нет, что-то крупнее, чем сердце, — и это что-то хотело выйти.

Перевод шёл туго. Доктор Б. писал тяжёлым, казённым слогом, и каждую фразу надо было не просто передать, а переложить — как перекладывают из одного тела в другое, сохраняя жизнь. Я работал ночами, при свете тусклой лампы. Кофе у меня не было. Чай был — дешёвый, да еще и заваренный в третий раз.

К середине января я добрался до главы о зоантропии — превращении человека в животное. Доктор Б. приводил показания солдата, вернувшегося из колониальной войны в Алжире. Солдат утверждал, что в пустыне, во время марша, он почувствовал, как в него вошло существо — огромное, тёмное, тяжёлое, — и с тех пор не мог с ним расстаться. Он ел сырое мясо. Он принюхивался к запахам с таким напряжением, что нос у него кровоточил. Ночами он стоял на четвереньках возле койки и выл — не от боли, не от отчаяния, — а потому что выть было необходимо, как необходимо дышать. Доктор Б. диагностировал помешательство, вызванное тропической лихорадкой и болевым шоком. Я перевёл это иначе. Я написал: «Он обнаружил в себе соседа, который жил в нём всегда, но доселе соблюдал приличия».

Мой заказчик — старик Гехт, владелец небольшой типографии на Обводном канале — был человек скрупулёзный. Каждую неделю я приносил ему пачку исписанных листов, и он, не снимая очков, просматривал их, шевеля беззвучно губами. Он платил мало, но платил вовремя.

Однажды — это было в начале февраля, в тот самый день, когда температура упала до двадцати восьми градусов и моя печка отказалась гореть — я встретил женщину. Она стояла у книжной лавки на Владимирском, в собольей шубе, и листала томик, прижимая его к меховому воротнику, — и оттого, что она наклоняла голову, я видел её затылок с двумя родинками, чуть ниже роста волос.

Её звали Дора. Она была женой промышленника — фамилию я забыл, — и занималась тем, чем занимаются жёны промышленников в этом городе: собирала фарфор, посещала лекции, читала книги, которых не понимала, — и всё это с жадностью, от которой рябило в глазах. Жадность её была особого свойства — не вещная, не денежная, а та, которую греки, должно быть, ощущали перед входом в храм: потребность в том, что больше тебя, что раздвинет кости твоего черепа.

Она попросила меня — я не помню, каким образом она узнала, что я переводчик, — прочитать ей несколько страниц из доктора Б., и я прочитал. Мы сидели в её гостиной, в креслах с высокими спинками, обитых зелёным бархатом, и я читал вслух про солдата, который стоял на четвереньках и выл. Она слушала не двигаясь. Лицо её было неподвижно, но что-то в нём изменилось — не выражение, не цвет, а сама структура: словно кости под кожей перестроились, приняв конфигурацию, которой прежде не было. Я подумал тогда — и не отказываюсь от этого подозрения до сих пор, — что она узнала в описании солдата нечто знакомое. Не понаслышке знакомое.

После этого я стал приходить к ней каждую субботу. Я читал ей вслух, она слушала, и между нами установилось молчаливое соглашение: мы не обсуждали прочитанное. Слова, покинув мои губы, повисали в зелёном бархатном воздухе гостиной, как чучела, — и мы оба смотрели на них, как на препарированных птиц, сохранивших форму полёта, но утративших всё прочее.

Муж её, когда появлялся, был вежливым и отсутствующим. Он смотрел сквозь меня, как смотрят через стекло, за которым происходит нечто заслуживающее внимания, — но не на само стекло. Однажды, уходя, он оставил на столике у двери перчатки — тёмные, из мягкой замши — и я, провожая его взглядом, увидел, что на правой перчатке, в том месте, где должен быть ноготь указательного пальца, кожа была стёрта до дыры.

Я не стал задавать вопросов.

Тем временем перевод доктора Б. подходил к концу. Последняя глава называлась — в моём переводе — «Инкорпорация». Доктор Б. описывал процесс, при котором существо, поселившееся в человеке, начинало не сосуществовать с ним, а замещать его. Позвонок за позвонком, мышца за мышцей, — тело человека перестраивалось под нового обитателя. Доктор Б. приводил анатомические детали: смещение тазовых костей, утолщение фаланг, изменение угла наклона черепа относительно шейных позвонков. Он писал, что пациенты, достигшие этой стадии, утрачивали способность плакать. Слёзы, по мнению доктора, были исключительно человеческим секретом — и первым, от чего отказывалось тело, впускавшее в себя зверя.

Я переводил эту главу в ночь на двадцать второе февраля — в ту самую ночь, когда моя печка, наконец, разгорелась так жарко, что треснула чугунная задвижка и по комнате пополз запах дыма. Я открыл окно. В комнату хлынул мороз. Я стоял у окна, переводя последний абзац, и чувствовал, как что-то за грудиной разворачивается, поднимается, принимает вертикальное положение.

Доктор Б. заканчивал так: «Финальная стадия не зафиксирована ни в одном документированном случае. Можно предположить, что на этой стадии процесс необратим — но подобное предположение выходит за рамки медицинской этики и остаётся, по необходимости, в области спекуляции».

Я перевёл иначе. Я написал: «Финальная стадия не зафиксирована, поскольку наблюдать её уже некому».

Я отложил перо. Мороз стоял у окна, как гость, ожидающий приглашения. В соседнем доме кто-то играл на фортепиано — фальшивя, с настойчивостью, граничащей с безумием, — одну и ту же фразу, снова и снова, не в силах перешагнуть через квинту. Я думал о солдате из Алжира, о том, как он стоял на четвереньках у чужой кровати, — и впервые за всё время перевода задумался не о нём, а о существе, которое в нём жило. Каково ему — тому, другому, — быть запертым в чужом теле десятилетиями, ждать, когда тело наконец сдастся, обмякнет, распахнёт двери?

Я подумал о Доре. О том, как она слушала мой перевод, не двигаясь, — и о двух родинках на её затылке, которые были глазами, — и о том, что, может быть, она в описании солдата того, кто жил в ней, — того, кто жил во всех нас, — того, кого доктор Б. не осмелился назвать, потому что для этого имени нет медицинского термина.

Я закрыл тетрадь. Печка трещала, мороз стоял у окна, фортепианная фраза всё не могла перешагнуть через квинту. За грудиной моей что-то шевельнулось — не сердце, нет, что-то крупнее, — и легло, свернувшись, и замерло, и я почувствовал его тепло — древнее, нелюдское тепло, — и мне стало хорошо.

Я отнёс готовый перевод Гехту в четверг, когда над Обводным каналом стоял туман густотой, какой не бывает даже в этих краях, — туман, который не столько окутывал предметы, сколько замещал их. Дома не было видно. Было видно только туман, и он был всем.

Гехт принял тетради, не снимая очков, и, как обычно, начал листать, шевеля губами. Но на этот раз он остановился на последней странице — той, где я отступил от оригинала, — и задержался на ней долго. Потом снял очки. Без них лицо его стало иным — моложе, мягче, почти детским, — и от этой перемены он сам, казалось, смутился.

— Вы не перевели, — сказал он.

— Я перевел.

— Вы изменили.

— Точнее.

Он посмотрел на меня — долго, оценивающе, — и потом сказал нечто, чего я не ждал.

— Вы знали кого-нибудь из таких людей?

Я не ответил. Он не повторил вопроса. Он достал из ящика стола деньги — аккуратную пачку, перетянутую резинкой, — и отсчитал ровно столько, сколько полагалось, не больше и не меньше, и я подумал тогда, что старик Гехт, должно быть, всю жизнь платил людям ровно столько, сколько они заслуживали, — ни копейкой больше, — и в этом была не скупость, а какое-то жёсткое, почти хирургическое уважение к справедливости, которой он придерживался, как придерживаются веры, — не любя её, но и не смея отступить.

Я ушёл из типографии и не пошёл домой. Я пошёл к Доре — не в субботу, как обычно, а в четверг, без приглашения, без предупреждения. Я знал, что это нельзя. Я знал, что она не ждёт. Но что-то во мне — не я сам, а то другое, то, что жило за грудиной, — подталкивало меня вперёд с такой силой, что я шёл, не чувствуя ног, как плывёт человек, унесённый течением, когда уже поздно грести и остаётся лишь следить за тем, как мимо проплывают берега.

Дом её стоял на Малой Морской — каменный, двухэтажный, с мезонином, обвитым мёртвым плющом, который к зиме превратился в чёрную сетку, наложенную на стену, как татуировка на старческой коже. Дверь открыла горничная — молчаливая, круглая, с лицом, на котором не было написано ничего, кроме привычки подчиняться. Она проводила меня в гостиную и ушла, не спросив имени.

Дора сидела в том же кресле, что и всегда, — с высокой зелёной спинкой, — но кресло, казалось, поглотило её: она осела в нём, уменьшилась, и платье её, серое, шерстяное, с высоким воротником, смялось вокруг тела, как шкура, которую сняли, но не досняли.

— Вы пришли не в субботу, — сказала она.

— Я закончил перевод.

— И принесли его мне?

— Нет. Я принёс себя.

Она не ответила. Она смотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на вещь, которую долго искали.

Я сел напротив и стал рассказывать ей о последней главе, пересказывая своими словами, — и пока я говорил, я чувствовал, как за грудиной моей поднимается то самое существо, то крупное, тёплое, древнее, — и оно слушало вместе со мной, оно слушало меня изнутри, как слушает старший брат младшего, — с терпением, с привычкой, с той особой нежностью, которая возможна лишь между существами, связанными одной кровью.

Когда я кончил, Дора встала. Она подошла к окну — низкому, с мутным стеклом, — и долго смотрела на улицу, на туман, на прохожих, которых не было видно. Потом она обернулась, и я увидел, что лицо её изменилось — не выражение, не цвет, а сама структура, — точно так же, как в тот первый раз, когда я читал ей про алжирского солдата. Кости под кожей перестроились, приняв конфигурацию, которой прежде не было. И в этот раз я разглядел эту конфигурацию отчётливо: скулы раздвинулись, лоб стал шире, челюсть выступила вперёд, — и на долю секунды — не больше — передо мной стояла не женщина, а нечто иное, нечто, что смотрело на меня из-под её лица, как смотрит из-под маски тот, кто надел маску не ради обмана, а ради защиты.

— Мой муж, — сказала Дора, — тоже переводил.

— С какого языка?

— Ни с какого. Он переводил себя. Каждый день, каждый час. Он перекладывал себя из одного состояния в другое — из мужа в промышленника, из промышленника в гражданина, из гражданина в молитвенника, — и каждый раз терял слой, как теряют кожу при ожоге. К утру воскресенья от него оставалась одна нервная ткань — обнажённая, беззащитная, болезненно чувствительная. И тогда он надевал перчатки.

Я вспомнил правую перчатку — стёртую до дыры в том месте, где приходится ноготь указательного пальца.

— Он точил о них когти, — сказал я.

— Нет. Он отращивал их.

Она сказала это спокойно, без дрожи, без надрыва, — как сообщают расписание поездов, — и в этом спокойствии было нечто более страшное, чем любая истерика. Потому что истерика — это крик живого человека, а её спокойствие было криком человека, который давно уже перестал кричать, — не потому что ему не больно, а потому что он обнаружил: крик не помогает.

— Он знает, — продолжила она, — что вы ходите сюда по субботам. Он не возражает. Он считает, что это полезно — для меня. Он говорит: пусть слушает, пусть привыкает к чужому голосу, — потому что однажды чужой голос станет её собственным, и тогда она поймёт.

— Поймёт что?

— Что происходит.

Я хотел спросить, что именно происходит, но не спросил. Потому что в тот момент — именно в тот момент, — когда я набрал воздух в лёгкие, чтобы произнести вопрос, — за моей грудиной развернулось то существо, и оно не просто шевельнулось, а встало, поднялось, выпрямилось, — и я почувствовал его рост, его вес, его дыхание, — и оно было больше меня, оно было старше меня, оно было мною в той степени, в какой река принадлежит руслу, которое она сама же и промыла.

Дoра увидела это. Я не знаю, каким образом — может быть, по моим глазам, может быть, по тому, как я стоял, — но она увидела, и лицо её стало вдруг абсолютно гладким, как у младенца, как у того, кто ещё не родился.