Аназикарба

Она отдала шкатулку и ушла, не дожидаясь ответа.

Вирджиния поставила её на стол. Крышка открылась легко, без скрипа.

Внутри лежала небольшая фигурка из воска.

Не завершённая. Без лица. Только изгиб плеча, намёк на ладонь, лежащую на колене, и линия спины, уходящая в необработанную массу. Рядом — серебряный напёрсток, стёртый до матовости. С внутренней стороны темнел отпечаток чужого пальца, давно остывший.

Она взяла напёрсток.

Он наделся на средний палец плотно, будто ждал именно её.

Воск она трогать не стала. Только смотрела. Он не был похож ни на куклу из галереи, ни на заказную фигурку, ни на вещь, предназначенную для витрины. В нём было что-то остановленное на полпути — не слабость, а отказ притворяться завершённым.

Вирджиния села у окна.

Свет падал косо, рассеиваясь на пыльном стекле. Город за стеной жил своим ритмом: тележка гремела по брусчатке, где-то хлопали ставни, голос торговца выкрикивал цену на апельсины. Слова теряли смысл, превращались в звук, в фон, в ткань дня.

Она долго смотрела на восковую фигуру.

На похоронах они плакали не по нему, думала она. Они плакали по нарушенному порядку, по витрине, которая больше не будет обновляться, по отражению собственной хрупкости, которое он невольно держал перед ними.

Она плакала по другому.

По тому, как незнакомый человек на мгновение коснулся запястья и ничего не потребовал.

Вечером она зажгла свечу.

Чтобы смотреть, как пламя двигается по восковой фигуре. Свет не столько освещал её, сколько обводил контуры. Тень не скрывала форму — она проявляла её.

Вирджиния взяла иглу. Вдела чёрный шёлк. Не чтобы шить, а чтобы проверить, как звучит напряжение.

Она потянула.

Нить отозвалась почти неслышным звуком. Ещё немного — и она бы лопнула.

Вирджиния остановилась.

Некоторые вещи не нужно затягивать. Некоторые вещи нужно просто держать, пока они сами не найдут своё место.

Ночь темнела. Свеча оплывала. Воск стекал, застывал, менял очертания. У основания фигурки появилась маленькая лужица. Она твердела медленно, принимая случайную форму — произвольно возникшую от тепла и времени.

Вспомнились куклы в галерее, одетые в десятилетия чужой печали.

Вспомнились гости в зале, разыгрывающие скорбь, как пьесу, где каждый знает свою реплику, но никто не верит в текст.

Вспомнился Элио, сказавший: «Вы хорошая».

Она не знала, что он хотел этим сказать.

Смысл не всегда приходит как ответ. Иногда достаточно предмета в кармане, напоминающего, что ты несёшь что-то своё.

Она сняла напёрсток и положила его на подоконник.

Где-то далеко ударили в колокол.

Вирджиния закрыла глаза.

Подвал господина Ликуреску

В тот год, когда река Олт поднялась так высоко, что затопила нижние улицы Сибиу и рыбы плавали в подвалах аптеки Зилбермана, — в тот самый год Ион Ликуреску перестал спать.

Не то чтобы совсем — он впадал в некое оцепенение на рассвете, минут на сорок, но это был не сон, а что-то похожее на провал в яму. Он выходил из этого состояния с ощущением, будто кто-то только что стоял у кровати, но не успел уйти, а просто перестал быть видимым.

Ликуреску было шестьдесят три года. Он владел усадьбой в семи километрах от города, на возвышенности, откуда в ясные дни можно было различить колокольню лютеранской церкви. Усадьбу эту он получил от отца, а тот — от деда, который, по семейному преданию, выиграл её в карты у венгерского барона, причём барон застрелился не из-за проигрыша, а из-за того, что во время игры Ликуреску-старший сказал ему нечто такое, чего барон не смог вынести. Что именно было сказано — никто не знал, но в семье считалось, что дед обладал даром произносить слова, которые действовали на людей физически, как ожог или удар.

Ион унаследовал этот дар лишь отчасти. Он не мог убивать словами, но умел вызывать у собеседника такое замешательство, что тот забывал, зачем пришёл, а иногда и собственное имя. Управляющий его Думитру Пэтрашку — мелкий человек, — говорил жене: «Когда господин смотрит на тебя и молчит, я предпочитаю, чтобы он кричал. Крик — это понятно. А молчание у него — как рука, которая шарит у тебя внутри».

Пэтрашку служил при усадьбе уже тридцать один год. Он пережил трёх жён Ликуреску — первая умерла при родах, вторая сбежала в Бухарест с офицером, третья просто угасла, как свеча в комнате без окон, — и видел вещи, о которых предпочитал не рассказывать даже на исповеди. Священник отец Николае однажды спросил его прямо: «Что он там делает, в подвале?» — и Пэтрашку ответил: «Читает». Это была правда, но такая маленькая её часть, что она воспринималась как ложь.

Ликуреску действительно читал. У него была коллекция рукописей, приобретённых на протяжении тридцати лет у разных людей — у разорившегося немецкого аптекаря из Брашова, у вдовы греческого монаха, у цыгана, который утверждал, что нашёл свиток в дупле дуба. Рукописи были на латыни, на старославянском, на языке, которого Пэтрашку не мог опознать и который выглядел так, словно буквы корчились от боли. Ликуреску спускался в подвал после ужина и поднимался перед рассветом. Пэтрашку оставлял ему на верхней ступеньке поднос с кувшином сливовой ракии и куском овечьего сыра. Иногда поднос оставался нетронутым. Иногда кувшин был пуст, а сыр раскрошен, словно его не ели, а мяли в пальцах.

Потом появилась Флоаря.

Никто не знал, откуда она взялась. В один из октябрьских вечеров Пэтрашку вышел запереть ворота и увидел, что на скамье у колодца сидит женщина. Не молодая и не старая — возраст скользил по её лицу, не задерживаясь. Волосы чёрные, тяжёлые, сплетённые в косу, переброшенную через левое плечо. Глаза — Пэтрашку потом пытался описать их жене и не мог, говорил только, что они были «как у козы, только не козьи». Она не шевелилась, и на ней не было росы, хотя вечерний туман уже оседал на всём — на перилах, на крышке колодца, на собачьей шерсти.

— Вы к кому? — спросил Пэтрашку.

— Он знает, — ответила она.

Пэтрашку хотел сказать что-то ещё, но тут на крыльцо вышел Ликуреску — сам, без зова, чего никогда не делал по вечерам, — и посмотрел на неё. Пэтрашку ожидал увидеть его удивление, но увидел такой взгляд... Не радостный, нет. С таким взглядом человек смотрит на долг, который наконец пришли взыскать.

— Приготовь комнату в восточном крыле, — сказал Ликуреску, не отводя от неё взгляда.

— Какую именно, господин?

— Ту, что без окон.

Пэтрашку приготовил. Застелил постель, принёс воду и полотенце. Флоаря прошла мимо него по коридору, и он почувствовал запах — не благовоний, не пота, а чего-то растительного, терпкого, как можжевеловая смола, смешанная с чем-то горьким, чему он не знал названия.

Она жила в усадьбе три месяца. За это время Пэтрашку ни разу не видел, чтобы она ела. Он ставил еду под дверь — тарелка возвращалась пустой, но он не верил, что это она её опустошала. Однажды он подсмотрел через щель — тарелка стояла на полу, и по ней деловито сновали муравьи, хотя зимой муравьёв быть не могло. Флоаря сидела на кровати, неподвижная, с закрытыми глазами, и её губы двигались, произнося что-то без звука.

Ликуреску изменился. Он больше не спускался в подвал. Рукописи лежали нетронутые. Он проводил вечера с Флоарей в комнате без окон, и оттуда не доносилось ни звука. Пэтрашку прикладывал ухо к двери — ничего. Ни разговоров, ни шагов, ни скрипа кровати. Один раз — только один — он услышал нечто: ритмичное низкое у-у-у-у, как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю огромного стеклянного сосуда. От этого звука у Пэтрашку заныли зубы, все сразу, и он отшатнулся.

А потом в усадьбу пришла Сорина.

Её привёл цыган по имени Лэкэтуш, который поставлял Ликуреску лошадей. Лэкэтуш сказал: «Она моя племянница, ей негде жить, может, господину нужна служанка». Ликуреску посмотрел на Сорину — и Пэтрашку увидел, как зрачки хозяина расширились. Сорине было лет двадцать пять. У неё была кожа цвета гречишного мёда, и она двигалась так, будто воздух вокруг неё был чуть более плотным, чем вокруг остальных людей, — каждое движение было замедленным и оттого казалось значительным, как жест в церковной службе.

— Пусть остаётся, — сказал Ликуреску.

Лэкэтуш получил деньги и ушёл, и Пэтрашку заметил, что цыган, уходя, ни разу не обернулся — шёл быстро, сутулясь, как человек, который сбросил ношу и боится, что его заставят поднять её снова.

С этого дня усадьба стала похожа на организм, в котором поселились два несовместимых паразита. Флоаря и Сорина не разговаривали друг с другом. Они вообще не встречались — когда одна выходила в коридор, другая была в комнате, и наоборот, как если бы между ними действовал какой-то закон взаимного отталкивания. Но Пэтрашку чувствовал напряжение — оно было в стенах, в воздухе, в том, как потрескивала штукатурка по ночам, словно дом пытался расшириться, чтобы вместить то, что в нём происходило.

Ликуреску проводил дни с Сориной. Они гуляли по саду, несмотря на январский холод, и Пэтрашку видел из окна, как хозяин, в своей медвежьей шубе, шёл рядом с цыганкой, одетой лишь в лёгкое платье и шаль, и пар поднимался только от его дыхания — её рот оставался закрытым, и она не дышала. Или дышала так неглубоко, что мороз не мог это обнаружить.

Ночами Ликуреску возвращался к Флоаре. Пэтрашку знал это по звуку шагов — хозяин шёл в восточное крыло тяжело, как человек, идущий против ветра.

В феврале Пэтрашку нашёл дохлую лису у порога Сорининой комнаты. Горло у лисы было сдавлено, но не зубами — следов укуса не было. Выглядело так, словно горло стянули верёвкой, только верёвки тоже не было. На следующее утро — ещё одну, на этот раз у колодца. Потом — ворону на подоконнике, с головой, повёрнутой на сто восемьдесят градусов. Собаки перестали лаять. Они лежали в конуре, прижав уши, и скулили тихо, монотонно.

Однажды ночью Пэтрашку проснулся от крика. Не женского — мужского. Кричал Ликуреску, и крик этот был такой, какого Пэтрашку не слышал за тридцать один год службы: не крик боли и не крик страха, а вопль, который, казалось, человеческое горло не могло издать.

Пэтрашку не пошёл. Он лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка, и слушал, как крик перешёл в хрип, хрип — в бормотание, а бормотание — в то самое стеклянное у-у-у-у, от которого ныли зубы. Потом стало тихо. Потом что-то тяжёлое волокли по каменному полу восточного крыла.

Утром Пэтрашку увидел Ликуреску в саду. Хозяин копал. Земля была мёрзлая, лопата с трудом входила, и Ликуреску бил по ней ногой, и лицо у него было белое, абсолютно белое, как фарфоровая тарелка, с которой соскоблили рисунок. Рядом лежало что-то завёрнутое в скатерть. Пэтрашку узнал скатерть — она была из восточного крыла, льняная, с вышитыми виноградными гроздьями.

— Господин... — начал Пэтрашку.

— Молчи, — сказал Ликуреску, не поднимая головы, — и забудь.

Пэтрашку не забыл. Но молчал — шестнадцать лет, до самой смерти Ликуреску, который умер в своей постели зимой, в три часа ночи, и когда Пэтрашку вошёл в спальню утром, лицо покойника выражало не ужас и не покой, а сосредоточенность, как у человека, который пытается вспомнить что-то очень важное.

После похорон Пэтрашку рассказал всё отцу Николае. Священник слушал, не перебивая, потом перекрестился и спросил:

— А вторая? Флоаря? Она ушла?

— Я не знаю, — сказал Пэтрашку. — Я так и не узнал, уходила ли она вообще.

Люсьен Фурнье

Гастон Вердье ждал. Каждый вечер он ждал этого, не погаснет ли свет раньше, чем придёт гость. Но гость пришёл рано, ещё при свете, хотя и за полчаса до назначенного времени, и сейчас сидел в кресле у окна, подперев подбородок кулаком, и смотрел, как по стеклу скользят капли дождя.

Гастон знал этого молодого человека, Тома Бремона, по переписке. Том писал, что хочет написать книгу о людях, которые всю жизнь прожили в одной точке. Гастон согласился рассказать ему свою историю, потому что история была единственным, что у него осталось в собственности.

Он сказал: «Я расскажу вам всё. Но сначала поймите: я расскажу вам не жизнь, а расхождение двух жизней. Одну из них прожил я, другую прожил человек, которого я выдумал. И вот что странно, выдуманный оказался честнее».

Он помолчал, поднося к губам рюмку с коньяком.

Гастон родился в семье сапожника. Отец его был малорослым, с тихим, настойчивым голосом, который звучал так, будто говорил не с тобой, а куда-то в стену, в надежде, что стена ответит лучше. Мать шила, она шила всё, от носков до штор, и в этом шитье был какой-то безнадёжный порядок, от которого Гастон, уже взрослея, стремился бежать. Он бежал в ломбард, в подсобку торговца тканями, потом к кому-то поважнее, потом к кому-то ещё поважнее. К тридцати годам он владел магазином тканей на рю де Риволи, не дворцом, но вполне приличным зданием с тяжёлыми шторами и подсвечниками.

Он женился на Элен де Монморанси, красивой, холодной, с голосом, будто произносящей слова сквозь тонкое стекло. Она родила двоих сыновей, которые выросли и уехали, и Гастон давно уже не считал себя членом семьи. Жизнь его была устроена, как хороший дом, каждая комната на месте, каждая комната нужна, но ни в одной из них не было тепла.

А потом он нашёл не Монморанси. Он нашёл улицу Сен-Медар, узкую, замысловато изогнутую. Там, на первом этаже жила Маргерит Шовен, дочь бывшего часовщика, сама шившая кружево для торговых домов. В квартире была одна комната с углом для кухни. Маргерит читала без очков, склоняя книгу близко к глазам, и читала вслух, прижимая пальцы к губам, когда попадалась страница, которая её трогала.

Гастон пришёл туда первый раз по делу, в доме сломалась канализация, и он пришел осмотреть повреждения. Маргерит открыла дверь в ночной рубашке, с волосами, собранными в узел, и с лицом, которое было не красивым. Глаза серо-зелёные, с россыпью веснушек у переносицы, и в них было то, чего Гастон не встречал ни в одном из зеркал своей жизни: спокойствие. Не равнодушие, именно спокойствие, как у реки, которая знает, куда течёт.

Он не влюбился в тот же день. Но ушёл и вернулся на следующий, под предлогом осмотра утечки воды. И на третий. И на четвёртый. Каждый раз он приносил что-то: булку, пучок зелени, разок дешёвое ожерелье, увидев которое Маргерит засмеялась и спрятала его в карман фартука. Она не спрашивала, зачем он приходит. Она просто ставила перед ним тарелку и слушала, как он говорит о тканях и квартирах и о том, как течёт Сена осенью. Она слушала так, будто каждое его слово было зерном, которое она бросала в землю.

Гастон сказал Тому: «Вы спросите, отчего я не представился сразу. Я объясню. Элен знала каждый мой шаг. Она знала расписание моих дней, знала, какой у меня вес, знала, какой у меня размер обуви. Если бы я пришёл к Маргерит как Гастон Вердье, она бы сразу поняла, кто я. Не тот человек, которого подпускают близко, а тот, которого она видела на карточках благотворительных приёмов, в газетах, в длинных чёрных каретах. Она бы отвернулась, не из высокомерия, нет. Просто у Маргерит было чутьё, и она бы знала, что с богатым мужчиной приходит не та жизнь, которую он обещает».

Он придумал Люсьена Фурнье, торгового агента из магазина тканей, живущего на четвёртом этаже на улице Сюльпис, разведённого, скромного, с лицом, которое легко терялось в толпе. Гастон учился ходить иначе, чуть ссутулившись, с опущенной головой. Учился говорить тише, растянуто, с паузами, как будто слова давались ему с трудом. И однажды он пришёл к Маргерит уже не как Гастон, а как Люсьен, и она усмехнулась и сказала: «Ну наконец. Я вас ждала».

Он так и не понял, видела ли она сквозь него. Возможно, в ней просто было чутьё, или просто скромный человек радуется, когда к нему относятся просто.

Том молчал. За окном перестал идти дождь, и улица засветилась влажным жёлтым светом фонарей. Гастон поставил рюмку на стол и продолжал.

Люсьен Фурнье ходил к Маргерит каждую среду. Иногда и по воскресеньям. Он приносил ей книги, дешёвые, пиратские, в мягких переплётах, и они читали их вдвоём, и Маргерит комментировала строки, и Люсьен слушал, и чувствовал, что слушает не так, как слушал Гастон. Люсьен слушал всем телом: поворачивался к ней, наклонялся, подрагивал усами. Маргерит говорила, что Люсьен добрый, странный человек, который понимает книги лучше, чем те, кто их написал.

Они не спали вместе три года. Не потому, что Маргерит была скромна, она была ровно такой, какой была, а потому, что Люсьен не мог. Каждый раз, когда они оказывались рядом, он чувствовал, что Люсьен это ложь, а ложь не может коснуться того, что настоящее. Он целовал её руки, брал её лицо в ладони и думал о том, как странно устроен мир: он, Гастон Вердье, владелец целого квартала, не мог прикоснуться к женщине, которая шила кружево за пятьсот франков в месяц, пока не перестал быть собой и не стал кем-то другим.

Том спросил: «И вы стали для неё кем-то настоящим?»

Гастон ответил: «Люсьен стал для неё единственным мужчиной, который приходил не за чем-то. Гастон приходил к ней по средам. Гастон ничего не хотел. Гастон просто сидел и слушал. И Маргерит, она ведь таких не встречала. Она привыкла, что мужчины приходят за кружевом, или за телом, или за деньгами. А он за ничем. И потому он стал всем».

Он замолчал и налил себе ещё коньяка. Рюмка дрожала в руке, и Гастон смотрел на свои пальцы с таким вниманием, будто видел их впервые.

Гастон продолжал: «Вечером, когда я пришёл, Маргерит стояла у плиты и варила суп. Она посмотрела на меня, на Гастона, в костюме, с руками, которые не умели ничего, кроме как подписывать документы, и сказала: "Люсьен болен?" Я кивнул. Она не спросила, что случилось, и я не объяснил. Мы ели суп в тишине, и за окном шумел Сен-Медар, и фонарь на углу мигал, и в этом мигании было что-то безнадёжное и равномерное, как всё, что длится слишком долго».

Том записывал быстро, короткими фразами, и Гастону казалось, что каждое слово, попадая на бумагу, теряет что-то, как рыба, вытащенная из воды, теряет что-то, даже если её ещё не убили.

Том поднял глаза: «Почему вы не рассказали ей?»

Гастон ответил: «Рассказать ей, что я живу в доме, который стоит больше, чем вся улица Сен-Медар, где она родилась и умрёт? Рассказать, что каждую среду Люсьен Фурнье снимал номер в гостинице на Сен-Жермен, переодевался и ехал на другой конец Парижа, чтобы быть рядом с женщиной, которая шьёт кружево? Она бы не поняла. Не потому что глупа, она бы поняла слишком хорошо. Она бы поняла, что всё, что между нами, это постановка, и что даже то, что казалось честным, было спланировано ещё до того, как я постучал в её дверь».

Том сказал: «А может быть, и это было честно. Может быть, Люсьен был честнее, чем Гастон. Может быть, тот факт, что он не существовал, это и было единственное чистое, что между вами».

Гастон посмотрел на Тома так, будто услышал то, на что не имел права. Потом медленно снял очки, протёр их платком, надел обратно, и мир, видимо, стал чётче.

Он сказал тихо: «Вы не понимаете. Люсьен не был маской. Маска это когда надеваешь что-то поверх настоящего лица. А я не могу сказать, что у Люсьена было другое лицо. У Люсьена не было лица. Он был отношением. Он существовал только в тот момент, когда я сидел напротив Маргерит и слушал, как она говорит о буквах, о супе, о страхе перед зимой. Вне этого Люсьена не было. И я не знаю, кто из нас двоих, Гастон или Люсьен, был более честен. Гастон вёл счёт. Люсьен не вёл ничего».

За окном вспыхнул фонарь, хотя было ещё не совсем темно. Маргерит умерла зимой, тихо, во сне, с расчёской в руке. Гастон узнал из письма её племянницы, которое пришло на его настоящее имя, и он три дня не мог ничего есть.

Гастон продолжал: «Я поехал к ней на Сен-Медар. Поднялся по лестнице, постучал. Открыла племянница. Она дала мне шкатулку. В ней кружево, которое Маргерит не успела закончить, и фотография. На фотографии Люсьен. Её Люсьен. Она сохранила».

Он продолжил: «Она написала мне на обороте: "Il ;tait doux". Он был мягким. Он не существует. Но он был мягким».

Гастон встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, трамваи, голоса, далёкий звук баяна из какого-то кафе.

Он обернулся к Тому: «Вот что я хотел вам сказать. Не то, что я хитрил. Не то, что я любил. А то, что я до сих пор не знаю, в чём состояло моё преступление. Я не украл деньги. Я не обманул государство. Я просто стал другим человеком рядом с женщиной, которая этого заслуживала. И если это грех, то это грех, для которого нет названия ни на одном языке».

Том закрыл блокнот.

Гастон провёл два дня после приезда Тома в состоянии, которое не умел определить. Не скука, нет, скука была ему знакома, как старая хромота. Скорее ощущение, что комната, в которой он жил сорок лет, стала чуть шире. Или чуть более пустой.

Он ходил по дому с нетерпеливой, рассеянной энергией. Переставил вазу на буфете, она стояла там со времён Элен. Разжёг камин днём, хотя на улице стояла мягкая осень. Нашёл в ящике конверт, в котором Том оставил свой адрес, нацарапанный карандашом, крупным, неровным почерком.

На третий день Гастон написал ему три сухих абзаца, поблагодарил за визит и предложил встретиться через месяц. Подпись: Gaston Verdier.

Но потом он стал думать о том, что Том записывал. Каждый вечер после ужина, минестроне из консервированной фасоли и сухого белого вина, которое он пил из стакана, потому что бокалы напоминали ему Элен, Гастон садился в кресло и представлял, что именно записал Том.

Том ответил коротко: «Жду встречи. Рукопись почти готова».

Гастон перечитал трижды. Он понял, что боится не Тома, а того, что Том уже видит его яснее, чем он видит себя.

Он позвонил сам: «Мистер Бремон, я хотел бы прочитать рукопись. До встречи».

Том помолчал четыре секунды. Потом сказал: «Приезжайте. Но предупреждаю, вы не узнаете себя».

Они встретились в кафе на улице Сен-Бенуа. Том заказал абсент. Гастон сказал: «Вы написали про Маргерит». «Да». «Про Люсьена». «Да». «И обо мне».

Том ответил: «Я написал о человеке, который создал для себя другого человека и полюбил его больше, чем себя. Это были не вы. Но это была ваша история».

Том прислал рукопись через две недели. Гастон читал всю ночь. В рукописи был сделан выбор, и выбор этот был другим.

Том написал, что Маргерит полюбила Люсьена за то, что он приходил.

Рано утром Гастон позвонил: «Меня зовут Гастон Вердье. Я никогда не был Люсьеном Фурнье. Но я хочу, чтобы вы написали, что я был».

Том ответил: «Но вы были». И повесил трубку.

Книга пришла в ноябре. Курьер принёс небольшую картонную коробку.

Гастон открыл титульный лист. Там стояло:

Люсьен Фурнье

Роман

Том Бремон

Ни фамилии Гастона. Ни его имени.

Том начал с марта тысяча девятьсот тридцать второго года. С запаха свежего хлеба, который приносила Маргерит. У человека за столом были серые глаза и седые волосы, он походил на учителя, на старого часовщика. Он слушал, как Маргерит рассказывает о букве шин, которая молчит, но помнит всё.

Том не написал ни слова о деньгах. Не написал о магазине на рю де Риволи. Не написал об Элен. Не написал о сыновьях, которые уехали. Не написал о подлеце-сутенёре, о поездках в Гонконг, о войне, о мёртвом городе, в котором Гастон ходил по улицам с портфелем, полным страховых полисов, и считал, что делает что-то важное. Он написал о средах. О том, как Люсьен приходил, снимал обувь у порога, садился за стол, и Маргерит ставила перед ним тарелку, и они ели. И потом Люсьен брал книгу из сумки и читал вслух, и Маргерит слушала, прижав пальцы к губам.

Через сто двадцать страниц Гастон дошёл до места, где было написано одно предложение: «Утром она не встала. Расчёска лежала на полу рядом с кроватью. Люсьен приходил каждый день, пока не перестал приходить».

На последней странице курсивом стояло: «Тому, кого я выдумал, и от которого ничего не осталось, кроме имени».

Гастон снял пиджак. Сел в кресло у окна. Книга лежала раскрытой, страница с посвящением была прижата кофейной чашкой, и ветер из приоткрытого окна приподнял ещё одну страницу. Гастон не пошевелился. Он ждал, пока лист перевернётся сам, как будто ответ придёт не от него, а от воздуха, от движения, от чего-то, что находится между строками и не принадлежит никому.