Аназикарба

— Вот оно, — сказала она.

— Что?

— Переводчик.

Она подошла ближе. Она стояла надо мной — я сидел, она стояла — и смотрела мне в лицо, и я видел, как в её зрачках, в чёрных глубинах этих кругов, шевелится нечто — не отражение, не свет, — а живое, подвижное, самостоятельное, — и это нечто смотрело мне в глаза, и оно не было ею, и оно не было мной, и оно не было третьим, — оно было тем, что между, — тем, что возникает, когда два существа, в которых поселился зверь, оказываются рядом, — не зверь каждого из них, а зверь обоих, — общий, — порождённый сближением, как искра порождается трением.

Мы стояли так — не знаю сколько. Минуту, может быть, десять. Туман за окном оставался. Фортепиано где-то вдалеке всё ещё долбило одну и ту же фразу, всё ещё не могло перешагнуть через квинту, — и я вдруг понял, что пианист не фальшивит и не ошибается, — он намеренно застревает, он не даёт фразе завершиться, потому что завершение — это смерть мелодии, и он держит её на краю, на пороге, — и в этом удержании, в этом бесконечном, невозможном удержании, — и есть музыка.

Дора отвернулась первой. Она вернулась к креслу, села, сложила руки на коленях — аккуратно, симметрично, как складывают руки перед операцией.

— Приходите в субботу, — сказала она. — Муж хочет с вами познакомиться.

Я вышел из дома на Малой Морской и зашагал по пустой улице, и туман обволакивал меня, и я шёл, не чувствуя ног, — и за грудиной моей существо лежало, свернувшись, и дышало, и было мне тепло.

На углу я остановился. В витрине мясной лавки висел туша — разрубленная, распятая на крюках, — и в ней, в разрезе, виднелась кость, белая, гладкая, — и я подумал, что когда-то внутри этой кости было нечто живое, нечто, что двигало тушу по полю, что чувствовало ветер и дождь, — и от этого живого не осталось ничего, — кроме кости, — и кость не помнит.

Я пошёл дальше. Дома меня ждала прачечная, мокрые стены, пятно на стене, — и я знал, что сегодня ночью, лёжа на продавленном диване, я буду слушать, как за грудиной моей шевелится то, что больше сердца, — и оно будет расти, и оно будет ждать, — и однажды оно поднимется и выйдет, — и тогда, может быть, фортепианная фраза наконец перешагнёт через квинту, — и мелодия завершится, — и наступит тишина.

Но не сегодня. Сегодня ещё не сегодня.

В субботу я пришёл к Доре. Дверь открыл он сам, а не горничная.

Невысокий. Руки — длинные, чуть ниже колен. Лицо тёмное, как у тех, кто провёл жизнь в цехах, где не бывает солнца, но бывает жар, — и жар этот въедается в кожу, как копоть в кирпич. Пожал руку. Пальцы — сухие, жёсткие, с мозолями на подушечках — не от работы, от привычки сжимать что-то по ночам.

— Фальк, — сказал он.

Повёл в кабинет. Не в гостиную — в кабинет, вниз, на первый этаж, окнами во двор. Книг не было. Были карты — географические, зоологические, анатомические — развешанные на стенах от пола до потолка, и карты эти были исписаны от руки, поверх печатного текста, мелким, угловатым почерком, каким пишут люди, привыкшие делать пометки на полях, — но пометки здесь расползлись, заполнили всё свободное пространство.

Фальк сел за стол. На столе — пусто, кроме стакана с водой и ножа. Нож — перочинный, костяной черенок, лезвие закопчённое.

— Дора говорит, вы переводили трактат о превращениях.

Я кивнул.

— Прочтите мне последнюю страницу.

Я прочёл. Свою версию — не доктора Б. Он слушал, не двигаясь. Руки его лежали на столе, и я видел ногти — тёмные, утолщённые, с загнутыми краями. Не человеческие ногти. Ногти того, кто роет.

Когда я кончил, он взял нож и положил его между нами — не угрожающе, а как кладут предмет, который имеет отношение к делу.

— Врач не додумал, — сказал он. — Он остановился на телесном. Кости, позвонки, фаланги. Он думал, зверь перестраивает тело.

— А вы?

— Тело — последнее. Он начинает с памяти.

Тут он замолчал. За окном во дворе скреблась метла — дворник мел снег, уже серый, спрессованный, — и звук метлы был таким знакомым, таким каждодневным, что я на мгновение забыл, где сижу, — а когда вернулся, Фальк уже говорил другое.

— Вы знаете, что такое зоологическая карта?

— Карта ареалов.

— Нет. Карта того, что осталось. Берёте карту Европы. Обозначаете места, где видели волков двести лет назад. Потом — сто лет назад. Потом — сегодня. Слои накладываются. Волки отступают. И вы видите не карту волков — вы видите карту их исчезновения. Контур потери. Вот это и есть зоологическая карта.

Он взял стакан, отпил.

— С памятью то же самое. Зверь не стирает её — он накладывает свою. Слой за слоем. Вы помните, как ели кашу в детстве. Потом — как ели мясо вчера. Потом — как ели траву, кору, падаль. Слои. И однажды вы не можете вспомнить, какая память ваша, а какая — его.

— Откуда вы знаете?

Он посмотрел на меня — прямо, без уклонения, — и в его зрачках я увидел то же, что видел у Доры: шевелящееся, живое, самостоятельное.

— Я — переводчик, — сказал он. — Такой же, как вы. Только с другого языка.

Дoра вошла. Несла поднос — чай, хлеб, масло, мёд в белой пиале. Поставила. Ушла. Я заметил, что она не смотрит на мужа. Не отвращение — привычка. Как не смотрят на то, что видят изнутри.

— Мне нужен ваш язык, — сказал Фальк.

— Зачем?

— Мне нужно перевести то, что он говорит.

— Кто?

— Тот, кто во мне.

Он встал, подошёл к стене, указал на одну из карт — зоологическую, Кавказ, конец восемнадцатого века. На ней, поверх печатных обозначений, была нарисована фигура — не животное, не человек, а нечто среднее, на четвереньках, с вытянутой мордой и человеческими руками. Рисунок был сделан тушью, мелко, с такой точностью, что я различил каждую шерстинку на загривке.

— Мне нужно перевести его речь, — повторил Фальк. — Он говорит — я слышу. Но не понимаю. Слова — не слова. Это другой лексикон. Вы переводили врача, который описывал такие случаи. Значит, вы знаете этот лексикон.

— Я знаю слова врача. Не зверя.

— Это почти одно и то же.

Я не стал спорить. Я взял хлеб, намазал маслом, откусил. Масло было прогорклое, хлеб чёрствый, — но жевать было приятно, и я жевал, и пока жевал, слушал дворника за окном, — метла скреблась по камню, поскрипывала, — и в этом поскрипывании слышался тот же ритм, что и в фортепианной фразе из моего переулка, — настойчивый, застрявший на пороге.

— Завтра, — сказал я.

— Завтра?

— Я приду завтра. Принесу тетрадь. Буду записывать то, что вы скажете. Без редактирования. Потом — попробую перевести.

Он кивнул. Руки его лежали на коленях, и я видел, как пальцы — медленно, незаметно — сжимаются, вцепляясь в ткань брюк, — и в этом сжатии было не нетерпение, а сила, которую с трудом удерживают.

Я ушёл. На лестнице стояла Дoра. Она протянула мне завёрнутые в газету бутерброды.

— Ешьте по дороге, — сказала она. — Завтра будет трудно.

Я взял свёрток. Наши пальцы соприкоснулись — на мгновение, не дольше, — и я почувствовал в её коже дрожь, не человеческую дрожь, а ту, которой дрожит натянутая струна, — и струна эта была натянута до отказа, и разрыв её была делом ближайших часов, и я знал, что когда она разорвется, звук будет таким, что лопнет стекло.

Я вышел в туман. Бутерброды были с селёдкой. Я ел их на ходу, и туман обволакивал, и за грудиной моей существо лежало, свернувшись, — но уже теснее, уже плотнее, уже ближе к поверхности.

Дома я сел за стол. Достал тетрадь — новую, чистую, в коричневой обложке. Написал на первой странице:

«Перевод с звериного»

И зачеркнул. Написал снова:

«Перевод с того, что было до слов»

И оставил.

На следующий день я пришёл к Фальку с тетрадью. Дора не встретила меня на лестнице. Дверь была открыта.

В кабинете горела одна лампа — на столе, под зелёным абажуром, — и свет её падал узким кругом, захватывая край стола, стакан с водой, нож с костяным черенком, — и всё остальное тонуло в полутьме. Карты на стенах превратились в пятна — бурые, серые, чёрные, — и пятна эти казались живыми, они сдвигались, если смотреть краем глаза.

Фальк сидел. Не за столом — перед столом, на полу, скрестив ноги. Рубашка расстёгнута. На груди — тёмные волосы, и среди волос — шрам, длинный, вертикальный, от яремной впадины до солнечного сплетения. Шрам был старый, белый, втянутый внутрь.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел на единственное кресло — кожаное, с продавленным сиденьем, — и открыл тетрадь. Ручка была с обгрызенным концом. Я взял её и ждал.

— Он говорит через мой затылок, — сказал Фальк. — Я поворачиваюсь спиной — и слышу отчётливее. Не оборачивайтесь. Записывайте.

Он встал, развернулся ко мне спиной, опустился на колени. Я видел его лопатки — под рубашкой они двигались, расходились, сходились, — как лопатки зверя, который собирается рычать.

Он начал.

Не слова. Звук — глухой, гортанный, идущий откуда-то из утробы, — и в этом звуке была структура. Но не человеческая. Как шаги по грязи. Как звук, который издаёт земля, когда в неё вонзают лопату.

Я записывал. Буквы не подходили — ни одна буква не передавала этот звук, — но я записывал, подбирая ближайшие сочетания, и ручка скрипела по бумаге, и бумага рвалась, и я нажимал сильнее, и пальцы у меня немели, и всё же я записывал, — потому что за каждым звуком, за каждым скрипом бумаги, стоял смысл, — не словесный, не мыслительный, — а телесный: мне хотелось есть, мне хотелось бежать, мне хотелось вонзить зубы в что-то тёплое и живое.

Звук прекратился.

Фальк повернулся. Лицо его было мокрым — не от пота, от слёз, — но плакал он не по-человечески: глаза были сухие, слёзы текли из уголков, густые, тягучие, чуть желтоватые.

— Прочтите.

Я посмотрел в тетрадь. То, что я записал, было бессмысленно — сочетания согласных, обрывки слогов, повторяющиеся цепочки, — но, читая вслух, я слышал, как мой голос меняется, грубеет, опускается в горло, — и слова эти, бессмысленные на бумаге, обретали плоть в воздухе, — они были не словами, а следами, — отпечатками лап на влажной глине.

Фальк слушал. Потом сказал:

— Ещё.

Я прочёл снова. И снова. И снова. Каждый раз звук был иным — те же буквы, но иной голос, иное дыхание, — и к третьему прочтению я понял, что читаю не я, — что во мне поднимается то существо, то, что жило за грудиной, — и оно читает моим ртом, и оно знает этот язык, и оно знало его всегда, — задолго до меня, задолго до моего тела, задолго до всего, что я помню.

Фальк поднял руку.

— Хватит.

Я замолчал. Тишина заполнила комнату, как вода заполняет лодку, — и мы сидели в этой тишине, и не двигались, и не дышали, — а если и дышали, то не своими лёгкими.

— Вы слышите его? — спросил Фальк.

— Кого?

— Того, кто читал.

Я не ответил.

— Он сильнее, чем я думал, — сказал Фальк. — Обычно он выходит ночью. Сейчас — день. Значит, ему уже не нужно ждать.

Он встал, подошёл к стене, снял одну из карт — зоологическую, Карпаты, — и перевернул. На обратной стороне был рисунок. Не тушью — кровью, засохшей, коричневой. Рисунок изображал двух существ, стоящих друг напротив друга на задних лапах. Между ними — третье, маленькое, свернувшееся, с человеческим лицом.

— Это — порождение сближения. Не его, не вашего — общее, — сказал Фальк, указав на третье существо.

Я вспомнил Дору, её слова: то, что между. И вспомнил зрачки и понял, что она видела не его зверя и не моего, а того третьего, который рождается в момент сближения, — как искра, как дитя, как звук, который возникает, когда два инструмента играют одну ноту, — и этот звук не принадлежит ни одному из них, он — третьего.

— Вы хотите, чтобы я перевёл его речь, — сказал я.

— Нет. Я хочу, чтобы вы перевели его молчание.

Я не понял. Он увидел, что я не понял, и не стал объяснять. Он взял нож, повернул лезвие к свету, — и в лезвии отразилось моё лицо, — но лицо это было иным, — черты те же, а выражение другое, — выражение того, кто смотрит из-под, — того, кто ждёт.

— Он молчит, когда насыщен, — сказал Фальк. — Когда ему не нужно говорить. Когда он уже здесь — целиком, — ему не нужны слова. Слова — это голод. Молчание — это сытость.

— И что мне переводить?

— Границу. Момент, когда голод кончается и начинается сытость. Там — слом. Там — стык. Там — место, где один язык кончается и начинается другой.

Он положил нож на стол.

— Приходите завтра. И послезавтра. И каждый день, пока не получится.

Я вышел из кабинета. В прихожей стояла Дoра — в шубе, в шапке, с красными от мороза щеками. Она возвращалась откуда-то — из церкви, может, или с рынка, — и в руках у неё был свёрток, и свёрток был мокрый, и из него капало на паркет.

— Он рассказал про молчание? — спросила она.

— Да.

— Не верьте ему. Он не знает, что такое молчание. Он слышит зверя даже тогда, когда зверь молчит.

Она прошла мимо меня, и свёрток зацепил мою руку, — и я почувствовал запах: сырое мясо, кровь. Она несла мясо.

Я вышел на улицу. Снег скрипел под ногами. Я шёл и думал не о Фальке, не о звере, не о молчании, — я думал о мясе. О том, как оно пахнет. О том, каково его трогать. О том, как оно выглядит, когда его разрезают.

И за грудиной моей существо лежало, свернувшись, — и оно было сытое.

На следующий день я не пошёл к Фальку. Я проснулся поздно — солнце уже стояло над крышами — и лежал на диване, не двигаясь, и слушал. За грудиной моей было тихо. Но это та тишина, которая бывает в лесу, когда зверь замер, затаился, — и вы знаете, что он здесь, — но не слышите, — и от этого мурашки ползут по позвоночнику, и хочется бежать, но бежать некуда, потому что зверь — внутри, и бежать можно только от себя, а от себя не убежишь.

Я встал. Печка не горела. Комната была холодной, и стена, от печной трубы до пола, покрылась инеем, и пятно, которое расползалось с осени, теперь скрылось под ним. Я смотрел на это пятно и думал о том, что всё, что гниёт, в конце концов покрывается белым — плесенью, снегом, пеплом, — и белый цвет — это не чистота, а забвение, — и забвение — это замещение одного слоя другим.

Я умылся. Вода из крана была ледяная. Я посмотрел в зеркало. Лицо моё было тем же — нос, рот, глаза, — но что-то в нём сдвинулось. Не черты — расстояние между ними. Лоб стал шире. Челюсть выступила вперёд. Я не стал присматриваться. Я знал, что если присмотрюсь — увижу больше, чем хочу, — и тогда придётся либо признать, либо отвергнуть, — а оба эти пути ведут в одно место: к той точке, где слова кончаются.

Я вышел на улицу. Туман рассеялся. Люди шли, пригнувшись, — не от холода, а от тяжести, которая сверху, — тяжести, которую не видишь, но чувствуешь затылком, — как чувствуют чужой взгляд.

Я шёл к Обводному каналу. К Гехту. Я не знал, зачем иду, — но ноги несли, и я не спорил с ними, — потому что ноги знают лучше, чем голова, — голова помнит слова, а ноги — дороги, — и дороги честнее слов.

Гехт сидел в типографии.

— Вы не приходили вчера, — сказал он.

— Я был занят.

— С Фальком?

Я не ответил. Он снял очки.

— Я знал его отца, — сказал Гехт. — Он тоже переводил. Не книги — себя. Каждый день перекладывал себя из одного состояния в другое. Из рабочего — в хозяина. Из хозяина — в семьянина. Из семьянина — в старика. И каждый раз терял слой. К концу от него осталась одна кожа — да и та была не его.

— Откуда вы знаете?

— Я печатал его переводы.

Он встал, подошёл к стене, снял рамку — под стеклом лежал лист, исписанный мелким, угловатым почерком, — таким же, как на картах в кабинете Фалька.

— Это — его последний перевод, — сказал Гехт. — Он принёс его мне за неделю до смерти. Я не стал печатать. Из-за страха.

Я взял лист. Почерк был неразборчив — буквы сливались, перетекали одна в другую, — и я не мог прочитать ни слова, — но, глядя на эти буквы, я чувствовал, как что-то во мне откликается, — не разум, не память, — а то существо, то, что жило за грудиной, — оно шевелилось, оно тянулось к этим буквам, как тянется к запаху, — и я понял, что буквы эти — не буквы, а следы, — отпечатки лап на бумаге.

— Он умер не своей смертью, — сказал Гехт. — Он умер смертью того, кто в нём жил. Врач написал: остановка сердца. Я видел его тело. Оно было иным — не человеческим. Пальцы — длинные, с загнутыми ногтями. Челюсть — выступающая. Лоб — низкий. Он умер, и зверь вышел, — но вышел не наружу, а внутрь, — глубже, — в кость, в мозг, в ту часть, которая не умирает, — и теперь он здесь, — в этих буквах, — и когда вы читаете их, он смотрит.

Я положил лист на стол. Руки мои не дрожали.

— Зачем вы мне это показали? — спросил я.

— Чтобы вы знали, что будет, — сказал Гехт. — Не чтобы вы остановились. Чтобы вы знали.

Он надел очки.

Я ушёл из типографии.

И пошёл к Доре. Я шёл, и ноги несли, и я не спорил, — потому что спорить было поздно, — и я знал это, — и зверь знал это, — и мы шли вместе, — не рядом, а внутри друг друга, — как два существа, которые давно уже не различаются, — как река и русло, — как кость и костный мозг, — как слово и смысл.

Я вернулся в свою комнату затемно. Лёг, не раздеваясь.

Под утро из соседнего дома снова донеслось фортепиано.

Та же нота.

Тот же осторожный подъём.

Та же квинта.

Я ждал, что пианист, как прежде, остановится на краю и вернётся назад. Но на этот раз мелодия пошла дальше.

Прозвучал последний аккорд.

Потом наступила тишина.

Я знал: перевод завершён.

Не потому, что зверь заговорил.

А потому, что человек наконец замолчал.

Часть II. Право на имя

Бронзовые зеркала

Тот, кого позднее стали звать Саидом-Песочным, явился в городок Эль-Каньявераль в канун лунного затмения. Он не взбирался на стол. Его алтарём служил круг, выложенный из разноцветного песка на площади перед церковью Святого Исидора, колокол которой отбивал время с запинками, словно старый дьякон, забывающий молитву. Вместо змеиного яда он торговал чем-то куда более коварным: ощущением достоверности. Саид был невысок, сутуловат; его пальцы, длинные и всегда в движении, казались отдельными существами, живущими своей особой жизнью. На нём не было бархатных подтяжек, но было халата с узорами павлиньего хвоста, менявшего оттенки в зависимости от света.

Он вывалил из мешка на песок не пузырьки, а десятки мелких, безукоризненно отполированных бронзовых зеркал. Каждое — размером с детскую ладонь.

— Дамы и господа, — сказал он голосом ровным и глубоким, — я не продаю отражения. Я продаю инструменты для правки кривизны мира. Каждое из этих зеркал отшлифовано песком из семи пустынь и способно показать не то, что есть, а то, чем предмет или лицо могли бы быть, не искриви их порча, сглаз или собственная фальшь.

Говорил он это без тени циркового пафоса, скорее как учитель, объясняющий аксиому. Городок, привыкший к странствующим торговцам волшебством, насторожился. Его заявление было не столько дерзким, сколько непостижимым.

Для демонстрации он позвал мясника, Себастьяна Толстого, человека, чья рука не дрожала, когда он рубил бычью тушу, но чьё лицо словно было вылеплено из того же серого теста, что и его будни. Саид поднёс к его глазу одно из бронзовых зеркалец.

— Смотрите, — шепнул он так, что это услышали все. — Не на отражение. Сквозь него.

Себастьян смотрел долго. Потом его губы, всегда плотно сжатые, задрожали.

— Я вижу... — он сглотнул. — Я вижу, как строю корабль. Маленький, из кедра. А на носу... резная фигура лисы.

Толпа захихикала. Себастьян, никогда не покидавший пределов уезда, не умел отличить кедр от сосны. Но мясник вдруг заплакал — крупными слезами, — и это было так неожиданно и так искренне, что смех стих. Кто-то принёс воды. Себастьян отёр лицо рукавом и посмотрел на Саида с таким изумлением, словно увидел призрак.

Успех был достигнут. Маленькие зеркала раскупались за медные реалы. Люди уходили с ними, замкнутые в своей сокровенной вселенной обретённого соответствия. Но настоящий перелом случился, когда зеркало купил сам нотариус, дон Аурелио Мендос, человек, чья жизнь была цепью аккуратно запротоколированных актов. Он посмотрел в него у себя в кабинете, среди стопок бумаг, и увидел, как сидит на берегу моря и плетёт рыболовную сеть. Не рыбак — именно он, нотариус, с его пальцами, привычными к перу, а не к верёвке. Дон Аурелио не заплакал. Он побледнел, тихо встал, вышел из дома, оставив дверь открытой, и пошёл к берегу. Его нашли через три дня на отмели, с мокрыми штанинами и босыми ногами, пытающимся сплести что-то из водорослей. Он бормотал:

— Узел не тот... нить путается...

Его умыли, одели, привели в чувство. Он вернулся к своим бумагам. Но каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, выходил на веранду и смотрел на горизонт с таким выражением, словно ожидал увидеть парус.

Горожане разделились на тех, кто видел в Саиде благодетеля, и тех, кто видел в нём соблазнителя, похитителя душ. Священник, отец Исидор, в проповеди назвал бронзовые зеркала «ловушками для нарциссов, обращёнными внутрь». Но слова его прозвучали слабо против молчаливого свидетельства сияющих глаз тех, кто обрёл в зеркальцах нечто похожее на утраченный обет. Сам Саид не проповедовал. Он сидел в тени тамаринда, попивал горячую воду с имбирём и записывал что-то в потрёпанную тетрадь.

Я, мальчишка, подававший тогда лошадям воду, стал его невольным спутником. Не учеником — свидетелем. Он не учил меня полировать зеркала. Он говорил, глядя куда-то поверх моей головы:

— Самое трудное — не создать иллюзию, мальчик, а заставить её пустить корни. Чтобы она начала менять саму почву, на которой растёт реальность.

Иногда он позволял мне листать его тетрадь. Там не было заклинаний. Были записи вроде такой:

«Донья Эсперанса сегодня купила зеркало. В нём она увидела, как гладит шёлк. Значит, её муж, сержант, скоро привезёт из похода ткань. Её ожидание уже лепит будущее. Она начнёт двигаться так, будто шёлк у неё в руках. Сержант, увидев это, испугается, что она повредилась умом, и, желая вернуть её к прежней жизни, действительно купит шёлк. Зеркало ничего не предсказывает. Оно лишь даёт желанию форму».

Кульминацией стала история с Алехандрой, дочерью торговца скобяным товаром. Девушка тихая, всегда с опущенными глазами, купив зеркало, увидела в нём себя играющей на скрипке. Она не владела ни одним инструментом. Но видение было так отчётливо, что, вернувшись домой, она принялась мастерить из коробки и проволоки нечто отдалённо напоминающее скрипку и стала водить по ней смычком, извлекая дикие, мучительные звуки. Отец, разъярённый этим безумием, отобрал «инструмент» и разбил его. Алехандра впала в горячку. В бреду она играла — её пальцы двигались в воздухе, а лицо выражало такое сосредоточенное блаженство, что родные в ужасе призвали не только лекаря, но и отца Исидора. Лекарь разводил руками. Священник молился. Саид, узнав об этом, пришёл последним. Он долго смотрел на бредящую девушку, потом тихо сказал:

— Вам нужно просто найти скрипку.

Отец, уже готовый ко всему, послал в соседний город. Привезли старый, расстроенный инструмент. Когда его положили рядом с Алехандрой, горячка стала отступать. Через неделю она сидела на крыльце, и пальцы её, не знавшей нот, сами находили мелодию, которую она прежде увидела в бронзовом зеркале. Играла она плохо, фальшиво, но с такой абсолютной серьёзностью, что это переставало иметь значение.

Именно после этого Саида-Песочного начали бояться по-настоящему. Не как шарлатана, а как человека, дёргающего за нити — невидимые, но крепкие. Он создавал не картины, а боковые проходы в самой ткани жизни. Дон Аурелио, потерявший интерес к своим актам, стал угрозой для всего бюрократического уклада. Мясник Себастьян, всё чаще посещавший пристань, начал распродавать имущество. Мир, выстроенный на чётких основаниях — рубить, считать, продавать, — дал трещину.