Закрывая книгу бытия

Впрочем, разбираться в себе Сергей Борисович тоже не любил.

Стоило копнуть поглубже, как почти всегда выяснялось одно и то же: ему хотелось, чтобы в жизни наконец что-нибудь изменилось.

И одновременно он категорически не хотел ничего менять.

Противоречие было неприятное, поэтому Сергей Борисович предпочитал решать его простым способом — работать ровно настолько, чтобы заработать на следующий день.

Сегодня, к примеру, неплохо было бы получить побольше.

Мысль казалась особенно привлекательной на фоне лёгкого похмелья. Если повезёт с портретами, вечером можно купить ещё коньяка и работать уже дома, в значительно более располагающей к искусству атмосфере.

«Работать».

Сергей Борисович задумался над словом.

Художники ведь не рисуют.

Художники пишут.

Почему — толком никто не объяснял, но стоило назвать работу художника рисованием, как обязательно находился какой-нибудь знаток и поправлял с выражением человека, только что предотвратившего культурную катастрофу.

«Картины пишут».

Сергей Борисович скосил глаза на карандаш.

Карандашом, значит, тоже пишут?

Странный народ художники.

Наверное, выпендриваются.

Модники тоже выпендриваются. Музыканты наверняка выпендриваются. Писатели особенно — эти вообще способны полчаса объяснять, почему одно слово стоит именно там, а не на два сантиметра левее.

Только лётчики, подумал Сергей Борисович, по крайней мере ведут себя прилично.

Летают.

Никто не говорит: «Лётчик не летает, лётчик осуществляет художественное взаимодействие с небесной средой».

Он уже собирался развить эту мысль и определить, какие ещё профессии честно делают ровно то, что обещано в названии, когда неподалёку появился мужчина.

Девочка сразу обернулась.

Мужчина шёл быстрым шагом и смотрел на неё с тем выражением усталой родительской тревоги, которое Сергей Борисович видел множество раз даже у людей, никогда не заказывавших портретов.

Подойдя ближе, мужчина перевёл взгляд с дочери на художника, потом снова на дочь.

— Ты чего к людям пристаёшь? — спросил он, но без настоящей сердитости; скорее так спрашивает человек, уже заранее предполагающий, что сейчас ему придётся за что-нибудь извиняться.

Девочка схватила его за руку.

Слеза на щеке уже высохла, а улыбка стала совершенно настоящей.

— Пап, а давай тебя нарисуем.

Мужчина посмотрел на дочь, потом на Сергея Борисовича и сразу замотал головой.

— Не надо меня рисовать. Не люблю я всё это дело.

Он машинально провёл ладонью по лицу, словно уже сама мысль о портрете заставляла его чувствовать себя неуютно.

— У меня фотография в паспорте есть — и хватит с меня. Давай лучше маму нарисуем.

Девочка перестала улыбаться и уставилась на отца с тем простым недоумением, какое бывает только у детей, когда взрослый предлагает решение, очевидно невозможное.

— А как мы её нарисуем?

Мужчина улыбнулся. Улыбка вышла спокойной, но Сергей Борисович заметил, что прежде чем ответить, тот на мгновение отвёл глаза.

— По фотографии. Раз мама теперь на небесах, мы можем показать дяденьке её фотографию. Он нарисует, а мы повесим портрет дома.

Мужчина присел перед дочерью и поправил ей выбившуюся прядь волос.

— Будем смотреть на неё и думать, понравилось бы ей или нет. У мамы ведь никогда своего портрета не было.

Девочка задумалась всего на секунду.

Потом лицо её вдруг озарилось, и она схватила отца за рукав.

— Папа, ну чего ты тупишь? Доставай планшет! Там фотография есть. Дяденька вообще всё может нарисовать!

Сергей Борисович медленно поднял на неё глаза.

«Всё»?

Это слово ему сразу не понравилось.

Особенно та лёгкость, с которой оно было произнесено.

Всё он, оказывается, может.

Очень хорошо.

Самому Сергею Борисовичу до сегодняшнего утра подобная информация была неизвестна.

Отец тем временем уже расстёгивал рюкзак.

Сергей Борисович почувствовал приближение чего-то неприятного.

Планшет.

Разумеется.

Сейчас ему сунут под нос экран и предложат рисовать с фотографии.

Он сразу помрачнел.

Нет, фотографии Сергей Борисович понимал. Фотография могла висеть на стене, лежать в альбоме, напоминать о человеке. Всё это было прекрасно. Но зачем художнику приходить в парк, раскладывать карандаши, ставить стул и ждать живого человека, если в результате перед ним кладут кусок стекла с картинкой?

С натуры было понятно.

Вот человек сидит напротив. Дышит. Щурится. Устаёт держать голову прямо. Улыбается не тогда, когда нужно. У него меняется лицо, когда он о чём-нибудь думает. Свет ползёт по коже. Тень под подбородком становится глубже или исчезает вовсе. Художник ловит не фотографию человека, а самого человека, который никак не хочет оставаться неподвижным.

А экран что?

Экран уже всё решил за тебя.

Сергей Борисович заранее приготовился отказаться.

Только отказаться следовало правильно.

Не говорить же: «Не умею».

Такого художники мирового уровня себе позволить не могли.

Нужно было сослаться на профессиональное правило. На старую школу. Может быть, даже на какую-нибудь традицию, желательно европейскую и такую древнюю, чтобы проверять никто не стал.

Пока он подбирал подходящую причину, мужчина уже нашёл фотографию.

Планшет лёг на складной стульчик.

— Вот она.

Сергей Борисович нехотя опустил взгляд.

На экране была молодая женщина.

Он приготовленная фраза так и осталась где-то внутри.

Женщина улыбалась тому, кто её фотографировал. Не так, как улыбаются на документы или вежливо показывают зубы незнакомому человеку с камерой, а совершенно свободно, будто за пределами кадра находился кто-то, кому эта улыбка действительно предназначалась.

Сергей Борисович невольно наклонился ближе.

Отец девочки, не заметив перемены в его лице, указал на кофейный киоск неподалёку.

— Мы пока кофе возьмём. Вы только скажите, сколько вам нужно — полчаса, час? Когда подойти?

Сергей Борисович почти не слушал.

Писать с планшета ему по-прежнему претило.

Более того, теперь претило ещё сильнее.

Потому что фотография оказалась хорошая.

А хорошая фотография была особенно опасной вещью: она создавала ложное впечатление, будто художнику уже всё дали и от него требуется только аккуратно перенести увиденное на бумагу.

Сергей Борисович нахмурился.

Нет.

Он откажется.

Только теперь отказ можно было сделать красиво.

Он выпрямился, ещё раз посмотрел на фотографию и с таким искренним восхищением покачал головой, что мужчина даже насторожился.

— Ого…

Сергей Борисович подался вперёд.

— Какая красота.

Он взглянул на отца девочки так, словно ожидал подтверждения подлинности изображения.

— Это правда она?

Мужчина не сразу понял вопрос.

Сергей Борисович снова перевёл глаза на экран и тихо присвистнул.

— Не верю своим глазам.

Девочка расплылась в улыбке.

Отец тоже чуть улыбнулся — на этот раз с заметной гордостью.

Сергей Борисович тяжело вздохнул.

— Нет. Простите. Не смогу.

Улыбка мужчины исчезла.

Сергей Борисович поднял ладонь, заранее прося не перебивать.

— Вы только неправильно меня не поймите. У нас, художников, имеются определённые… категории.

Какие именно категории имелись у художников, он ещё не придумал.

Но отступать было поздно.

— Есть лица, которые можно писать. Есть лица сложные. Есть очень сложные. А это…

Он снова указал на планшет и даже слегка отодвинулся от него.

— Это уже профессиональный риск.

Отец девочки нахмурился.

Сергей Борисович почувствовал, что необходимо срочно придать словам больше искусства.

— Она слишком красивая.

Мужчина моргнул.

— Понимаете, я возьмусь — и нарушу черты. Где-нибудь на полмиллиметра. Для обычного человека это ерунда, а здесь весь образ разрушится.

Сергей Борисович осторожно коснулся пальцем собственного виска.

— Я как художник не могу позволить себе подобного насилия над искусством. Мне потом с этим жить.

Он всё больше проникался собственной речью.

— Потому что лицо — это же не нос отдельно, глаза отдельно и рот где-то посередине. Там внутренний мир. Там характер. Свет. Душа, если хотите. А здесь всё настолько гармонично, что моя рука…

Сергей Борисович посмотрел на свою руку.

Та лежала на колене и пока совершенно не выражала профессионального страдания.

Он слегка согнул пальцы.

— Моя рука просто не способна обещать вам, что передаст всё это достойно.

Девочка посмотрела на отца.

Мужчина посмотрел на девочку.

Потом снова на Сергея Борисовича.

Художник уже почувствовал, что победил. Сейчас они поблагодарят его за честность, заберут планшет и уйдут, а он останется человеком принципов, старой школы и, возможно, даже некоторой внутренней трагедии.

Мужчина молча полез в карман.

Сергей Борисович насторожился.

Появился кошелёк.

Из него одна за другой были вынуты четыре пятитысячные купюры.

Мужчина сложил их вместе и протянул художнику.

— Пожалуйста. Не расстраивайте ребёнка. Я вас прошу.

Сергей Борисович посмотрел на деньги.

Потом на фотографию.

Потом на девочку.

Снова на деньги.

Двадцать тысяч рублей обладали удивительным свойством: профессиональные принципы рядом с ними не исчезали, но начинали требовать дополнительного обсуждения.

Сергей Борисович медленно протянул руку.

— Ладно.

Когда отец с дочерью скрылись за деревьями, направляясь к кофейному киоску, Сергей Борисович ещё раз посмотрел им вслед, убедился, что возвращаться они пока не собираются, и придвинул планшет поближе.

Первые линии легли неожиданно легко.

Он начал с привычной осторожностью, собираясь сперва наметить овал лица, положение глаз, линию носа, но уже через несколько минут поймал себя на странном ощущении: карандаш будто заранее знал, куда ему идти. Не приходилось исправлять пропорции, стирать слишком уверенные штрихи или отступать от листа, чтобы проверить, не уехал ли один глаз куда-нибудь в сторону.

Всё вставало на место сразу.

Сергей Борисович даже перестал хмуриться.

Лицо женщины постепенно появлялось на бумаге, и чем дальше он работал, тем меньше понимал, как именно это делает. Там, где раньше пришлось бы долго выискивать переход от света к тени, рука сама оставляла едва заметный след. Там, где простой серый штрих должен был сделать щёку плоской, возникало что-то почти неуловимое, и бумага вдруг начинала казаться тёплой.

Он отстранился.

Посмотрел на планшет.

Потом на рисунок.

Снова на планшет.

— Надо же…

Сказал он это почти шёпотом, чтобы случайно не спугнуть происходящее.

Ещё утром Сергей Борисович фантазировал по дороге в парк, как было бы славно однажды встретить человека, который просто возьмёт и расскажет ему секрет старых мастеров. Не историю искусства, не даты рождения и смерти, не то, сколько любовниц было у кого-нибудь во Флоренции, а именно секрет. Маленькую вещь, которую невозможно прочитать в учебнике: куда посмотреть, насколько ослабить руку, в какой момент перестать видеть лицо как лицо и начать замечать только свет.

И сейчас ему на секунду показалось, что такой секрет каким-то образом уже оказался у него в пальцах.

Карандаш позволял делать вещи, которых карандаш, по мнению Сергея Борисовича, вообще делать не должен был.

Он видел цвет.

Не на бумаге, конечно. Бумага оставалась бумагой, графит — графитом. Но стоило немного отойти, и в серых переходах начинало чудиться тепло кожи, мягкая зелень, отражённая от деревьев, слабая желтизна утреннего солнца. Может быть, всё дело было как раз в свете: солнце пробивалось сквозь листья, зелень вокруг отдавала собственный оттенок, и глаз каким-то образом собирал всё это уже после карандаша.

Объяснение было сомнительное.

Но хорошее.

Сергей Борисович решил пока оставить его себе.

Самое удивительное заключалось в другом: он почти перестал видеть штрихи.

Обычно хороший рисунок всё равно оставался рисунком. Можно было подойти ближе и обнаружить линии, растушёвку, нажим карандаша, маленькие хитрости руки. Здесь при приближении лицо не распадалось на технику.

Оно продолжало быть лицом.

Живым настолько, насколько вообще может быть живым лицо человека, которого уже нет.

Сергей Борисович задержал карандаш над листом.

Оставались плечи.

Он собирался продолжить, но рука почему-то не опустилась.

Что-то было не так.

Он посмотрел на нижнюю часть портрета и вдруг совершенно ясно почувствовал границу — словно поперёк листа уже прошла невидимая диагональная линия, немного снизу вверх, и всё, что находилось за ней, рисунку больше не принадлежало.

Продолжить означало испортить.

Сергей Борисович никогда особенно не доверял подобным художественным озарениям. Обычно вслед за ними выяснялось, что человек просто устал или ему хотелось выпить. Но сейчас ощущение было настолько точным, что спорить не хотелось.

Он убрал карандаш.

Из-за оборванного плеча портрет приобрёл какую-то странную незаконченность, почти траурную. На секунду Сергей Борисович вспомнил, что женщины на фотографии уже нет, и ему даже привиделось в этой диагонали что-то похожее на ленту, которой отделяют человека от оставшейся жизни.

Мысль ему не понравилась.

Он тут же придумал другую.

Не лента. Срез души.

Не всякого человека обязательно дорисовывать до самого края бумаги. Иногда достаточно лица, небольшого движения плеча и нескольких линий, чтобы всё остальное зритель достроил сам.

Сергей Борисович удовлетворённо откинулся на спинку складного стула.

Работа получилась великолепная.

Сергей Борисович достал из кармана маленькую баночку масляной краски «Новая жизнь», обмакнул в неё указательный палец и оставил в нижнем углу рисунка отпечаток, который считал куда более надёжным подтверждением авторства, чем обыкновенная подпись.

И впервые за очень долгое время он подумал это без привычного внутреннего «ну, допустим».

По дорожке уже возвращались отец с дочерью.

Девочка увидела рисунок первой.

Она отпустила руку отца и сделала несколько быстрых шагов вперёд, но почти сразу остановилась.

Улыбка исчезла.

Сергей Борисович ожидал восторга, потом удивления, в крайнем случае детского замечания о том, что нос получился не такой. Однако девочка смотрела на лист совершенно неподвижно, и лицо её постепенно менялось.

Потом она попятилась.

Отец подошёл следом, держа в одной руке два стаканчика кофе. Его взгляд скользнул по рисунку — и мужчина будто споткнулся, хотя стоял на ровном месте.

Один стаканчик качнулся.

Несколько капель упали ему на пальцы, но он словно не почувствовал горячего.

Сергей Борисович перевёл взгляд с него на портрет.

На портрете по-прежнему была женщина.

Та же улыбка. Те же глаза. Те же мягкие переходы, которыми он ещё минуту назад любовался.

Он не понимал.

Девочка вдруг прижалась к отцовской ноге и заплакала уже совсем иначе, чем прежде — без улыбки, спрятав лицо в его одежду.

Мужчина обнял её свободной рукой.

Когда он поднял глаза на Сергея Борисовича, в них уже не было ни просьбы, ни благодарности, ни прежней неловкости.

Там была злость.

Такая чистая и внезапная, что Сергей Борисович машинально отодвинулся.

— Что?

Мужчина ничего ему не объяснил. Он только забрал планшет со стула, убрал его под руку и наклонился к дочери, стараясь говорить спокойнее, чем позволял его голос.

— Пойдём отсюда.

Девочка ещё раз посмотрела на рисунок и тут же снова отвернулась.

Отец повёл её прочь, но через несколько шагов остановился и, не оборачиваясь к Сергею Борисовичу, тихо проговорил, чтобы слышала главным образом дочь:

— Не обращай внимания. В парках всякие люди бывают. Иногда человек сам не понимает, что делает.

Последнюю фразу он произнёс уже жёстче.

Сергей Борисович хотел окликнуть его, потребовать объяснений, показать рисунок ещё раз и, возможно, даже немного оскорбиться как художник мирового уровня, однако ничего из этого не сделал.

Он только смотрел им вслед.

Когда отец с дочерью скрылись за деревьями, Сергей Борисович снова повернулся к работе.

Женщина всё ещё смотрела на него с листа.

— Чего им не понравилось-то?

Он поднёс рисунок ближе.

Лицо получилось прекрасно.

Нет, не просто хорошо — это, пожалуй, была одна из лучших его работ. И если люди теперь плачут от качественно нарисованных портретов, то проблема здесь уже явно не в художнике.

Сергей Борисович подумал, что, наверное, пора сменить место.

День с самого начала получался какой-то подозрительно насыщенный. Возможно, ретроградный Меркурий опять куда-нибудь залетел. Сергей Борисович не особенно понимал, что такое ретроградный Меркурий и куда именно он обычно залетает, но люди часто объясняли им всякую ерунду, а потому планета вполне годилась и для этого случая.

Да и вообще людей понять было трудно.

Просили портрет — получили портрет.

Красивый.

Бесплатно, между прочим.

Хотя нет.

Сергей Борисович вспомнил о двадцати тысячах и сразу почувствовал себя несколько лучше.

Он начал собираться.

Карандаши отправились в коробку, ластик — в карман, планшет для бумаги он положил рядом с сумкой. Складной стул пришлось встряхнуть: к одной ножке прилип мокрый лист.

Сергей Борисович нагнулся за ним.

И краем глаза заметил на рисунке движение.

Он замер.

Поначалу решил, что по бумаге прошла тень от ветки.

Поднялся.

Посмотрел.

Женщины на портрете больше не было.

Сергей Борисович медленно выпрямился, не выпуская листа из рук.

На бумаге теперь был мужчина.

Тот самый, который несколько минут назад увёл отсюда дочь.

Сергей Борисович узнал его сразу — свитер, лицо, даже волосы были переданы его собственной рукой с той же невозможной точностью.

Только мужчина уже не стоял в парке.

Вокруг него смыкалась стая собак.

Рисунок показывал много подробностей: поза человека, который в смертный час отбивается в конвульсиях, множество тёмных тел собак вокруг и страшная ясность происходящего говорили достаточно.

Сергей Борисович так и стоял с рисунком в руках, не решаясь ни убрать его, ни посмотреть внимательнее. Рядом уже лежала раскрытая сумка, карандаши были кое-как собраны, складной стул сложен, оставалось только сунуть работу в папку и уйти.

По дорожке за спиной зажужжал электросамокат.

Сергей Борисович машинально посторонился, не опуская листа. Проезжавший мимо парень мельком посмотрел на рисунок, уже миновал его, но вдруг обернулся так резко, что самокат вильнул в сторону.

— Вот ты дед. Извращенец! — крикнул он с неподдельным восхищением и покатил дальше.

Сергей Борисович проводил его взглядом.

Потом снова посмотрел на рисунок.

Теперь уже совершенно точно было ясно: это видел не только он.

Глава 5

Домой они шли почти молча.

Маша несколько раз принималась что-то рассказывать, отвлекалась на собак, вывески и лужи после дождя, а потом снова замолкала, будто воспоминание о странном рисунке догоняло её посреди очередной мысли. Отец отвечал коротко, но старался улыбаться всякий раз, когда она смотрела на него.

Уже в квартире Маша оживилась.

Она сбросила ботинки, оставила их возле двери совершенно не там, где полагалось, и, пока отец снимал куртку, вдруг развернулась к нему.

— Пап, а давай сами ужин приготовим?

Он задержался возле вешалки чуть дольше необходимого, словно вопрос потребовал серьёзного решения. Потом заставил себя улыбнуться и кивнул.

— Давай. Что сегодня заказывают у нашего ресторана?

Маша тут же подняла руку, как школьница, которая знает правильный ответ.

— Яичницу.

Отец усмехнулся и взъерошил ей волосы.

— Отличный выбор. Тогда я сейчас переоденусь и приду помогать.

Это предложение Машу явно не устроило. Она уже мысленно распоряжалась собственной кухней и помощь воспринимала скорее как присутствие младшего персонала.

— Не надо пока помогать. Я сама яйца разобью, перец положу, как мама любила, и соли немножко. Потом вилкой всё перемешаю.

При слове «мама» отец едва заметно замер.

Только на мгновение.

Маша этого не заметила.

Он поднял руку, сложил большой и указательный пальцы наподобие игрушечного пистолета и прицелился в дочь.

— Ты лучший шеф-повар современности.

Маша расправила плечи.

— Да! И самый могущественный. Я как Танос, только шеф-повар.

Она щёлкнула пальцами, изображая исчезновение половины продуктов во вселенной, после чего подтащила к холодильнику стул.

Отец ещё несколько секунд смотрел на неё.

Потом отвернулся и пошёл в спальню.

Дверь за собой он прикрыл тихо.

И только тогда остановился.

Некоторое время он стоял посреди комнаты совершенно неподвижно, будто всё тело внезапно забыло, какое движение должно быть следующим.

Потом лицо дрогнуло.

Он зажал рот ладонью.

Первый звук всё равно прорвался между пальцами, и мужчина мгновенно согнулся, словно получил удар под рёбра. Он опустился на колени прямо возле кровати и прижал вторую ладонь к лицу, пытаясь дышать настолько тихо, чтобы Маша не услышала из кухни.

Слёзы текли сами.

Он не вытирал их.

В голове оставался только один вопрос, слишком короткий и потому особенно мучительный.

Почему?

Почему именно она?

Почему Анна?

Почему человек утром может спорить из-за носков, вечером выбирать продукты, обещать на выходных куда-нибудь съездить, а потом вдруг оказывается, что всё это было последним — только никто не предупредил?

Из кухни донёсся звон посуды.

Отец замер и прислушался.

Маша что-то напевала себе под нос.

Он стиснул зубы, дождался, пока дыхание немного выровняется, поднялся и подошёл к шкафу.

За стопкой одежды, под старым свитером Анны, лежала бутылка виски.

Он достал её быстро, почти сердито, словно она была виновата в том, что ему вообще приходится к ней тянуться. Открутил крышку и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка.

Жжение в горле хотя бы было понятным.

Его можно было назвать.

Он сел на край кровати и уставился в пол.

И тогда заметил дырку на большом пальце носка.

Несколько секунд мужчина смотрел на неё совершенно серьёзно.

Потом губы сами растянулись в улыбке.

— Ну конечно…

Анна терпеть не могла эти носки.

Она постоянно говорила ему, что нормальный взрослый человек способен заметить дыру раньше, чем из неё начинает здороваться палец. Выбрасывала старые пары, покупала новые, а он каким-то невероятным образом через неделю снова находил именно ту, которую она собиралась уничтожить.

Однажды Анна заявила, что после его смерти на надгробии напишет: «Наконец-то надел целые носки».

Он тихо засмеялся.

И почти сразу этот смех развалился.

Слёзы снова потекли по лицу.

Мужчина поднёс бутылку ко рту и сделал ещё несколько глотков, уже не чувствуя вкуса.

Маша.

Он закрыл глаза.

Машенька.

Если ему было настолько тяжело, что тогда происходило внутри неё?

Она ведь до сих пор иногда рассказывала маме что-нибудь перед сном. Просто смотрела на пустую сторону комнаты и рассказывала, как прошёл день.

Мужчина снова выпил.

Слишком поспешно.

Закашлялся, опустил бутылку, попытался отдышаться, но через несколько секунд опять поднёс её ко рту.

Потом просто лёг назад.

Бутылка осталась в расслабившейся руке, наклонилась, и немного виски пролилось на край кровати.

Так его и нашла Маша.

Она появилась в дверях бесшумно и некоторое время стояла, рассматривая отца.

Страха на её лице не было.

Скорее усталое детское недовольство тем, что взрослый опять сделал что-то неправильно.

Маша подошла к кровати, осторожно вытащила бутылку из его руки и нашла крышку на полу.

— Нехорошо так оставлять, — тихо сказала она, закручивая её.

Отец не отреагировал.

Маша отнесла бутылку к шкафу и, немного подумав, положила туда же, где она, уже знала её место: под мамин свитер.

Потом вернулась.

Отец лежал на спине, тяжело дыша, и сейчас казался Маше каким-то особенно большим и одновременно беспомощным.

Она посмотрела на него ещё немного, после чего словно что-то решила.

Ушла в свою комнату.

Вернулась с плюшевой собакой.

Поставила её возле кровати.

Снова ушла.

На этот раз принесла верблюда и серого волка. Верблюд занял место возле подушки, а волка Маша усадила у края кровати, развернув мордой к двери.

Она внимательно осмотрела получившуюся охрану.