Закрывая книгу бытия

Молния ударила снова.

На этот раз человек возник совершенно отчётливо.

Он стоял там же.

Сергей Борисович успел увидеть плечи, голову, руки и неподвижный силуэт, обращённый прямо к нему. Вспышка погасла, комната снова стала тёмной, но увиденное не исчезло вместе со светом так легко, как ему следовало бы.

Сергей Борисович медленно отнял кружку от губ.

Нет.

На белчачью мысль это было не похоже.

Свои белчачьи мысли он всё-таки знал.

Сергей Борисович снова посмотрел туда, где только что стоял человек.

Пусто.

Он подержал взгляд ещё несколько секунд, потом медленно кивнул в сторону окна, будто молния только что высказала вполне разумное соображение.

— Согласен, — сказал он. Подумал и добавил уже с большей убеждённостью: — Даже немножко категорически согласен. Впору закусывать.

Книга была отложена на подлокотник, и Сергей Борисович поднялся.

У дальней стены стояла небольшая тумбочка из тех, какие невозможно представить себе купленными добровольно. Серый шпон, металлическая ручка, царапины по углам и маленькое тёмное пятно сверху, происхождение которого Сергей Борисович предпочитал не выяснять.

Тумбочку много лет назад подарил ему старый знакомый.

Слово «подарил», впрочем, требовало некоторого снисхождения к фактам, поскольку сам знакомый предварительно украл её из поликлиники, где работал, по собственному выражению, техническим специалистом.

На деле он был слесарем.

Сергей Борисович никогда его за это не поправлял. В конце концов, если человек способен вынести из поликлиники целую тумбочку и при этом продолжать считать себя техническим специалистом, значит, определённая широта профессионального мышления у него всё-таки имеется.

Он открыл дверцу.

Внутри лежали несколько пачек лапши быстрого приготовления, хлеб, банка чего-то, к чему Сергей Борисович давно утратил доверие, и пачка соли.

Он достал доширак, разорвал упаковку и отломил от сухого брикета кусок.

Запаривать лапшу Сергей Борисович не любил.

Общая кухня, конечно, играла в этой неприязни определённую роль. Ради кипятка пришлось бы выйти из комнаты, встретить кого-нибудь в коридоре, возможно, даже поздороваться. При особенно неблагоприятном стечении обстоятельств разговор мог продолжиться.

Но главной причиной Сергей Борисович считал совсем не это.

Вода портила доширак.

Она размягчала его, лишала хруста, размывала специи и вообще превращала вполне самостоятельную пищу в унылую горячую массу. Сергей Борисовичу нравилось думать, что, поедая лапшу сухой, он возвращается к чему-то древнему и первобытному. Человек, добывший пищу, не обязан был искать чайник. Он добывал её и ел.

Так жили предки.

Вероятно.

Мысль о том, что ему просто лень идти за кипятком, Сергей Борисович тоже допускал, но находил её значительно менее интересной.

Он откусил ещё кусок. Сухая лапша громко захрустела во рту.

За окном снова вспыхнуло, почти одновременно загремело, и в комнате на мгновение проступили все вещи сразу — резко, бело, будто кто-то сделал фотографию.

На этот раз никакого человека Сергей Борисович не увидел.

Он продолжил жевать.

И тогда из темноты прозвучал голос.

— Подойди к окну.

Голос был тихим, хрипловатым и каким-то неприятно близким. Не из коридора, не за стеной и не с улицы. Он прозвучал именно в комнате.

Сергей Борисович замер всего на мгновение.

Потом спокойно дожевал лапшу.

Торопиться он не любил даже перед лицом необъяснимого.

Он сделал ещё глоток из кружки, провёл языком по зубам, освобождая застрявшую крошку, и только после этого оглядел комнату.

— Я сам сейчас кокну, — сообщил он неизвестно кому, слегка приподняв кружку. Затем нахмурился и уже серьёзнее спросил: — Кто здесь?

Ответ прозвучал почти сразу, будто неизвестный только и ждал, когда его наконец спросят.

— Здесь сам легион.

Сергей Борисович медленно перевёл взгляд на окно.

Дождь изменился.

По стеклу теперь стекало что-то густое и тёмно-красное, а за ним исчезли соседние дома, гаражи, фонари и весь знакомый унылый пейзаж, который ещё несколько минут назад служил ему доказательством человеческого трудолюбия. Вместо них до самого горизонта простиралось нечто, больше похожее на конец света, чем на Ленинградскую область. Небо полыхало тяжёлыми вспышками, земля терялась в багровой мгле, и даже расстояние там казалось каким-то неправильным, словно мир за окном внезапно перестал соблюдать собственные размеры.

Сергей Борисович некоторое время смотрел на происходящее, пожёвывая.

Потом цокнул языком.

Опустил глаза на пачку доширака в руке, внимательно осмотрел её и нахмурился с таким видом, словно обнаружил наконец единственную разумную причину происходящего.

— Вот зараза, — пробормотал он. — Бракованный оказался.

Он положил лапшу на тумбочку, допил из кружки остаток коньяка и ещё раз посмотрел в окно. Апокалипсис никуда не делся.

Это было неприятно, но не настолько, чтобы менять планы.

— Ладно, — сказал Сергей Борисович, поднимаясь. — Пойду пописаю.

Он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь, оставив легион, кровавый дождь и конец света немного подождать.

Глава 3

В коридоре было темно, и Сергей Борисович, выйдя из комнаты, некоторое время шарил ладонью по стене, пока не нашёл выключатель. Под потолком вспыхнула лампочка, осветив длинный коммунальный коридор тем жёлтым светом, при котором даже недавно вымытый пол выглядел виноватым.

До туалета было несколько шагов.

Сергей Борисович вошёл, привычно оставил дверь открытой и занялся делом. Закрывать её особого смысла не было: щеколда давно не работала, а придерживать дверь ногой ради приличий он считал чрезмерной уступкой обществу.

Где-то за спиной зашаркали тапочки.

Он услышал их приближение, но оборачиваться не стал. Тапочки эти он знал не хуже собственных.

Нина Ивановна появилась в коридоре в своём неизменном халате, прошла было мимо туалета, однако уже через шаг остановилась. Сергей Борисович увидел боковым зрением, как она медленно подалась назад и заглянула внутрь.

Несколько секунд соседка молча оценивала открывшуюся ей картину, затем упёрла ладонь в косяк.

— Вот оболтус ты, а, — произнесла она наконец с той усталой укоризной, какую обычно приберегают для человека, которого уже поздно воспитывать, но ещё можно изводить. — Дверь-то чего настежь? Вся квартира должна твои водопады слушать?

Сергей Борисович продолжал смотреть перед собой, словно разговор происходил где-то далеко и касался совершенно другого человека.

— Щеколда не работает, Нина Ивановна, — объяснил он, немного помедлив. — Уже столько лет не работает, что поздно вмешиваться. У неё, можно сказать, сложившаяся судьба.

Он задумчиво посмотрел на маленький металлический язычок на двери и добавил:

— А чинить я не умею. Образования соответствующего не получил.

Нина Ивановна нахмурилась.

Она шагнула ближе, взялась за щеколду и подвигала её пальцем сначала в одну сторону, потом в другую.

— Как это не работает? — недоверчиво спросила она, уже совершенно забыв, что Сергей Борисович в данный момент может иметь собственные планы относительно помещения. — Я же закрывала её.

Сергей Борисович покосился через плечо.

— Когда?

Нина Ивановна ещё раз дёрнула металлический язычок и замерла, припоминая.

— Вчера.

Она поджала губы.

— Хотя нет.

На лице её появилось раздражение человека, которому зачем-то приходится уточнять совершенно несущественные подробности.

— Сегодня. Вот совсем недавно ходила. Минут пять назад, может.

Сергей Борисович посмотрел на неё внимательнее, но задавать вопрос, зачем Нина Ивановна посещала туалет пять минут назад и уже успела об этом забыть, благоразумно не стал.

— Ну-ка подвинься, — сказала она вместо дальнейших объяснений и уже полезла внутрь.

Сергей Борисович даже перестал на секунду заниматься тем, ради чего сюда пришёл.

— Куда?

Нина Ивановна раздражённо махнула рукой, словно свободного пространства вокруг было предостаточно и только Сергей Борисович из вредности занимал его целиком.

— Да туда немного. Дай посмотреть.

Она протиснулась между ним и дверью.

Туалет и для одного человека был спроектирован без особой щедрости, а с появлением Нины Ивановны приобрёл почти интимные размеры. Её плечо оказалось где-то возле его локтя, седая макушка — чуть ниже подбородка, а сама она, совершенно не замечая необычности положения, уже склонилась над щеколдой.

Сергей Борисович некоторое время терпел.

Потом повернул голову и посмотрел на соседку сверху вниз.

— Вы бы мне ещё на голову сели, Нина Ивановна.

Та что-то недовольно пробормотала и попыталась подцепить ногтем металлическую пластинку.

Сергей Борисович дождался, пока она закончит очередную попытку, и продолжил уже осторожнее:

— Может, я сперва закончу, а потом вы начнёте техническое обслуживание? Давайте всё-таки разделять процессы. А то это уже…

Он замолчал, подыскивая определение достаточно точное и при этом не требующее длинных рассуждений.

Нина Ивановна тем временем снова дёрнула щеколду.

— Бардак, — заключил Сергей Борисович. — Вот. Самое подходящее слово.

Соседка лишь фыркнула.

— Ой, тоже мне стеснительный нашёлся, — сказала она, даже не взглянув на него. — Чего я там не видела?

Щеколда наконец поддалась на пару миллиметров, и Нина Ивановна удовлетворённо прищурилась.

— У меня мужей, между прочим, знаешь сколько было? Пусть земля им всем будет пухом.

Сергей Борисович медленно поднял глаза к потолку.

По интонации он понял, что сейчас начнётся история.

А когда Нина Ивановна начинала историю, препятствовать ей было примерно так же разумно, как пытаться остановить дождь крышкой от кастрюли.

— Второй вот хороший был, — продолжила она, ковыряя ногтем щель возле замка. Лицо её при этом смягчилось, будто где-то между дверной ручкой и косяком действительно сохранилось приятное воспоминание. — Спокойный. Рукастый. Всё по дому делал.

Она на секунду прекратила возиться и вздохнула.

— Жалко его, конечно.

Сергей Борисович всё ещё смотрел в стену, однако что-то в этом вздохе заставило его насторожиться.

Нина Ивановна покачала головой и снова принялась за щеколду.

— Третий мой его машиной сбил.

Сергей Борисович медленно повернулся к ней.

Она работала дальше как ни в чём не бывало.

Молчание затянулось настолько, что даже Нина Ивановна почувствовала необходимость его объяснить. Она подняла голову и, встретившись с Сергеем Борисовичем глазами, слегка пожала плечами.

— Так мы с третьим и познакомились.

Сергей Борисович ещё некоторое время смотрел на неё, пытаясь определить, существует ли такой ответ, после которого эта история станет хоть немного понятнее.

Не существует, решил он.

Он закончил свои дела, привёл себя в порядок и обнаружил следующую проблему: Нина Ивановна всё ещё находилась между ним и выходом.

Сергей Борисович кашлянул.

Она не отреагировала.

Тогда он осторожно коснулся её плеча одним пальцем.

— Нина Ивановна.

Соседка подняла голову, не выпуская щеколды из рук.

— Чего?

Сергей Борисович указал взглядом сначала на неё, потом на себя и, наконец, на размеры помещения.

— Можно я всё-таки выйду? Мне с вами здесь как-то не по себе. Всё время кажется, будто мы нарушаем какой-то очень старый общественный договор.

Нина Ивановна несколько мгновений смотрела на него, затем словно впервые вспомнила, где именно они оба находятся.

— Господи, да выходи, конечно, милок.

Она прижалась спиной к стене, освобождая проход, и даже добродушно махнула ему рукой.

— Я ж тебя не держу. Что я тебе, тюремщик какой? У нас здесь не режимный объект.

Сергей Борисович боком протиснулся мимо неё и наконец оказался в коридоре.

Пространства вокруг внезапно стало так много, что он почти почувствовал благодарность к архитектору.

За спиной снова заскребло металлом.

Сергей Борисович сделал несколько шагов к своей комнате, но остановился и обернулся. Нина Ивановна всё ещё копалась в замке, выставив в коридор половину туловища и разговаривая с механизмом едва слышным сердитым шёпотом.

— Нина Ивановна, — позвал он.

Она высунулась из туалета и вопросительно посмотрела на него.

Сергей Борисович немного подумал, прежде чем кивнуть на щеколду.

— Если почините, никому не говорите.

Брови Нины Ивановны поползли вверх.

— Это ещё почему?

Из его комнаты донёсся приглушённый раскат грома.

Сергей Борисович посмотрел туда, затем снова на соседку.

— Я уже привык, что она сломана. Не люблю резких перемен.

Нина Ивановна задержала на нём взгляд, и постепенно в нём проступило то особое материнское сожаление, которым пожилые женщины иногда награждают взрослых мужчин, окончательно, по их мнению, упустивших возможность стать нормальными людьми.

— Дурак ты всё-таки, Серёженька, — произнесла она, качнув головой, после чего снова скрылась за дверью и немедленно принялась за щеколду, будто диагноз был поставлен и дальнейшего обсуждения не требовал.

Сергей Борисович постоял ещё немного, прислушиваясь к её возне.

Возразить было нечего.

Он только слегка пожал плечами и пошёл к своей комнате.

Сергей Борисович открыл дверь своей комнаты и остановился.

В кресле сидел мужчина.

Одет он был в тёмный костюм, слишком аккуратный для этой комнаты и вообще для всей коммунальной квартиры, а на коленях держал раскрытую биографию Ленина. Незнакомец листал её медленно, без особого интереса, скорее из вежливости к попавшемуся под руку предмету, время от времени задерживая пальцы на очередной странице.

Сергей Борисович посмотрел на него.

Потом на книгу.

Потом ещё раз на него.

— Извините, — произнёс он наконец и осторожно закрыл дверь.

В коридоре Сергей Борисович сделал несколько шагов, остановился и нахмурился.

До туалета он дошёл совершенно один. Нина Ивановна осталась разбираться со щеколдой. Других людей по пути не встретилось. Следовательно, мужчина в костюме либо каким-то образом проник в запертую комнату, либо…

Сергей Борисович цокнул языком.

— Чёрт знает что.

Он вернулся и снова приоткрыл дверь.

Мужчина был на прежнем месте. Теперь он перевернул страницу.

Сергей Борисович удовлетворённо кивнул.

— Показалось.

И снова закрыл дверь.

На этот раз он успел отойти шага на три.

Остановился.

Медленно поднял голову к потолку.

Постоял так некоторое время, будто рассчитывал, что потолок предложит третью версию происходящего, затем тяжело вздохнул и повернул обратно.

Дверь он открыл уже решительно.

Мужчина никуда не исчез.

— Добрых вечеров, — сказал Сергей Борисович, входя и прикрывая дверь за собой. Он машинально одёрнул рубаху, словно присутствие постороннего всё-таки требовало соблюдения каких-то древних правил гостеприимства. — Чем могу быть обязан?

Незнакомец закрыл книгу.

А в следующий миг оказался прямо перед ним.

Сергей Борисович моргнул.

Он не увидел, как мужчина встал, не услышал шагов и даже не успел заметить самого движения. Только что между ними была почти вся комната — теперь оставалось меньше вытянутой руки.

Сергей Борисович чуть отстранился, посмотрел незнакомцу сначала в лицо, потом на кресло за его спиной, после чего понимание наконец отразилось на его лице.

— А-а. Понятно.

Он обошёл мужчину сбоку, как обходят неудачно поставленный шкаф, добрался до тумбочки и налил себе ещё немного.

Незнакомец впервые проявил нечто похожее на удивление. Одна его бровь едва заметно поднялась. Он проводил хозяина комнаты взглядом, затем развернулся к нему и заложил руки за спину.

Сергей Борисович тем временем отломил ещё кусок сухого доширака и с хрустом откусил половину.

Он внимательно посмотрел на оставшийся кусок.

— Странный всё-таки народ китайцы, — пробормотал он, обращаясь скорее к лапше, чем к гостю. — Делают много, а качества, как в Советском Союзе, уже нет. Одни галлюцинации.

Тут он задумался, медленно пережёвывая.

Вообще-то мысль была несправедливой сразу по нескольким направлениям. Но исправлять её Сергей Борисовичу не хотелось.

— Хотя, с другой стороны, и ладно, — решил он, запивая лапшу коньяком. — Мне не привыкать.

Незнакомец некоторое время наблюдал за ним, после чего без приглашения сел на край дивана. Сел ровно, почти беззвучно и, чуть подавшись вперёд, протянул руку к пачке.

— Позвольте попробовать.

Сергей Борисович посмотрел сначала на протянутую ладонь, затем на надкусанный брикет в своей руке.

Особой причины отказывать галлюцинации в ужине он не обнаружил.

— Да пожалуйста.

Он вложил кусок лапши незнакомцу в ладонь и великодушно махнул кружкой.

— Нам для галлюцинаций ничего не жалко. Мы люди широкие. У нас же как в стране: каждому по достоинству, от каждого по проблемам.

Сергей Борисович замолчал.

Лицо его стало сосредоточенным.

— Или наоборот было?

Он попытался восстановить правильную формулировку, но почти сразу отказался от этого занятия и сделал ещё глоток.

— Я, видите ли, сегодня уже не вполне подготовлен к общественно-политической дискуссии.

Незнакомец тем временем рассматривал сухую лапшу так, словно впервые столкнулся не только с дошираком, но и с самой идеей еды подобного устройства.

Сергей Борисович проследил за его взглядом и почему-то почувствовал необходимость закончить начатую мысль.

— Странно вышло, конечно. Но вы не подумайте, что квинтэссенция моей мысли от этого становится безмерно ничтожной. Совсем наоборот. Она в известном смысле даже философски…

Он прищурился и покрутил свободной рукой в воздухе, пытаясь поймать слово, которое упорно туда не прилетало.

— Философски значительна. Вот.

Сергей Борисович посмотрел незнакомцу прямо в глаза и понизил голос, словно дальше следовало нечто чрезвычайно важное.

— Вы понимаете, о чём я?

Мужчина ещё немного повертел лапшу между пальцами, положил её на край стола и аккуратно стряхнул с ладони крошки.

— Я пришёл не по этому поводу.

Сергей Борисович несколько секунд осмысливал услышанное, затем хлопнул себя ладонью по колену.

— Ой, простите мою серость. Конечно.

Он придвинул кружку ближе, собираясь, по всей видимости, внимательно выслушать гостя, однако почти сразу передумал.

— Хотя нет.

Сергей Борисович поднял указательный палец и с некоторым трудом удержал его перед собой.

— Господи, точно. Я же вам самого главного не рассказал.

Незнакомец молчал.

Сергей Борисович удовлетворённо воспринял это как приглашение продолжать.

— Мне абсолютно всё равно, зачем вы пришли.

Он сообщил это без грубости и даже почти доброжелательно, после чего откинулся назад.

— Вот совсем. Кто вы, почему вы, откуда вы, зачем у меня в комнате конец света и с какой целью вы читаете Ленина — это всё, понимаете, вопросы второго порядка.

Он сделал паузу, и в его глазах внезапно вспыхнул неподдельный интерес.

— А хотите действительно интересный факт?

Незнакомец едва заметно наклонил голову.

Этого оказалось достаточно.

— Ёжики во время ухаживания такие звуки издают — фыркают, сопят, возятся. Я про это когда-то в научно-популярной книжке читал. Представляете? Идёшь ночью по лесу, кругом тайна природы, луна, звёзды, вечность — а из кустов такое фу-фу-фу…

Сергей Борисович даже попытался изобразить звук, но сам остался недоволен исполнением.

— Нет, не так. Живьём, наверное, убедительнее.

Он задумчиво покачал головой.

— Вот это я понимаю — информация. После неё человек становится немножко другим. А то, что вы там чего-то от меня хотите…

Сергей Борисович лениво повёл ладонью в сторону двери.

— Мне совершенно всё равно. Поэтому у нас два варианта. Либо вы сейчас уходите сами, либо вы всё-таки галлюцинация, тогда я сейчас выключусь — и вы исчезнете вместе со всеми своими легионами.

Незнакомец не двинулся.

Это почему-то подтолкнуло Сергея Борисовича к ещё более серьёзным рассуждениям.

— Потому что мысль, она ведь какая…

Он придвинулся к мужчине ближе.

— Вселенская.

Ещё ближе.

— Глубинная картина человека определяется не тем, что он видит. Она определяется тем, как он…

Сергей Борисович замолчал, потеряв конец собственной фразы.

Несколько секунд он честно пытался найти его где-то перед собой, затем посмотрел на кружку и вдруг улыбнулся с тихим изумлением человека, которому открылась последняя истина.

— Господи, как же я сегодня духовно обогатился…

Голова его медленно наклонилась в сторону.

Незнакомец успел только перевести взгляд, когда Сергей Борисович совершенно естественно устроился щекой у него на плече.

Прошло несколько секунд.

Сергей Борисович захрапел.

Незнакомец так и остался сидеть с прямой спиной и сложенными на коленях руками.

Он посмотрел сначала на спящего художника, потом на недоеденный доширак, лежавший на столе.

И впервые за весь вечер на его лице появилось выражение человека, который совершенно не предусмотрел подобного развития событий.

Утро вошло в комнату без разрешения.

Солнечный свет пробрался сквозь ничем не занавешенное окно, лёг на пол, медленно добрался до дивана и остановился на лице Сергея Борисовича. Тот некоторое время сопротивлялся молча, потом тихо хрюкнул, дёрнул щекой и открыл один глаз.

Во рту находилось что-то постороннее.

Он поморщился, пошевелил языком и выплюнул на стол маленький размокший кусочек доширака, каким-то чудом переживший вместе с ним всю ночь.

Сергей Борисович посмотрел на него с неприязнью.

— Выжил, гадёныш.

Только после этого он заметил мужчину справа.

Незнакомец сидел ровно там же, где находился вечером. Костюм не помялся, поза почти не изменилась, а на лице не появилось даже той лёгкой усталости, которую обычно испытывает человек, вынужденный несколько часов служить подушкой совершенно чужому пьяному художнику.

Он просто смотрел на Сергея Борисовича.

Без осуждения.

Без раздражения.

Вообще без чего-либо.

Сергей Борисович тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. Во рту было сухо, язык казался чужим и шероховатым, а где-то за глазами неторопливо формировалась та особенная утренняя боль, которая пока ещё только знакомилась с хозяином, но явно собиралась остаться подольше.

Он несколько раз сглотнул, обнаружил, что это не особенно помогает, и посмотрел на незнакомца уже вторым глазом.

— Так-с, — произнёс Сергей Борисович, устраиваясь чуть прямее. — На чём мы с вами, коллега, остановились?

Он потёр висок, попытался восстановить события минувшего вечера и вдруг понимающе кивнул.

— А. Да. Простите. Я немножко отвлёкся на раннего Шишкина.

Что именно в его сне было связано с ранним Шишкиным, Сергей Борисович уже не помнил, но объяснение показалось ему достаточно убедительным.

Незнакомец выдержал небольшую паузу, словно проверяя, действительно ли разговор теперь можно продолжать, и только потом спокойно произнёс:

— Я пришёл предложить вам работу.

Сергей Борисович замер.

Лицо его вытянулось в выражении мгновенного и глубокого разочарования.

— О-о-о…

Он откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза.

— Ну понятно.

В этих двух словах было столько утренней обречённости, словно незнакомец сообщил не о работе, а о необходимости немедленно заполнить восемнадцать налоговых деклараций.

Сергей Борисович махнул рукой в сторону двери.

— Лохотрон. Всё, до свидулечки. Давайте отсюда. Я вас знаю, мошенников. Сначала приходите в костюмах, потом рассказываете, что человеку необыкновенно повезло, потом он подписывает какую-нибудь бумажку, а через неделю у него даже табуретка банку принадлежит.

Незнакомец не шевельнулся.

Это начало раздражать.

Сергей Борисович приоткрыл один глаз и указал пальцем уже настойчивее.

— По телевизору про вас показывали. Целый сюжет. Очень убедительный. Так что кыш.

Мужчина продолжал смотреть.

— Кыш, я сказал.

Сергей Борисович приподнялся и для убедительности расправил плечи, однако организм расценил это движение как чрезмерно амбициозное, и в виске немедленно стукнуло.

Он схватился за голову.

— Ай, ёшкин кот…

Немного посидев так, Сергей Борисович снова посмотрел на гостя. Тот всё ещё не исчезал.

— И не думайте, что я беззащитный, — предупредил он, хотя прозвучало это уже значительно менее грозно. — У меня в трусиках такая страшная сила спрятана, что я сам стараюсь лишний раз не вспоминать.

Незнакомец едва заметно изменился в лице. Возможно, это было удивление. Возможно, впервые за ночь ему просто захотелось моргнуть.