Закрывая книгу бытия

Сергей Борисович снова обхватил голову ладонями.

— Господи… Вот это меня приложило. Ёксель-моксель какой-то.

Незнакомец наконец пошевелился.

Он расстегнул пиджак и сунул руку во внутренний карман. Сергей Борисович проследил за движением настороженно, но отступать не стал.

Мужчина достал бутылку виски.

Она выглядела так, словно совершенно случайно оказалась не в старинном погребе, а в комнате коммунальной квартиры среди кистей, доширака и вчерашней кружки. Тёмное стекло, тяжёлая пробка, старая этикетка — всё в ней обладало неприятной уверенностью очень дорогой вещи.

Незнакомец протянул бутылку Сергею Борисовичу.

— Пожалуйста, приведите себя в порядок. Двести лет выдержки.

Сергей Борисович посмотрел на бутылку.

Потом на мужчину.

Потом снова на бутылку.

Лицо его выразило искреннее отвращение.

— Не-не-не.

Он даже отодвинулся.

— Вы что мне тухляк какой-то предлагаете? Двести лет он у вас там неизвестно где валялся. Пыль, пауки, сырость. Может, рядом вообще горох хранили.

Незнакомец чуть склонил голову.

Сергей Борисович между тем уже оживился. Разговор перешёл в область, где он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Вы мне нормального дайте. Коньячок. Обычный. Трёхзвёздочный. Маленькую бутылочку. Чтобы без вот этого всего.

Он обвёл дорогой виски рукой, словно речь шла о чрезмерно украшенном дворце.

— В пределах двухсот пятидесяти рублей — вот это человеческий напиток. Посмотришь и сразу понимаешь: никто тебя не собирается удивлять. Всё честно. Вот за такое я спасибо скажу.

Незнакомец посмотрел на бутылку у себя в руке.

И бутылка изменилась.

Не вспыхнула, не растворилась в дыму, не исчезла с громким хлопком. Сергей Борисович даже не смог потом определить, в какую именно секунду это произошло. Просто ещё мгновение назад мужчина держал старый шотландский виски — а теперь в той же руке находилась маленькая бутылочка самого обыкновенного трёхзвёздочного коньяка.

Именно такая, какую попросили.

Сергей Борисович перестал чесать висок.

Он наклонился вперёд.

Прищурился.

Незнакомец молча протянул бутылочку.

Сергей Борисович осторожно взял её, покрутил перед глазами, посмотрел этикетку, заглянул на донышко и даже зачем-то понюхал крышку.

Никакого подвоха обнаружить не удалось.

— О, — произнёс он наконец с заметно большим уважением. — А вот это неплохо.

Он ещё раз осмотрел бутылочку, после чего кивнул незнакомцу уже почти дружелюбно.

— А мне вчера показалось, что вы какую-то чепуховину толкаете.

Мужчина ничего не сказал.

Сергей Борисович нашёл кружку, посмотрел внутрь, решил не задавать лишних вопросов о её санитарном состоянии и налил немного коньяка.

Теперь он двигался заметно бодрее.

— Нет-нет, вы рассказывайте, — проговорил он, устраиваясь на диване и делая приглашающий жест свободной рукой. — Я вас внимательно слушаю. Я ещё вчера почувствовал, что мысль у вас интересная. Просто она как-то… не сразу до меня дошла.

Он сделал небольшой глоток, задержал коньяк во рту, проглотил и довольно причмокнул.

Потом повернулся к незнакомцу.

На этот раз Сергей Борисович смотрел на него внимательно.

Почти трезво.

Во всяком случае, настолько трезво, насколько был способен в это утро.

Незнакомец, словно только этого момента и ждал, заговорил сразу. Голос его и утром оставался таким же спокойным и ровным; похоже, ночь, проведённая неподвижно на диване с храпящим художником на плече, никак не отразилась ни на его терпении, ни на костюме.

— Нас интересует ваша работа. Точнее, моего работодателя интересует. От вас потребуется создать определённую картину, однако важен не только результат. Работа должна быть выполнена по особой технологии, которой вы прежде не пользовались.

Сергей Борисович слушал, держа кружку возле подбородка. При слове «технология» один его глаз слегка сузился, но перебивать он пока не стал.

Незнакомец продолжил, внимательно наблюдая за ним:

— Вы пройдёте обучение. При необходимости сможете выбрать себе учеников, а после завершения работы должны будете передать полученные знания новому племени.

Сергей Борисович ещё несколько секунд сохранял серьёзное выражение лица, будто тщательно взвешивал услышанное. Потом поставил кружку на колено и виновато поморщился.

— А я разве не рассказывал? Вот неловко получилось.

Он почесал грудь, пытаясь припомнить подробности собственной биографии, которых ещё вчера, кажется, не существовало.

— Я ж страшно занятой человек. У меня бизнесы всякие. Дела. Предприятия. Там всё крутится, люди бегают, бумаги подписывают. Я вообще, можно сказать, деловой кабан. Так что с этим вашим племенем — даже не знаю. График.

Незнакомец посмотрел на него долгим оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни сомнения, ни насмешки, и оттого Сергей Борисовичу на мгновение самому стало интересно, сколько именно бизнесов ему сейчас принадлежит.

— Все финансовые вопросы мы берём на себя, — спокойно произнёс мужчина. — Ваши расходы также будут покрыты полностью.

Сергей Борисович снял крышку с бутылки и долил в кружку уже гораздо увереннее, почти до половины. Сделав несколько глотков, он шумно выдохнул, провёл тыльной стороной ладони под носом и посмотрел на незнакомца тем взглядом, каким, по его представлению, настоящие промышленники смотрят на людей перед подписанием многомиллионных контрактов.

— Ну и сколько вы там заплатите? Пять тысяч?

Он покачал головой, заранее давая понять, насколько оскорбительна подобная сумма.

— Вы учтите, у меня одних материалов… ой-ой-ой. Масло хорошее знаете сколько стоит? Не вот эта ваша гуашь, разбодяженная соляркой, а настоящее художническое масло. Там одна упаковка тысяч двадцать.

Сумма возникла прямо во время разговора и понравилась Сергею Борисовичу настолько, что он немедленно поверил в неё сам.

Он поднял палец, предупреждая возможные возражения.

— Потому что я специалист. А специалист, знаете ли, себя за копейки не продаёт. Это сейчас все думают: художник чего там делает? Кисточкой поводил — и готово. А кисточка, между прочим, тоже денег стоит.

На губах незнакомца впервые появилась лёгкая улыбка. Не насмешливая — скорее такая, с какой взрослый человек наблюдает очень сложную торговую операцию ребёнка, пытающегося обменять камень на велосипед.

— Любые необходимые ресурсы будут вам предоставлены, — сказал он. — Всё, что потребуется для работы, вы получите по первому желанию.

Сергей Борисович замер с кружкой возле рта.

Вот это уже звучало серьёзнее.

Он медленно поднялся с дивана и прошёлся по комнате, насколько позволяли её размеры. Похмелье ещё шумело где-то внутри головы, но деловые качества художника уже заметно укреплялись.

— Хорошо, — протянул он. — Тогда что писать-то надо?

Он остановился перед незнакомцем и развёл руками.

— Предмет разговора где? Давайте уже по существу. Я человек, конечно, творческий, воздушный, местами даже возвышенный, но без хорошего ТЗ получается ХЗ.

Незнакомец слегка приподнял бровь.

Сергей Борисович тут же пояснил:

— Художественная загадка.

Он остался доволен расшифровкой и даже коротко кивнул самому себе.

— Поэтому давайте фактуру. Что рисуем, где рисуем, кому рисуем, зачем рисуем. А то вы загадок налепили целое ведро, а говорите по чайной ложке.

Сергей Борисович вернулся на диван, но сел теперь чуть дальше от гостя, чтобы удобнее было его разглядывать.

— Не доверяю я вам, — признался он после недолгого изучения. — Вот совершенно.

Незнакомец принял это известие без видимой обиды.

Сергей Борисович покачал в руке почти опустевшую бутылочку и посмотрел сквозь неё на свет.

— Хотя если бы у вас совершенно случайно нашлась ещё одна такая, переговоры, конечно, сразу приобрели бы совсем другой уровень взаимного доверия.

Мужчина несколько мгновений молча смотрел на него.

Потом запустил руку за другую полу пиджака.

Сергей Борисович перестал качать бутылку.

Из внутреннего кармана появилась вторая — точно такая же.

Незнакомец протянул её художнику с той естественностью, словно люди постоянно носили в разных карманах пиджака по бутылочке дешёвого трёхзвёздочного коньяка специально на случай затянувшихся переговоров.

— Пожалуйста. Нам ничего не жалко.

Сергей Борисович принял бутылку обеими руками и некоторое время смотрел на неё почти растроганно.

Потом поднял глаза на незнакомца.

— Вот всё-таки вы, бизнесмены, народ предусмотрительный.

Он поставил первую пустую бутылку на стол, вторую — рядом, сравнил их и уважительно покачал головой.

— Очень предусмотрительный. Я-то думал, костюм надели для красоты, а у вас там, оказывается, складское помещение.

Теперь всё происходящее нравилось ему значительно больше.

Сергей Борисович устроился поудобнее, положил ногу на ногу и жестом пригласил гостя продолжать.

— Ладно. Рассказывайте. Что, кого, куда и желательно в письменном виде. Официально. Чтобы печать была, подпись, нотариус какой-нибудь суровый.

Он открыл вторую бутылочку, плеснул немного в кружку и задумчиво понюхал.

— У нас, у профессиональных художников, между прочим, это первое правило.

Какое именно правило было первым у профессиональных художников, Сергей Борисович, судя по внезапной паузе, сейчас придумывал.

— Чтобы никто никого не обманул, — наконец нашёлся он. — Договор нужен. Всё по полочкам: что делаем, куда везём, кому отдаём и сколько лично Сергей Борисович получает за моральные страдания.

Он сделал глоток и поднял ладонь, останавливая ещё не прозвучавшие возражения.

— И сразу предупреждаю: требования у меня будут.

Сергей Борисович выпрямился, насколько позволял диван, и постарался принять выражение человека с мировым именем.

— Фамилия моя, между прочим, Лотков.

Он выдержал паузу, словно одного этого должно было быть достаточно.

Незнакомец ждал продолжения.

Сергей Борисович слегка нахмурился.

— Она не просто так Лотков. Это фамилия с перспективой. Мировое имя практически. Просто мир пока ещё не в курсе.

Он поднял кружку и удовлетворённо добавил:

— Поэтому за копейки работать не буду. Даже не начинайте меня уговаривать.

После чего отпил и приготовился наконец узнать, какую именно картину ему собираются заказать.

Глава 4

Дверь открылась резко, будто с той стороны её не толкнули, а предъявили комнате претензию.

Вошёл мужчина лет сорока в тёмном свитере. Вернее, сначала вошёл его голос, потом плечо, и только вслед за ними появился сам мужчина, который ещё не успел до конца распахнуть дверь, а уже кричал:

— Да достали вы меня! Вы там что, отдел коллективной растерянности открыли? Нельзя же так тупить, это уже не ошибка, это цирк с калькулятором!

Он шагнул внутрь, свободной рукой захлопнул за собой дверь и, даже не взглянув в сторону Сергея Борисовича, продолжил наступать на невидимого собеседника.

— Ты же понимаешь, что на такого деятеля нельзя вестись? Два плюс два сколько? Ну подумай. Не отвечай сразу, вдруг перегреешься. У тебя зарплата сто тысяч рублей, тебя уже можно в музей успешного человека ставить под стекло, а ты простую задачу превращаешь в государственную программу!

Сергей Борисович, сидевший с кружкой в руке, наблюдал за происходящим с настороженным интересом.

Мужчина прошёл ещё пару шагов, повернулся боком, и только тогда Сергей Борисович заметил прижатый к его уху телефон.

Это многое объясняло.

Не всё, конечно, но многое.

— Нет, ты меня послушай, — продолжал мужчина, уже тише, но от этого почему-то ещё сердитее. — Когда тебе человек врёт, а у него на лбу практически написано: «Я сейчас вру», не обязательно приглашать комиссию экспертов. Иногда можно просто воспользоваться головой. Она у тебя не только свитер сверху держит.

Он выслушал что-то в трубке, закрыл глаза и болезненно потёр переносицу.

— Всё. Подожди секунду.

Мужчина опустил телефон, повернулся и впервые заметил Сергея Борисовича.

Выражение его лица изменилось с такой скоростью, будто внутри головы кто-то переключил режим с «служебное совещание» на «приличный человек в обществе».

— Здравствуйте.

Он даже слегка кивнул.

Сергей Борисович ответил ему внимательным взглядом поверх кружки.

Мужчина убрал телефон в карман, неловко провёл ладонью по свитеру и некоторое время явно решал, как начать разговор, который беспокоил его куда сильнее телефонного.

— Слушайте, я сразу извиняюсь. Я не хочу грубить, предъявлять что-то или выглядеть плохим человеком. Правда.

Он сделал паузу, посмотрел куда-то в сторону двери, потом снова на Сергея Борисовича.

— Но вы после себя в туалете всё-таки смывайте, пожалуйста.

Сергей Борисович медленно опустил кружку.

Мужчина, почувствовав, что уже начал, решил довести дело до конца.

— Особенно когда следы остаются… ну… выше положенного уровня.

Он неопределённо повёл ладонью в воздухе, не желая, видимо, превращать претензию в технический доклад.

— Сиденье ещё открыто. Мне потом туда заходить, а там такое впечатление, что произошло маленькое извержение. Вы простите ради бога. Ёршик стоит рядом. Всё имеется. Ну элементарно же.

Сергей Борисович смотрел на него молча.

Вчера в его комнате шёл кровавый дождь, неизвестный человек возникал во время молний, ночью он спал на плече существа, способного превращать двухсотлетний виски в дешёвый коньяк, а утром получил предложение обучить какое-то новое племя неизвестной технологии живописи.

И вот теперь настоящий человек пришёл поговорить с ним о туалете.

Почему-то именно это показалось Сергею Борисовичу окончательно невыносимым.

Он поднял руку и указал пальцем на дверь.

— Если вам что-нибудь не нравится, выход находится там.

Мужчина проследил за направлением пальца, затем снова посмотрел на художника. Возражать он не стал. Более того, виновато кивнул, словно именно такого исхода разговора и ожидал.

— Хорошо. Извините, пожалуйста. Я всё понял.

Он взялся за ручку, но перед тем как выйти, всё-таки обернулся.

— Просто надеюсь, что был услышан.

Сергей Борисович продолжал держать палец в сторону коридора.

Это было достаточно красноречиво.

— До свидания, — закончил мужчина, снова вернув себе безукоризненно вежливый тон, после чего вышел и аккуратно прикрыл дверь.

Сергей Борисович ещё несколько секунд смотрел на неё.

В коридоре почти сразу снова заговорил телефонный голос соседа, только теперь приглушённый стеной. Судя по интонации, отдел коллективной растерянности уже успел совершить что-то новое.

Сергей Борисович вздохнул и повернулся к дивану.

— Так на чём мы с вами…

Остаток фразы он договорил уже значительно тише.

Диван был пуст.

Там, где всё утро сидел незнакомец, лежала только небольшая вмятина на покрывале, да и та постепенно расправлялась.

Сергей Борисович посмотрел на кресло.

Потом под стол.

Это было совершенно бессмысленно, но люди почему-то всегда заглядывают под стол, когда исчезает что-нибудь достаточно крупное.

Никого.

Он перевёл взгляд на вторую бутылочку.

Та тоже исчезла.

Сергей Борисович постоял посреди комнаты, потёр лицо ладонями, тяжело вздохнул и посмотрел на выключенный телевизор. Из чёрного экрана на него смотрел человек, которому явно следовало сегодня принять несколько важных решений относительно собственного образа жизни.

Сергей Борисович решил начать с самого простого.

— Вот же беличьи гастроли, — пробормотал он. — Всё. Хватит культурной программы.

Он нашёл взглядом мольберт.

Решение работать пришло неожиданно, но показалось разумным. Работа обладала одним большим преимуществом перед галлюцинациями: если нарисованный человек начинал разговаривать, кисть можно было просто положить.

Сергей Борисович собрал планшет, бумагу, карандаши, складной стул и долго искал ластик, пока не обнаружил его в кармане собственной рубашки. Небольшое профессиональное поражение он пережил достойно, никому о нём не сообщил и вскоре уже вышел из коммуналки.

На улице после ночной грозы стало свежо.

Асфальт ещё темнел от воды, в выбоинах стояли лужи, деревья время от времени стряхивали с листьев запоздавшие капли. Город понемногу начинал заниматься собой: открывались магазины, проезжали машины, кто-то торопился к остановке, кто-то выводил собаку, которая, судя по выражению морды, никуда особенно не торопилась.

Сергей Борисович направился в парк.

Сегодня ему хотелось клиентов молчаливых.

В идеале — совершенно немых.

Он вообще не был против человеческой речи как явления. Более того, Сергей Борисович и сам временами любил рассказать что-нибудь интересное, особенно если слушатель не имел возможности уйти. Проблема начиналась тогда, когда говорить принимался другой человек.

Дело было даже не в звуке голоса.

Сергей Борисович боялся информации.

Чужой человек подходил, открывал рот — и оттуда непременно вылетало что-нибудь, с чем потом приходилось жить. У кого-то племянник поступил в институт. У кого-то болела поясница. Кто-то купил картошку на восемь рублей дешевле возле другого метро. Кто-то собирался разводиться, но пока не решил. У кого-то сосед поменял машину.

Всё это входило в голову без спроса и оставалось там неизвестно зачем.

Сергей Борисович подозревал, что человеческий мозг вообще устроен крайне несправедливо: нужные вещи из него исчезают, едва отвернёшься, зато рассказ случайного человека о том, как его двоюродная сестра в две тысячи восьмом году выбирала холодильник, способен прожить внутри до самой смерти.

Другое дело — если бы люди сообщали что-нибудь полезное.

Эта мысль настолько понравилась ему, что по дороге в парк Сергей Борисович начал развивать её.

Вот идёт он, например, ставит мольберт, садится. Подходит совершенно незнакомый мужчина в сером пальто и вместо привычного «А меня нарисуете?» спокойно говорит:

«Сергей Борисович, вы неправильно работаете с полутенью».

Сергей Борисович даже замедлил шаг.

Вот это был бы разговор.

Незнакомец сел бы рядом, взял карандаш и открыл ему какой-нибудь давно потерянный способ делать переход между светом и тенью настолько мягким, что граница исчезала бы совсем. Может быть, рассказал бы какой-нибудь секрет Леонардо, не записанный ни в одной книге. Такую крошечную техническую хитрость, которую мастера пятьсот лет передавали друг другу шёпотом, а потом последний из них умер, не успев никому сообщить.

Сергей Борисович мысленно увидел этого последнего мастера.

Почему-то тот умирал непременно в Италии, обязательно во время грозы и с кистью в руке.

Так было убедительнее.

А теперь тайна каким-то невероятным образом дошла до обычного прохожего из Ленинградской области, который специально пришёл в парк, чтобы передать её Сергею Борисовичу.

Такую информацию он бы выслушал.

И даже переспросил.

Можно было бы поговорить о грунте, о прозрачных слоях, о том, почему один серый цвет выглядит живым, а другой похож на стену подъезда. Можно было бы узнать, как старые мастера видели то, что остальные люди просто называли тенью.

Сергей Борисович шёл всё медленнее, увлечённый собственным собеседником.

В его воображении мужчина в сером пальто уже доставал из кармана какую-то древнюю записную книжку.

Потом фантазия дала трещину.

Сергей Борисович слишком хорошо знал людей.

Через пять минут мужчина наверняка рассказал бы, что его племянник тоже рисует.

А ещё через десять достал бы телефон.

На телефоне оказалось бы сорок семь рисунков племянника.

Сергей Борисович помрачнел и ускорил шаг.

Нет.

Лучше всё-таки пусть молчат.

Впереди уже показались деревья парка, и от одного их вида ему стало спокойнее. Сейчас он поставит стул, разложит бумагу, выставит картонку с ценой и будет надеяться на редкое человеческое чудо: кто-нибудь сядет напротив, заплатит деньги и минут двадцать не произнесёт ни слова.

На сегодняшний день Сергей Борисович не требовал от судьбы большего.

Минут через десять к нему подбежала девочка.

Сергей Борисович заметил её ещё издали, главным образом потому, что она улыбалась. Улыбалась широко, почти радостно, и при этом по одной щеке у неё медленно текла слеза. Сочетание было настолько неправильным, что он невольно отложил карандаш и дождался, пока она остановится возле его стула.

Девочка ничего не сказала.

Сергей Борисович посмотрел на неё, потом на слезу, потом снова на неё и с некоторой неохотой всё-таки признал, что теперь обязан проявить человеческое участие.

— Что случилось, маленькая девочка?

Фраза показалась ему странной сразу после того, как прозвучала.

«Маленькая девочка».

А какая ещё?

Большая девочка уже, наверное, называлась как-нибудь иначе. Хотя технически всё было правильно: перед ним действительно находилась девочка, и она действительно была маленькой. Сергей Борисович успел подумать, что язык вообще иногда заставляет человека произносить очевидности с таким видом, будто без него никто бы не разобрался.

Но девочка уже кивнула на лежавший перед ним планшет.

— А вы можете нарисовать моего папу?

Сергей Борисович чуть заметно расслабился. Вот это был понятный разговор. Папу можно было нарисовать. Желательно за деньги и желательно так, чтобы папа всё время сидел молча.

Однако девочка всё ещё улыбалась той странной улыбкой, совершенно не подходившей заплаканному лицу.

— Он скоро умрёт, — добавила она. — Я во сне видела. Его собаки съедят.

Сергей Борисович посмотрел на неё.

Потом медленно отвёл глаза.

Вот именно этого он и боялся.

Информация.

Никто не просил его знать, что этой девочке приснились собаки, но теперь знание уже попало внутрь и немедленно принялось делать то, что человеческое сознание делало со всякой ненужной информацией: производить картинки.

Он увидел какого-то совершенно незнакомого мужчину и огромное количество собак вокруг него.

Видение получилось мутным, словно плохо настроенный телевизор. Ни крови, ни лиц, ни подробностей — просто нелепая толчея, мужчина посередине и собаки со всех сторон. Но затем воображение почему-то выбрало из всей картины одну настолько бессмысленную подробность — какая-то собака отчаянно вцепилась в болтающуюся штанину в самом неподходящем месте, — что внутри Сергея Борисовича что-то дрогнуло.

Он сжал губы.

Нет.

Смешного здесь не было ничего.

Совершенно ничего.

Перед ним стоял ребёнок, который боялся за отца.

Сергей Борисович прекрасно это понимал.

И оттого становилось только хуже.

Чем сильнее он запрещал себе смеяться, тем настойчивее проклятая собака в его воображении продолжала возиться со штаниной, словно других задач во время апокалипсиса у неё не существовало.

Сергей Борисович кашлянул.

Девочка смотрела на него.

Он нахмурился, стараясь придать лицу выражение взрослого, серьёзного и понимающего человека, однако внутри уже происходила настоящая борьба. Смех поднимался откуда-то из живота, давил на грудь, щекотал горло, и Сергей Борисович с ужасом понимал, что если сейчас откроет рот, то вместо сочувствия из него может вырваться совершенно чудовищное хихиканье.

Поэтому он просто кивнул.

Девочка просияла.

И ровно в этот момент Сергей Борисович понял, что сделал.

Он согласился.

Бесплатно.

Внутренний смех прекратился почти мгновенно.

Карандаш, которым он собирался рисовать, стоил двадцать три рубля.

Сергей Борисович посмотрел на него.

Двадцать три рубля — сумма сама по себе небольшая. Но ведь так можно рассуждать только один раз. А если рисовать бесплатно постоянно? Если каждому ребёнку, который подойдёт и расскажет страшный сон, выдавать по портрету отца?

За год сколько выйдет?

За десять лет?

А за пятьдесят?

Мысль разрасталась с пугающей скоростью.

Сергей Борисович никогда особенно не дружил с подсчётами и потому при больших числах чувствовал себя свободно. Уже через несколько секунд ему представлялось, что при достаточно долгой жизни бесплатные портреты могут разорить его исключительно на карандашах.

А если прожить тысячу лет?

Он задумался.

Тысяча лет означала совершенно чудовищное количество карандашей.

Наверное, миллион.

Возможно, два.

Перемножать Сергей Борисович не стал, потому что заранее чувствовал: результат ему не понравится.

Настроение испортилось.

Он посмотрел на девочку уже значительно серьёзнее и вдруг понял, что весь только что случившийся приступ веселья был вовсе не весельем. Скорее нервной реакцией. После бессонной ночи, похмелья, утреннего коньяка, исчезающих людей и слишком разговорчивой реальности организм просто выбрал не тот способ справляться с происходящим.