Голос из палаты

— Вот, — Прокофий ткнул пальцем в рацию. — Голосовая. Спутник пролетает — ловит. Три минуты, не больше. Говори быстро. Номер знаешь?

— Знаю, — голос Олега дрогнул. Он выпалил номер Арины. Не МЧС, не службы спасения. Её. Только её.

Лесник молча настроил частоту, покрутил штурвал. В динамике зашипело, потом прорезался чистый, но тонкий звук — гудок. Идёт вызов. Сердце Олега заколотилось так, что стало трудно дышать.

Гудок… гудок… И — щелчок.

— Алло? — голос Арины. Её голос! Но странный, отдалённый, будто из-под толстого слоя воды, искажённый лёгким, фоновым скрежетом.

— Арина! Это я, Олег! — почти закричал он в микрофон, хватая рацию обеими руками.

— …Олег? — её голос прорезал помехи, но в нём не было облегчения. Было… раздражение. Холодное, отстранённое. — Что за глупые шутки? Это не смешно.

— Какие шутки?! Арина, я в лесу! Машина разбита, я в какой-то дыре! Мне нужна помощь!

— Очень нехорошо так издеваться, — её голос стал резким, металлическим сквозь помехи. — У меня тоже есть нервы. Не звони больше.

Щелчок. И затем — мертвенное шипение пустоты.

Олег замер, не в силах поверить. Он тупо уставился на рацию, потом снова набрал номер. Пальцы дрожали. Снова гудки. И снова — её голос, ещё более искажённый, будто её слова накладывались сами на себя эхом: «…прекрати… не звони… это жестоко…»

— Арина, ты что, не узнаёшь меня?! Это я!

— Брось трубку, — раздался за его спиной голос Прокофия. Негромкий, но не терпящий возражений. Он уже стоял у стола, глядя на экран ноутбука. — Спутник ушёл. Окно закрылось.

— Что значит «ушёл»?! — Олег обернулся к нему, и в его глазах стояла паника. — Она не узнала меня! Она сказала, что я издеваюсь!

— Бывает, — лесник равнодушно выключил рацию, отключив шипение. — Связь она такая. Не всегда то, что на том конце, похоже на правду. Может, и не ей звонил.

— Как это «не ей»?! Это был её голос!

Прокофий Юдович посмотрел на него своими светлыми, пустыми глазами.

— Голос — да. А остальное — спутник решает, что донести. Он сегодня злой был. Завтра приходи. В это же время. Или к вечеру, часов в семь, ещё одно окно бывает. Ловит лучше. Но темно уже будет. Иди.

Это был не просто отказ. Это был приговор. Связь была, но она лгала. Самая прочная нить — голос любимого человека — оказалась оборвана или, что страшнее, подменена. Олег стоял, опустошённый, глядя на выключенную рацию — мёртвый кусок пластика и металла, который только что отнял у него последнюю надежду на понимание.

Лесник уже отвернулся и принялся растапливать печь, словно ничего не произошло. Разговор был окончен.

Олег вывалился из сторожки, не чувствуя под собой ног. Воздух, ещё недавно казавшийся ему тягучим и сладким, теперь был пустым и холодным. Он дошёл до того самого пня, опустился на него, как подкошенный, и уткнул лицо в ладони.

Сначала просто трясло. Потом из горла вырвался сдавленный, беззвучный стон. А затем — всё. Слёзы текли горячими, постыдными ручьями, смешиваясь с грязью на лице. Он не рыдал, а именно хныкал, как маленький, беспомощный мальчишка, потерявшийся на незнакомой станции. Вся его взрослость, вся его напускная броня бизнесмена рассыпалась в прах. Он провалился сквозь мир, и мир на том конце не только не искал его, но и отказывался признавать.

Он вздрогнул, когда на его плечо легла тяжёлая, мозолистая рука. Прокофий Юдович стоял рядом, глядя куда-то поверх его головы в лес.

— Время лечит, — произнёс лесник просто, без особой интонации, и убрал руку. Сказал это как констатацию факта, вроде «дождь идёт» или «снег выпал».

Олег всхлипнул, вытер лицо грязным рукавом пиджака. Ткань оставила на коже царапающий след.

— Надо ж было так угораздить… — прошептал он сам себе, голос хриплый от слёз. Он глубоко, с дрожью выдохнул и поднял взгляд. — Далеко до вашего рыбака-то идти?

Лесник медленно перевёл на него свои белесые глаза.

— А те зачем?

— Говорят, он переправит. На лодке. Что там… за речкой, люди есть. Я выберусь отсюда.

Прокофий помолчал, что-то обдумывая.

— Сейчас, — бросил он наконец и скрылся в сторожке.

Через минуту он вернулся, держа в руке маленький холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой. Взял руку Олега, разжал его ладонь и положил мешочек ему в руку. Потом своей широкой, шершавой ладонью накрыл её сверху, сжал на мгновение — крепко, почти до боли.

— Держи. Пригодится.

Олег смотрел на сомкнутые руки, потом на лицо лесника.

— Иди… на северо-восток. — Прокофий кивнул головой в сторону за сторожкой. — Час ходу, не больше. К речке выйдешь. Там вётки старые, гнилые, в воду смотрят. Вдоль них и иди. Выведут к рыбакам.

Олег выдернул руку, повертел мешочек. Он был лёгким, внутри что-то мелкое и сыпучее мягко перекатывалось. Любопытство пересилило. Он потянул за узел бечёвки.

— А что там?

Лесник коротко хмыкнул, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо похожее на усмешку.

— Земля. Оберег. Чтоб в лесу… тебя не тронули.

Олег замер, глядя на него. Взгляд был пустым, нечитаемым. Это было либо последнее проявление местного сумасшедшего фольклора, либо самое прямое предупреждение о правилах, которые он не понимал.

Олег фыркнул — звук, полный усталой иронии над всем миром. Но мешочек не раскрыл. Просто сунул его во внутренний карман пиджака, туда, где раньше лежал мёртвый айфон. Там он лёг странно тепло, как живой комочек.

— Ладно. Спасибо… за связь.

Прокофий Юдович молча кивнул, повернулся и, не оглядываясь, зашёл в сторожку, захлопнув за собой дверь.

Олег остался один на поляне. Он постоял, глядя на запертую дверь, на блестящую на солнце тарелку спутника, на тёмный лес в указанном направлении. Потом повернулся и пошёл. Не назад, в посёлок, к ожиданию в заброшенных домах. А вперёд — на северо-восток. К гнилым вёткам, к реке, к рыбакам. К новой неизвестности, которая хоть каким-то движением была лучше парализующей апатии.

А в кармане, у самого сердца, лежал маленький холщовый мешочек с землёй.

Дорога, которую лесник назвал «час ходу», тянулась бесконечно. Лес менялся: светлые сосны сменились густой, сырой ольхой и ивняком. Воздух стал влажным, пахнущим тиной и прелыми листьями. И вот между деревьев мелькнула серая полоса воды.

Олег вышел на берег. Это была не река, а широкая, медленная старица, заросшая по краям кугой и тростником. Вода стояла неподвижная, цвета окисленной меди. И вдоль берега, точно по указке Прокофия, лежали вётки — старые, прогнившие лодки-долблёнки, вросшие в берег, заполненные водой и ряской. Они смотрели в небо пустыми, тёмными чревами, как выброшенные на берег скелеты гигантских рыб. Олег пошёл вдоль них, каждый шаг хлюпал по топкой земле.

Краем глаза он заметил движение на воде. Обернулся. Метрах в тридцати от берега, по колено в ржавой воде, стояли трое. Мужики в высоких болотных сапогах, безрукавках, закинули удочки. Один даже обернулся в его сторону, лицо смутное, но присутствие — несомненное. Сердце Олега ёкнуло облегчением: люди.

Он махнул рукой, сделал шаг к воде, чтобы окликнуть. И в этот миг трое рыбаков, как по команде, растворились. Не нырнули, не отошли. Просто исчезли. Вода даже не колыхнулась. Олег замер, моргая. На том месте, где они только что стояли, теперь была лишь пустая, мутная гладь, отражающая свинцовое небо.

«Показалось», — прошептал он себе, но уже не верил. По спине пробежал холодный, липкий испарина. Внутри всё сжалось в один тугой, тревожный узел. Чувство было знакомое — то самое, что висело в воздухе перед сожжением у столба. Чувство приближающейся, неотвратимой беды.

Он почти побежал, спотыкаясь о корни, уже не глядя по сторонам. И вот, за последним гнилым корпусом лодки, берег образовал небольшой мысок. На нём стояла новая, крепкая, выкрашенная в синюю краску лодка, привязанная к вбитому в землю колу. А рядом, на корточках, возился с сетью молодой парень. Лет двадцати пяти, русоволосый, с открытым, веснушчатым лицом и доброй, немного беспечной улыбкой. Он выглядел настолько живым, настоящим и обычным, что Олег чуть не зарыдал от облегчения.

— Здравствуйте! — его голос сорвался. — Меня… меня к вам направили. Мне нужно переправиться. На ту сторону.

Парень поднял голову, улыбка не сходила с его лица.

— О, путник! Я — Мить. Митя. Переправить-то можно, да не очень-то сейчас… — Он кивнул на воду, и его взгляд вдруг стал серьёзным. — Луна-то полная. Вода неспокойна. Русалки нынче злые, лешачихи по излучинам шастают. Нечисть всякая. Опасно.

— Я заплачу, — Олег уже доставал свою последнюю, мято-грязную пятитысячную купюру. — Вот. Бери всё.

Митя посмотрел на деньги, и в его глазах мелькнуло что-то… не жадное, а скорее скучающее.

— Такое счастье мне не нужно, — сказал он просто и отвернулся, снова принимаясь за сеть.

Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу.

— Ну что тебе нужно?! — голос Олега взвизгнул. — Возьми что хочешь! Одежду! Часы! Квартиру в городе подарю, чёрт возьми! Всё что угодно!

Он лихорадочно выворачивал карманы пиджака, брюк. И в этот момент из внутреннего кармана выпал и отскочил в сторону тот самый холщовый мешочек. Олег даже не успел его поднять.

Митя замер. Его добродушная улыбка исчезла. Он медленно выпрямился, и его взгляд, прищуренный, цепкий, прилип к мешочку. Он протянул руку и показал на него длинным, чуть грязным пальцем.

— Вот… давай-ка ты мне это. А я тебя переправлю.

В голове у Олега, затуманенной паникой, сработал старый, деловой инстинкт. Торги. Если предмет вызывает такой интерес — он имеет ценность. Значит, можно торговаться.

— Хорошо, — сказал он, поднимая мешочек и сжимая его в кулаке. — Но с условиями. Раз ты его так хочешь — значит, если что, и обратно меня переправишь, когда я вернусь. И ещё: мне еда и вода нужна. Мне идти полдня.

Митя смотрел на мешочек, как загипнотизированный. Потом резко кивнул, и широкая улыбка вернулась на его лицо, но теперь в ней читалась жадная торопливость.

— Договорились! — Он схватил лежавшую рядом пустую авоську, проворно юркнул в стоящую неподалёку баньку и через минуту вернулся. В сетке лежал небольшой глиняный горшок, сверху завязанный тряпицей вместо крышки, и половинка тёмного, тяжёлого хлеба. — На, держи. Молоко парное, хлеб наш. Добредёшь.

Олег взял авоську. Она была тяжёлой, сырой. Он протянул мешочек. Митя схватил его быстро, почти вырвал, и сунул за пазуху рубахи. Его глаза блеснули.

— Ну что ж, путник! Прыгай в водицу, не зевай! Поплыли! — Он уже отвязывал лодку, его движения стали резкими, лихорадочными.

Олег, прижимая к себе глиняный холодок горшка, неуклюже перевалился через борт в лодку. Она качнулась, ударившись о берег. Митя оттолкнулся шестом, и лодка, скользнув, поплыла по тёмной, неподвижной воде старицы — в сторону того берега, где, как обещали, было полдня пути до людей. А на этом берегу остался лишь странный парень, жадно прижимавший к груди мешочек с обычной, казалось бы, землёй.

Лодка двигалась почти бесшумно. Вода была густой, как масло. Олег сидел на корме, глядя на удаляющийся берег с гнилыми вётками. И ему вдруг показалось, что между ними, в тени ольхи, снова кто-то стоит. Не трое, а одинокий силуэт. И смотрит вслед уплывающей лодке. Но когда он пригляделся, там были лишь шевелящиеся на ветру ветки.

Лодка скользила по тёмной, маслянистой глади. Вода была на удивление спокойной, лишь слабая рябь расходилась от носа. Олег сидел, вцепившись в банку с молоком, как в якорь. Время будто застыло. Единственный звук — тихий всплеск весла да его собственное тяжёлое дыхание.

— Х-х-х… — внезапно раздался шумный выдох. Митя перестал грести, поставил весло поперёк лодки. Он тяжело дышал, улыбаясь во всю свою веснушчатую физиономию.

— Устал чутка, — пояснил он, встретив взгляд Олега. — Выдохну, минутку. Дальше-то неблизко.

Олег кивнул, не в силах найти слов. Он лишь прижал к себе горшок холоднее. Митя свесился за борт, заглядывая в воду. Потом его спина вдруг напряглась.

— Ух ты… — прошептал он, и в его голосе прозвучало детское, почти восторженное любопытство. — Ух ты… А чё это?.. Чё это?.. Чё ЭТО-О?

Инстинкт исследователя, тот самый, что заставлял его вчитываться в сложные контракты, сработал прежде страха. Олег неловко приподнялся на колени, наклонился к тому же борту, пытаясь разглядеть в тёмной воде то, что так поразило рыбака.

В этот момент мир перевернулся.

Сильный, целенаправленный толчок в спину. Он не успел даже вскрикнуть. Воздух вырвался из лёгких удивлённым «бух», и он полетел вниз, в ледяное, внезапное объятие старицы. Брызги, хлёсткий удар о поверхность, и затем — густая, мутная тишина.

Он захлёбывался, инстинктивно выгреб наверх, к тёмному силуэту лодки. Его пальцы, белые от холода, уже цеплялись за скользкий борт, когда сверху пришла боль. Тупая, сокрушительная. Весло ударило по костяшкам, потом по предплечью. Боль пронзила мозг белым светом. Он выпустил лодку, отшатнулся — и увидел лицо Мити. Оно, освещённое отражённым с воды светом, улыбалось всё той же доброй, открытой улыбкой. Парень махал ему рукой. «Прощай, путник».

И Олег пошёл ко дну.

Паника сжала его, как тисками. Он забился, пытаясь плыть, но тяжёлые, промокшие одежды тянули вниз, в холодную тьму. И тогда он увидел Её.

Она материализовалась прямо перед ним из мутной зелени. Бледная, как лунный свет на дне, женщина. Лицо расплывчатое, но глаза — огромные, круглые, с тонкими вертикальными зрачками, как у глубоководной рыбы. Они смотрели на него без выражения, просто фиксируя добычу. Её длинные, водорослевые волосы колыхались в такт течению, которого не было.

Олег, в последнем приступе ужаса, попытался закричать. Из его рта вырвался лишь немой пузырь воздуха и хриплый подводный стон. Воздух кончался. Она протянула руки — бледные, длиннопалые — и схватила его за плечо. Прикосновение было обжигающе холодным, цепким, как щупальце.

Он забился, пытаясь вырваться, но её хватка была железной. Она потянула его, не вверх, а вдоль, параллельно дну, в ещё более тёмную часть старицы. И тут Олег, в последних вспышках сознания, увидел.

Она была не одна.

Из тёмных заводей, из-под коряг, из самой толщи ила поднимались другие. Мужские, женские, детские силуэты. Бледные, раздутые, с такими же пустыми, рыбьими глазами. Они плыли к нему, окружали, их руки — холодные, скользкие — хватали за ноги, за одежду, за волосы. Их было десять. Двадцать. Бесчисленное множество. Тихий, утопленный легион, обитавший в этих коричневых водах.

Его тащили. Не в пучину, а куда-то в сторону. К тёмному, огромному силуэту, который угадывался на дне — затонувшему срубу? Завалу из деревьев? Он уже не сопротивлялся. В лёгких горел огонь, в висках стучал похоронный марш. Последней мыслью, пронзившей мрак, был не образ Арины, а странное, почти деловое сожаление: «Значит, земля в мешочке… действительно была от них…»

Тьма сомкнулась. Холодные руки увлекли его в объятья старой речки. На поверхности вода сомкнулась, успокоилась, лишь слабая рябь расходилась от места, где ещё секунду назад была голова человека. Лодка с весёлым Митей уже была далеко, растворяясь в тумане над водой.

Последнее, что проплыло в его затуманивающемся сознании сквозь зелёный мрак и бледные лица, был звук. Не подводный, а надводный — резкий, рокочущий гул мотора. И тень. Большая, широкая тень, перекрывшая скупой свет с поверхности. Он заставил себя поднять голову. Сквозь толщу воды, как сквозь грязное стекло, он увидел бортовой номер и надпись на синем фоне: РЫБООХРАНА. Моторка. Люди в форме. Спасение.

И произошло невероятное. Цепкие, ледяные руки, державшие его, разжались. Бледные силуэты вокруг дёрнулись, как испуганный косяк рыб, и рассыпались в разные стороны, растворяясь в мути. Даже та, первая, с рыбьими глазами, отплыла прочь, её волосы-водоросли мелькнули последний раз на краю зрения. Его просто… отпустили.

Последние пузыри воздуха вырвались из его губ, серебряными бусинами устремившись вверх, к тёмному зеркалу поверхности, где медленно плыла тень катера. Тьма нахлынула не извне — она поднялась изнутри, из самой глубины охлаждающейся крови, и поглотила его целиком, без звука, без борьбы.

Сознание вернулось не светом, а болью. Острой, режущей, заломившей всё тело дугой. Лёгкие, налитые свинцовой тяжестью, взбунтовались, вытолкнув наружу не воздух, а жидкую, тёплую горечь. Он закашлялся, давясь, и мир ворвался в него обратно — через вкус тины и песка на губах, через резкий спазм в горле, через хриплый, животный звук, который издавало его собственное тело.

Он лежал на боку, прижавшись щекой к влажному песку, и каждое судорожное сокращение мышц выталкивало из него новую порцию воды. Воздух, когда наконец удалось сделать первый, короткий вдох, ударил в грудь холодным огнём, а затем раскрылся внутри пьянящей, невероятной сладостью. Он дышал. Скрипуче, с хрипом, но дышал. Боль растекалась по телу — дикая, разная: в вывернутом плече, в разбитых пальцах, в сведённой судорогой икре. Но это была боль живого человека.

Он медленно, через силу, приоткрыл глаза. Песок под щекой был крупным, серо-жёлтым. Солнце, пробивавшееся сквозь листву где-то сбоку, било по сетчатке слепящими пятнами. Он был на берегу. На каком-то другом берегу.

В двадцати метрах, на расстеленных полотенцах, отдыхала семья. Мужчина читал газету, женщина наносила крем, девочка в розовом парео бежала к воде. Рядом стоял чёрный блестящий внедорожник. Идеальная картина. Картина спасения.

Облегчение хлынуло, смывая боль. Он не один. Олег приподнялся на локте, сделал судорожный вдох, чтобы крикнуть.

И — мгновение — их не стало. Пустой песок. Смятая трава. Тишина.

Олег замер, с открытым ртом, из которого не вырвалось ни звука. Сначала — ничего. Пустота, ровная и холодная, как поверхность воды после того, как камень ушёл на дно. Его мозг, перегруженный сверх всякой меры, просто отказался обрабатывать это. Нет всплеска паники, нет крика «как так?!». Было лишь ощущение окончательной, бесповоротной поломки. Механизм реальности, который он всегда считал незыблемым, только что щёлкнул у него перед глазами, как плохой контакт, и погас.

Он не видел «исчезновения». Он увидел подмену. Одну реальность — живую, шумную, пахнущую кремом от загара и бензином — мгновенно заменили на другую: пустую, выветренную, тихую. Как будто ему показали слайд, а потом убрали. И это было страшнее любого монстра. Монстр — это часть мира. А это… это было властью над миром. Властью, которая играла с ним.

Он медленно опустил голову и посмотрел на свои руки. Грязь под ногтями, ссадины, дрожь. Они были реальны. Боль в боку, где ударили веслом, — реальна. Песок, прилипший к мокрой коже, — реален. Всё, что было им — его телом, его болью, — по-прежнему подчинялось законам. Всё, что было вне — могло в любой момент щёлкнуть и оказаться иллюзией.

Он поднял взгляд. Пустой берег. Лес. Небо. Всё было неподвижно и прекрасно в своём безразличии. Ни подсказки, ни пути назад. И только одна деталь казалась инородной, внесённой сюда кем-то другим: глубокая, чёткая колея от шин, уходящая в сосняк.

Мыслей не было. Было решение. Оно родилось не из разума, а из инстинкта загнанного зверя: если стоять на месте, то эта тишина и это безразличие съедят тебя целиком, растворят, как растворили ту семью. Надо двигаться. Колея — это хотя бы направление. След. Значит, кто-то здесь был. Значит, она ведёт куда-то.

Олег поднялся. Пошатнулся. Сделал первый шаг по песку, потом второй. Босые ноги встали в прохладную рытвину колеи. Он не думал о том, куда она ведёт. Он думал только о том, чтобы оттолкнуться одной ногой от земли и перенести тяжесть тела на другую. Шаг. Ещё шаг. Движение стало единственной формой существования, последним доказательством того, что он ещё здесь. Что его ещё не стёрли.

И так, шатаясь, оставляя на песке влажные отпечатки босых ступней, он вошёл под сень сосен, и колея приняла его, повела вглубь леса, туда, где свет пробивался между стволами длинными, косыми столбами, похожими на решётку. Он шёл, не оглядываясь на пустой берег. Оглядываться было не на что.

Лес принял его, и колея стала единственной нитью в лабиринте молчания. Сначала сосны стояли редко, пропуская между стволами щедрые потоки солнца, которое грело мокрые плечи и слепило глаза. Но с каждым шагом вглубь свет менялся. Он не гас, а густел. Пробиваясь сквозь всё более частую чащу, он дробился на миллионы пыльных лучей, которые уже не грели, а лишь подсвечивали подлесок — холодным, музейным светом, будто всё вокруг было чучелами деревьев под стеклом.

Воздух стал другим. Пахло теперь не хвоей, а сыростью, прелой папоротниковой пылью и чем-то кисловатым, как забродивший лесной сок. Колея сузилась, её края оплыли, затянулись мхом и брусничником. Она теперь не врезалась в землю, а скорее утопала в ней, как старый шрам на теле леса, который тот нехотя заживляет.

Звуки ушли последними. Сначала смолк последний дрозд. Потом исчезло даже эхо его собственных шагов — мягкий мох поглощал их, как поглощает падающий снег. Наступила тишина, но не мирная, а натянутая. Словно огромное ухо прислушивалось к каждому его движению, к хрусту хвоинки под босой пятой, к прерывистому свисту его дыхания.

И лес начал дышать. Нет, не метафорой. Стволы по бокам тропы едва заметно колебались, как грудная клетка спящего гиганта. От корней тянуло холодным выдохом земли. А ветви, сплетаясь над головой в непроглядный свод, издавали тихий, непрерывный скрип — звук старых костей на ветру. Это не был враждебный звук. Он был… внимательным. Как будто лес проверял, запоминает ли он дорогу, чувствует ли он, что с каждым шагом назад остаётся всё меньше.

Олег шёл, и ему начало казаться, что деревья сдвигаются. Не явно, не чтобы преградить путь — а так, будто они медленно, за века, поворачиваются к нему лицом. Узловатые наросты на коре превращались в слепые глазницы, перекрученные сучья тянулись к нему, как скрюченные пальцы, застывшие в полужесте — то ли предупреждая, то ли зовя. Он ускорял шаг, спотыкаясь о валежник, и взгляд его, скользя по стволам, выхватывал странное: то резной, слишком правильный орнамент на коре, которого не бывает у сосны, то гнилой пень, из середины которого росло нечто, напоминающее оскаленный чёрный зуб.

Его собственная тень, вначале чёткая и короткая, теперь растянулась перед ним длинным, уродливым пятном. И она вела себя неправильно. Она не просто удлинялась — она густела, наливаясь синевой, будто это была не тень, а лужа тёмной воды на мху. А когда он останавливался, перевести дух, тень останавливалась не сразу, будто по инерции продвигаясь вперёд на полшага, прежде чем замереть.

Холод пробирался сквозь мокрую одежду, цеплялся за рёбра. Он шёл уже не зная сколько, время здесь текло как смола — медленно и липко. Колея теперь была едва различима, всего лишь намёк на углубление в сплошном ковре мха. Но сворачивать с неё было немыслимо. Отойти в сторону — значило раствориться в этом дышащем, наблюдающем зеленом мраке навсегда.

И вот, когда чувство, что за ним следят тысячи невидящих глаз, достигло предела, он увидел впереди просвет. Не яркий, а серый, мутный. И услышал новый звук. Не скрип ветвей, а ровное, монотонное журчание. Вода. Ручей или речка.

Колея вела прямо к нему. К последней границе перед этим звуком воды. Олег замедлил шаг, сердце заколотилось в предчувствии. Что ждёт его у воды в этом лесу, который дышит и наблюдает? Новые утопленники? Или просто другой берег, с другой, столь же лживой картиной?

Он сделал последние шаги, раздвигая перед собой влажные ветви папоротника, вышел на узкую каменистую полоску берега и замер.

Перед ним была неширокая, но быстрая лесная речушка. Вода была тёмной, почти чёрной, и несла на своей поверхности хоровод жёлтых листьев, хотя вокруг стояло лето. А прямо посреди потока, спиной к нему, неподвижно, по колено в воде, стояла фигура в длинном, тёмном, намокшем балахоне. Она не двигалась, не рыбачила. Она просто стояла, лицом к противоположному берегу, будто ожидая кого-то. Или чего-то.

Воздух над водой колыхался мелкой дрожью, как над раскалённым асфальтом. И колея на этом берегу обрывалась, упираясь в воду, будто приглашая его сделать следующий шаг. Туда, к стоящему в воде.

Он почти вышел на каменистую отмель, когда кожа на спине заныла от чужого взгляда. Того, что сзади. Не рассеянного внимания леса, а конкретного, прицельного, упиравшегося ему между лопаток.

Олег обернулся.

В десяти шагах, в зелёном полумраке между двумя елями, стояла фигура. Неясная, сливающаяся с тенями, но однозначно человекоподобная. Слишком высокая, слишком прямая. Не двигалась. Просто стояла и смотрела. Лица не было видно — лишь тёмный провал под чем-то, напоминающим широкополую шляпу или просто нависающий сук.

Лёд прошел по позвоночнику. Все рациональные объяснения — игра света, усталость, галлюцинация — испарились в один миг, сожженные чистым, животным инстинктом. Бежать.