Голос из палаты

— Держи. Там темно, как в могиле.

Олег поставил свечу на край люка — пламя в подсвечнике металось, будто кто-то дышал ему в лицо снизу. Он достал телефон, включил фонарик. Луч резанул по темноте, как нож по чёрному бархату. Лестница уходила вниз круто, ступени блестели от сырости, паутина висела клочьями, как седые волосы. Он посветил глубже — и там, в самом низу, где свет едва доставал, мелькнуло оно.

Лицо. Полуистлевшее, с провалившимися щеками и седой бородой, свисающей мокрыми прядями. Глаза — пустые ямы, рот растянут в беззвучном оскале. Оно дёрнулось в сторону, уходя от луча, как живое существо, которое ненавидит свет.

Олег метнулся назад, будто его ударило током. Нога соскользнула со ступеньки, он схватился за край люка, чтобы не упасть. В этот момент сверху раздался шорох — быстрый, близкий. Он обернулся.

Бабушка стояла прямо над ним. Её руки уже тянулись вперёд — не чтобы помочь, а чтобы толкнуть. Пальцы скрюченные, ногти чёрные, глаза вдруг стали такими же пустыми, как у того… внизу.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Олег перехватил её запястья — тонкие, холодные, как ветки зимой. Рывком развернул её к себе, не для удара, а просто чтобы увидеть лицо, понять, что происходит. Вопрос замер у него на губах.

Она потеряла равновесие. Ноги подкосились. Тело накренилось назад — и полетело вниз.

Грохот деревянной лестницы смешался с её криком — диким, нечеловеческим, рвущимся из горла, как из разорванного мешка. Она кувыркалась, ударяясь о ступени, пока не исчезла в темноте внизу.

Олег замер, держа телефон дрожащей рукой. Луч фонарика метнулся в погреб.

Там, в глубине, что-то двигалось. Старое, гниющее, с той же седой бородой. Оно схватило бабушку за ноги и потащило её в тьму — быстро, жадно, как паук утаскивает муху в нору. Её крик оборвался на высокой ноте, сменившись хрипом, потом — тишиной.

Олег захлопнул люк. Доски ударились с треском. Он бросился к кухонному гарнитуру — старому советскому комоду с резными дверцами, тяжёлому, как гроб. Налёг плечом, подтащил его, заскрипев половицами. Поставил прямо на люк. Ещё подвинул стол — чтобы наверняка. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Он отступил назад. В голове крутилось одно: «Я её убил. Я только что убил старуху. Может, это всё почудилось. Может, она просто поскользнулась. А может…»

Он схватил бутылку самогона со стола. Открыл горлышко зубами. Запрокинул голову. Жидкость хлынула в горло — горькая, жгучая, как кислота. Глоток, второй, третий. Глаза заслезились. Желудок взбунтовался. Он согнулся пополам, отрыгнул, едва не вырвало прямо на пол. Сплюнул — густая слюна с привкусом спирта и ужаса. Вытер рот рукавом. Сел на пол, привалившись спиной к стене. В груди жгло — не от самогона, а от чего-то другого. От осознания. От того, что он натворил. От того, что, возможно, натворил ничего — просто увидел то, чего не должно быть.

Телефон. Он выдернул его из кармана. Открыл Telegram. Нашёл чат с Ариной. Пальцы дрожали, буквы прыгали.

«Арина, нужна помощь. Сломалась машина. В лесу. Какой-то дом. Тут что-то не так. Лови координаты»

Он нажал поделиться местоположением. Сообщение повисло. «Не доставлено».

Он смотрел на экран, пока не погас. Потом поднял взгляд.

Рядом есть другие дома. Бабушка говорила про мужиков — рукастых, которые чинят всё на свете. Значит, люди есть. Нужно бежать к ним. Рассказать. Или хотя бы спрятаться. Или хотя бы понять, что происходит.

Он вскочил. Выбежал из избы, не закрывая дверь. Ночь встретила его холодом и тишиной. Огоньки соседних домиков мерцали где-то внизу, через поле — минут десять быстрым шагом, если бежать — меньше. Он рванул вперёд. Ноги заплетались в траве. Упал, ободрал ладони. Встал. Побежал дальше. Обернулся — раз, другой.

И замер.

Дом, из которого он только что выбежал, больше не был тем, что он видел минуту назад.

Крыша провалилась в нескольких местах, стропила торчали, как сломанные кости. Окна — пустые глазницы без стёкол, заросшие паутиной и мхом. Стены покосились, брёвна почернели от гнили, местами осыпалась труха. Заборчик — те самые жерди — лежал поваленный, поросший бурьяном. Всё выглядело так, будто здесь не жили лет пятьдесят. Или сто. Заброшенная развалюха, которую лес медленно пожирает обратно в землю.

Но в одном окне — том самом, где горел свет, — всё ещё мерцал слабый огонёк. Как будто кто-то забыл погасить керосиновую лампу в доме, который умер давным-давно.

Олег почувствовал, как по спине пополз холод — не от ночи, а изнутри. Он развернулся и побежал быстрее. К другим огонькам. К тем, что ещё казались живыми.

Но в голове уже стучало: а вдруг и они… такие же?

Олег бежал, не разбирая дороги, грудь разрывалась, ноги цеплялись за кочки и корни. Огоньки впереди становились ярче, ближе — и вдруг он понял, что это не окна домов.

Это были факелы.

Четыре или пять — точнее не сосчитать в темноте. Пламя плясало на ветру, отбрасывая длинные тени на поляну, окружённую редкими деревьями. В центре поляны стоял столб — грубый, обтёсанный, вкопанный в землю, как виселица из старых сказок. К нему была привязана женщина — молодая, в рваном платье, волосы растрёпаны, рот открыт в крике. Она выгибалась, дёргалась, верёвки врезались в кожу. Слова, которые она выкрикивала, были чужими — древними, гортанными, словно язык, который не слышали уже века. Но интонация… интонация резала по живому.

Вокруг столба стояли люди — мужчины и женщины, все в тёмной одежде, лица скрыты в тени капюшонов или просто в полумраке. Они не разговаривали. Только двигались медленно, по кругу, переставляя ноги в каком-то ритме, который Олег чувствовал даже на расстоянии — как биение сердца земли.

Он метнулся за ближайшее дерево, прижался спиной к стволу. Дыхание вырывалось короткими всхлипами. Сердце стучало так громко, что казалось — они услышат.

Один из них — высокий, с широкими плечами — шагнул вперёд. В руке факел. Он остановился напротив женщины, поднял руку — и швырнул факел вниз, под её ноги.

Сухие ветки, сложенные пирамидой у основания столба, вспыхнули мгновенно. Пламя лизнуло подол платья. Женщина закричала — уже не словами, а чистым, животным звуком боли и ярости. Но в этом крике Олег вдруг расслышал фразу — или ему показалось, что расслышал. Не на русском, не на каком-то знакомом языке, но смысл пробился сквозь кожу, как игла:

«Проклинаю вас… всех… до последнего дыхания…»

Интонация была страшнее любых слов. Это была не угроза — это был приговор, выжженный в воздухе.

Олег почувствовал, как ноги подкашиваются. Он хотел выскочить, крикнуть, вмешаться — рассказать, что он здесь случайно, что машина сломалась, что бабушка… что он не хотел… Но увидев, как пламя уже лижет ноги женщины, как она извивается, как остальные продолжают свой медленный танец, — он понял: это не место для разговоров. Это не люди, к которым можно подойти и сказать «помогите».

Это ритуал. Это то, от чего бегут даже в страшных снах.

Он развернулся и побежал обратно — через то же поле, через ту же опушку, через те же кусты и траву, что только что царапали ему ноги. Теперь они казались живыми, цепляющимися за него, как пальцы. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за кроссовки. Он падал, вставал, бежал дальше. В голове крутилось одно: «Сатанисты. Или хуже. Или это вообще не люди».

Истерика накатывала волнами. Слёзы жгли глаза, дыхание превратилось в всхлипы. Он представлял, как они сейчас идут за ним — с факелами, с теми же пустыми глазами, как у того деда в погребе. Представлял, как они находят его машину, как открывают капот, как… Он не знал, что дальше, но ужас заполнял всё тело, как вода — тонущий корабль.

Наконец впереди замаячил силуэт Mercedes — чёрный, блестящий в лунном свете, чужой в этой глуши, как космический аппарат в средневековье. Олег подбежал, рванул дверь, ввалился внутрь, захлопнул. Руки тряслись так, что ключ не сразу попал в зажигание. Он нажал кнопку старта — мотор кашлянул, но не завёлся. Ошибки на панели всё ещё горели красным.

Он ударил по рулю кулаком — раз, другой. Потом просто уткнулся лбом в баранку и зарыдал — тихо, судорожно, как ребёнок, который заблудился и понял, что мама не придёт.

Вокруг — тишина. Только далёкий треск пламени где-то за полем. И ветер, который шептал в кронах: «Ты пришёл не туда».

Олег поднял голову. Фары были выключены, но луна светила достаточно, чтобы увидеть: дорога, по которой он спустился, уходила вверх, в темноту. Наверху — его мир. Машина. Телефон без связи. Арина, которая, может, уже беспокоится. А здесь, внизу…

Он не знал, что делать. Но знал одно: оставаться на месте — значит ждать, пока они придут.

Он вытер лицо рукавом. Вдохнул глубоко. И повернул ключ ещё раз.

Аккумулятор, истощённый часами попыток и работой фар, отдал последнее. Чёрный лак кузова, ещё недавно отталкивавший городскую пыль, теперь был лишь немой ловушкой, вмерзшей в края этой лесной тропы. Сидеть в ней, под прицелом ночи и воспоминаний о пляшущих факелах, было невыносимо. Это был страх не перед тварями извне, а перед удушающим параличом собственного бессилия.

Олег выскочил наружу и рванул назад, туда, откуда приехал. Его тело, накачанное адреналином, первое время летело по асфальту, почти не касаясь земли. Разум цеплялся за простейший план: дойти до первой крупной трассы. Поймать попутку. Уехать. Вернуться в мир, где поломка — это вызов эвакуатору, а не предлог для падения в бездну. Но через десяток минут лёгкие, привыкшие к кондиционированному воздуху кабинетов и салонов, вспомнили про кислородное голодание. В боку заныло, затем вонзилось остро, как нож. Он сбавил шаг, согнувшись, и остановка стала невыносимой. И тогда пришло осознание, холодное и тяжёлое: сюда он ехал на своей стальной ласточке больше часа. Пешком это — дни. А за всё своё стремительное путешествие он не встретил ни одной фары в ночи. Ничьих.

Тем не менее, он продолжал идти. Каждый шаг был молитвой, обращённой в никуда, актом веры в то, что законы физики и логики всё ещё существуют где-то за поворотом. И дорога, словно подчиняясь отчаянному желанию, вывела его к чему-то знакомому. К мосту.

Тот самый мост. Он запомнил его: неказистую металлическую конструкцию, поржавевшую до цвета старой крови, с едва различимыми рельефами гербов — свидетелями эпохи, от которой остались лишь эти призрачные оттиски. Деревянный настил, по которому он проехал всего несколько часов назад, теперь в лунном свете казался не просто гнилым, а прогнившим насквозь, чёрным и ненадёжным, как лёд над омутом. Тогда он лишь отметил про себя небрежность — почему нет предупреждающего знака? Теперь же это отсутствие знака обрело иной смысл: предупреждать здесь было некому. И незачем.

Олег тяжело выдохнул. Воздух свистел в горле. Вся его сущность, каждый инстинкт самосохранения, восстали против одной мысли — ступить на эту скрипучую, проваливающуюся под собственным весом конструкцию. Это был не страх высоты или обрушения. Это было глубинное, почти животное отвращение, будто мост вёл не через речку Утопку, а через некую границу, за которую нельзя было возвращаться. Что-то там, на той стороне, изменилось. Или ждало.

Он развернулся с чувством, будто отрывает от земли не ноги, а корни страха, вросшие в землю. Пошёл обратно, мимо своего безжизненного Mercedes — теперь уже не убежища, а дорогого надгробия. Лес по обе стороны дороги сгущался в непроглядную чёрную массу. Луна, бледная повелительница ночи, отбрасывала его тень на асфальт — одинокую, вытянутую, беспомощную. Он шёл, глядя на эту тень, потому что смотреть по сторонам становилось всё страшнее.

И когда ноги уже готовы были подкоситься от усталости, а рассвет лишь намечал бледную полоску на востоке, он увидел знак. Простой, ржавый знак «Остановка». А под ним — будка. Не современный стеклянный павильон, а сруб из грубого, почерневшего от времени бруса, с крошечным окошком, похожим на бойницу. Такое ощущение, что её сложили здесь ещё до войны, может, даже до революции, и с тех пор только ветер и время наводили в ней свой порядок. Олег замедлил шаг. Мысль о том, что остановки никогда не строили из такого матёрелого леса, мелькнула и угасла, задавленная простой физической потребностью.

Он подошёл, толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло сухой гнилью, пылью и холодной печкой. Было пусто. Две узкие лавки вдоль стен. Он опустился на одну из них, и кости с облегчением заныли. Сел, упёршись локтями в колени, уткнув лицо в ладони. Снаружи мир медленно серел. Ночь отступала, унося с собой самых явных призраков, но оставляя послевкусие — тяжёлое, металлическое, как вкус страха на языке. Рассвет подступал, не суля утешения, лишь смену декораций. А он сидел на древней лавке в немыслимом месте и думал. Думал о бабушке в погребе. О женщине у столба. О своих кроссовках на гнилом настиле моста. И о том, что дорога, кажется, приводит только туда, откуда бежать уже некуда.

Глава 2. Тени рассвета

Олег просидел в той деревянной будке до тех пор, пока ноги не онемели окончательно, а спина не превратилась в одну сплошную ноющую полосу. За окошком медленно светлело, но автобус так и не появился. Ни рейсового, ни случайного грузовика, ни даже мотоцикла. Только ветер гонял по асфальту сухие листья да где-то вдалеке каркала ворона — одиноко, как напоминание, что он здесь не один, но и не с кем-то живым.

Он встал. Колени хрустнули. В горле пересохло так, будто проглотил горсть песка. Вода кончилась ещё ночью — последнюю глотку он сделал, когда сидел в машине, запивая остатки арбуза. Теперь в голове крутилась только одна мысль: «Если здесь стоит остановка, значит, когда-то сюда кто-то ездил. Значит, где-то дальше есть люди. Нормальные люди. Городок, деревня побольше, заправка хотя бы». Обратно к машине возвращаться смысла не было — она стояла мёртвая, как памятник собственной глупости. Идти пешком триста километров в обратную сторону без еды и воды — это смерть через пару дней, медленная и унизительная.

Он вышел на дорогу. Утро было серым, небо затянуло тяжёлыми тучами, воздух пах дождём и мокрой хвоей. Олег поправил воротник пиджака — дорогой кашемир уже покрылся пятнами грязи и росы — и пошёл вперёд, туда, куда вела эта чёртова дорога. Шаг за шагом. Каждый казался тяжелее предыдущего.

Через час или два — время уже плыло — справа, метрах в ста от обочины, он увидел колодец. Старый, деревянный сруб, покосившийся, с прогнившей крышей-шатром. Над ним висело ржавое ведро на цепи, дырявое, как решето. Олег замер. Пить хотелось так, что в глазах темнело. Он спустился по склону — трава была мокрой, скользкой, ноги разъезжались. Подошёл. Заглянул внутрь. Вода стояла низко, чёрная, с радужными разводами мазута. На поверхности плавали листья, паутина и что-то похожее на дохлую мышь. Ведро, когда он его подёргал, звякнуло пусто — цепь была короткой, до воды не доставала.

Он выругался тихо, почти шёпотом. Поднял голову — небо уже не просто серое, а почти чёрное. Дождь вот-вот начнётся. Олег развернулся и полез обратно на дорогу, цепляясь за траву руками. Колени дрожали. Тело ныло, как после десятичасового марафона без подготовки.

Когда он снова оказался на асфальте, уже смеркалось. Часы на руке показывали без двадцати восемь вечера. Целый день — и ничего. Ни машины, ни человека, ни даже собаки. Только лес, дорога и он сам, всё более похожий на привидение в дорогом костюме.

Он поднял взгляд — и замер.

На обочине, метрах в тридцати впереди, стояла девушка.

Мгновение назад там никого не было. Просто пустая дорога. А теперь — она. Высокая, худощавая, в длинном тёмном платье, волосы распущены, ветер шевелит их, как водоросли. Стоит спиной к нему, смотрит куда-то вдаль.

Олег моргнул. Сердце стукнуло так сильно, что показалось — сейчас выскочит. Он ускорил шаг, почти побежал. «Эй! — хотел крикнуть, но голос сел. — Эй, подождите!»

В этот момент из-за поворота вынырнули фары. Две пары, низко, близко к земле — легковая машина. Свет залил девушку, высветил её силуэт. Она медленно повернула голову в сторону приближающихся огней.

Олег увидел её лицо.

Половины не было. Правая щека отсутствовала — там зияла дыра, сквозь которую виднелись зубы, кости челюсти, обрывки высохшей плоти. Глазница пустая, чёрная, как провал в никуда. Левая сторона лица была почти нормальной — бледной, молодой, даже красивой, — но эта красота делала ужас ещё страшнее.

Он рухнул в кусты у обочины, вдавливая себя в мокрую землю. Рукой зажал рот, чтобы не закричать. Машина приближалась. Девушка повернулась к ней всем телом, подняла руку — обычный, почти будничный жест, как будто ловила попутку. Машина притормозила. Дверь открылась. Она что-то сказала — слов Олег не расслышал, только низкий, гортанный звук, похожий на шорох сухих листьев. Потом села внутрь. Дверь захлопнулась. Машина поехала дальше, красные огни растворились в темноте.

Олег сидел в кустах, дрожа. Дождь начался — сначала мелкий, потом сильнее. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил.

«Это галлюцинация, — твердил он себе, вылезая на дорогу. — Молоко. Арбуз. Самогон. Что-то в этом было не то. Отравление. Делирий. Сейчас пройдёт».

Он шёл дальше. Ноги заплетались. Часы показывали уже первый час ночи. Дождь лил не переставая, одежда промокла насквозь, ботинки хлюпали. В голове крутились обрывки мыслей:

«Может, это всё сон. Может, я до сих пор в машине, сплю на обочине. Может, Арина сейчас позвонит, и я проснусь».

Фары.

Он увидел их издалека — две точки, приближающиеся. Олег сорвался с места, побежал навстречу, махая руками, крича во всё горло:

— Стой! Стойте! Помогите! Я здесь!

Машина приближалась быстро. Красный кузов, зелёный капот — странное сочетание, будто кто-то перекрасил её кое-как. Олег прыгнул в сторону, когда она почти врезалась в него. Водитель даже не притормозил. Не посмотрел. Просто пролетел мимо, как будто Олега там не было. Как будто он был прозрачным.

Олег упал на колени. Дождь хлестал по спине. Он зарычал — не от боли, а от бессилия.

Потом встал. И пошёл дальше.

К утру он уже не шёл — переставлял ноги механически, как сломанный механизм. Дождь кончился, небо посветлело, но солнце так и не показалось. Лес расступился. Впереди, в низине, показались крыши.

Посёлок.

Маленький, серый, как будто выцветший. Несколько десятков домов, покосившихся заборов, антенн на крышах. Дым из труб. Собака залаяла где-то вдалеке. Олег остановился на въезде. Ноги отказывались делать последний шаг.

Он смотрел на эти дома — обычные, живые, с бельём на верёвках, с велосипедами у калиток — и не верил. После всего, что было ночью, это выглядело слишком… нормальным.

Он сделал шаг. Ещё один.

И вошёл в посёлок.

Где-то в глубине улицы скрипнула калитка. Кто-то вышел на крыльцо — пожилой мужчина в телогрейке, с папиросой в зубах. Посмотрел на Олега — мокрого, грязного, в порванном костюме — и молча кивнул, словно таких, как он, здесь видели не впервые.

Олег открыл рот, чтобы спросить: «Где я? Что это за место? Есть ли здесь связь? Можно ли вызвать эвакуатор?»

— Помогите… — хрипло начал Олег, и голос, сорванный ночным криком, оборвался. Он сглотнул. — Можно… позвонить? Связи нет…

Он инстинктивно потянулся к карману, достал iPhone. Экран был чёрным, мёртвым. Последние проценты батареи сожрала попытка записать голосовое сообщение Арине в лесу, которое так и не ушло.

Дед сплюнул, притоптал окурок.

— Фёдор Михайлович. Звонить — без проблем. Только связь у нас… своя. — Он кивнул куда-то в сторону леса за домами. — У лесничего. К нему.

Олег почувствовал, как по спине пробежал холод, несмотря на промокшую насквозь одежду. Он был голоден, измучен, и каждая мышца ныла от усталости.

— Можно… попить? И… обсохнуть?

Фёдор Михайлович молча кивнул, отворил скрипучую дверь. Внутри пахло печным теплом, варёной картошкой и старым деревом. Скромно, бедно, но чисто.

— Шмотки-то скидывай, — буркнул хозяин. — На печку повесить, просохнут. А я тебе треники дам, с тельняшкой. Не брезгуй.

Минут через десять Олег, закутанный в поношенные, но сухие и чистые штаны и тельняшку, сидел за столом. Печь благодушно потрескивала. Фёдор поставил между ними гранёный стакан, налил из бутылки без этикетки прозрачной, маслянистой жидкости.

— Местность у вас… странная, — осторожно начал Олег, обжигая губы первым глотком. Самогон ударил в голову, согревая изнутри и делая мир чуть более податливым. — Я такого за сутки насмотрелся…

— Местность как местность, — флегматично ответил Фёдор, прихлёбывая из своей стопки. — Лес, болота, небо. Как везде.

— А вы… всю жизнь тут? — спросил Олег.

Фёдор задумался, поглаживая щетину.

— Да какой всю жизнь?.. — Он отпил, закусил солёным огурцом с блюдечка. — Приехал на практику, по распределению. Трактористом. Бац — вышел из запоя, а прошло-то пять лет. С девочкой местной… подружился. Вот и остался. А она потом в райцентр свалила. Так и живу.

Логика повествования требовала продолжения. Олег вернулся к главному.

— А почему связь только у лесника? Век-то цифровой.

Фёдор хмыкнул.

— У нас тут, милок, со связью всегда туго было. Свет и то лет десять как нормально провели, да и тот моргает, как ему вздумается. А лесник… Прокофий Юдович. Скотиняка ещё тот, грубый. Но шкурки звериные приносит, зайчину, дичинку. Прок с него есть. А связь… — Он сделал многозначительную паузу. — У него спутник. Да.

Самогон развязал язык. Олег, приглушив вторую стопку и с наслаждением хрустнув огурцом, начал рассказывать. Сбивчиво, с паузами, выдавливая из себя кошмар последних часов: как навигатор завёл не туда, как машина встала насмерть, как он пошёл назад, а потом вперёд, увидел ту девку с отсутствующей половиной лица, севшую в машину. Как потом был тот дом с бабкой, которая едва не столкнула его в погреб к чему-то… нечеловеческому. И как дом этот на глазах превратился в столетнюю развалину.

Фёдор слушал, не перебивая. Когда Олег закончил, он молча встал, подошёл к старому шкафу, достал оттуда пожелтевшую, потрёпанную на сгибах карту района. Развернул её на столе, смахнул рюмки.

— Ну, смотри, — его заскорузлый палец лег на бумагу. — Мы вот тут. Дорога — здесь. А про домики ты говоришь… — Палец пополз вверх, к краю карты, где лес сливался в сплошную зелёную массу. — Тут только одно место такое есть.

Олег наклонился. Место было отмечено едва заметным крестиком, не подписанным.

— Заброшенных домов у нас в посёлке и так хватает, — тяжело вздохнул Фёдор. — А вот на этом месте… Там староверы когда-то жили. Давно. Ещё до меня. Говорят, капище у них там было. Место проклятое. Лешие бродят, нечисть. Местные туда не суются. Слышали только, что по ночам огни бывают да крики.

Олег, уже изрядно поддатый, нервно рассмеялся. Голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах.

— Ну, хватит уже пугать! Думаю, это у меня от стресса галлюцинации были. А ты просто подыгрываешь, страшилки рассказываешь. Капища, лешие… — Он махнул рукой, пытаясь отмахнуться и от страха, и от правды, которая проступала сквозь самогонный туман.

Фёдор молча посмотрел на него, без обиды, но как-то отстранённо. Словно смотрел на человека, который сам себе роет яму.

— Ну, как знаешь, — просто сказал он и аккуратно свернул карту. — Одёха-то твоя, поди, просохла уже.

Они вышли на улицу. День был серый, безветренный. Фёдор повёл его по единственной улице посёлка.

— Народу-то мало, — комментировал он, показывая на покосившиеся, но ещё жилые дома. — Молодёжь вся уехала. Старики помирают. Даже кто помоложе — собираются да сваливают. Нечего тут делать.

Олег смотрел по сторонам. Действительно, признаков активной жизни — минимум. Ни детского смеха, ни гула моторов, только редкий дымок из трубы.

— А как же… продукты? К врачу? — спросил он.

Фёдор закурил новую самокрутку.

— Продукты нам раз в месяц привозит Таташинян, армянин один. А мы ему — шкурки, ягоды сушёные, грибы белые. Бартером. Он нам — консервы, крупы, сахарок, мыло. Вот и весь оборот.

В голове у Олега щёлкнул тумблер. Логичный выход.