Выход Дракона

— Да пей, пей, чудовище. Легче станет, — Дэн открывает бутылку и вкладывает мне в руку. — Это не банановый ликёр, который ты вчера хлестал как не в себя.

Так вот откуда этот мерзкий банановый привкус? Не хочу пива, но ужас как хочу пить. Делаю глоток, второй, третий…

— Пошла вода! — смеётся Дэн. — Собирайся, мне надо тебя до Толика довезти. Я шавуху купил, по дороге поешь.

Мне легчает. Спрашиваю:

— Зачем ты нянчишься со мной?

— Ты бы сделал то же самое для меня, — отвечает Дэн и смотрит на меня как‑то с нежностью, что ли. — Всегда хотел младшего брата‑аутиста.

Дэн ржёт и встаёт со стула.

— Собирайся, жду в машине.

Дэн уходит. Делаю ещё три глотка. Поднимаю голову.

«МЫ ОТКРЫЛИСЬ!»

Пиздец…

***

Дэн вертит руль, давит на газ и дёргает рычаг коробки передач яростнее, чем это необходимо. Играет в шашки он так, словно его права — просто бумажка из принтера.

— Куда ты так несёшься? — спрашиваю я Дэна. — Мы ритуальная служба, а не скорая помощь.

Я пытаюсь представить, о чём думают люди, когда мимо них на огромной скорости проносится катафалк.

— Курить хочу.

— Так кури, — говорю я.

— Друг мой! Для меня курить за рулём, — Дэн переключает передачу, — как аниме без субтитров.

— Это как?

Дэн смотрит на меня и улыбается во все тридцать два:

— Можно, но я не понимаю нихуя.

Я смеюсь. Люблю каламбуры. У Дэна хорошо получается. Иногда.

Июльский день обещает быть жарким. Похмелье чуть попускает, и если бы Дэн не давил на тормоз так резко, шаверме с курицей было бы совсем хорошо в моём желудке. Сойдёт. Говорят, в море бывает хуже. Скоро узнаю.

Дэн останавливается у ворот кладбища, выходит и мгновенно закуривает. Из кустов тут же материализуется Толик. Как?! Друид, блядь.

— А чего вы? — Толик протягивает мне руку. — Здорово.

— Здорово, — жму Толику руку. — Евгеньевна прислала к тебе в подмогу.

Толик и Дэн приветствуют друг друга так же рукопожатием.

— Понятно, — Толик задумывается на секунду. — Поди, говорит, что сдаю помаленьку?

— Помаленьку ты каждый день на грудь принимаешь, папаша‑медведь, — говорит Дэн и с сигаретой в зубах кидается Толику в ноги, пытаясь забороть. Сигарета тут же вылетает изо рта. Толик ржёт и валит Дэна наземь.

— Всё, всё, сдаюсь, — отступает Дэн и подбирает сигарету с земли.

— А вы чего помятые такие? Весёлая ночка?

— О да! Морячок учудил вчера.

— Да ну?! — Толик смотрит на меня удивлённо. — Рассказывайте.

— Ну вот пусть он тебе рассказывает, — Дэн бросает сигарету, затирает ногой и открывает двери. — Всё, я поехал. Копайте, братья. Чую, клад где‑то рядом.

Дэн запускает мотор и срывается с места. Если бы «Газель» могла дрифтить, он бы обязательно дрифтанул. Боги, надеюсь, его не посетит такая же мысль.

— Ну, пойдём, — говорит Толик.

Мы идём через всё кладбище к спрятанному в тайге домику Толика.

— Ну рассказывай, чего молчишь? — говорит Толик.

— Да… Я не помню ничего…

Толик ржёт.

— Это по‑нашему! Гуляй, рванина, — Толик оглядывается на меня. — А ты чего вдруг?

И правда, Толик, чего это я вдруг?

— Не знаю.

— А я знаю, — говорит Толик, не сбавляя шаг. — Работа у нас такая. Ты вроде отгородился, но скорбь всё равно проникает. Прямёхонько в душу и разъедает медленно. Потому душу и надо дезинфицировать время от времени. Только не увлекайся, а то сопьёшься, — Толик оборачивается на меня и лихо улыбается. — Как я.

Толик глухо хихикает и открывает амбарный замок на двери своего дома.

— Пойдём в дом, — говорит он. — Покажу кое‑чего.

Хозяин входит в свой ветхий, малость несуразный, но симпатичный домик и разувается. Я следую его примеру. Толик встаёт на колени, открывает люк погреба и ловко погружается в него половину своего большого туловища.

— Во! — говорит он, показывая мне извлечённую из глубин пыльную бутылку. — Смородиновка!

Толик встаёт на ноги и ставит бутылку на стол. Открывает шкафчик и достаёт две стопки.

— Садись, — говорит Толик, указывая на стул.

— Я не буду, спасибо, — говорю на опережение, но на стул сажусь.

Толик смотрит на меня как на недоумка.

— Ты попробуй сначала, а потом уже благодари.

С характерным «чпок» Толик открывает бутылку и нюхает пары настойки.

— А! Хороша! — говорит Толик и наливает по чуть‑чуть. — Просто попробуй. Моя гордость!

Радушие Толика меня подкупает. Я беру стопку и чокаюсь с хозяином. Выпиваю. Клянусь, на секунду мне кажется, что мой организм словно глубоко выдыхает. Умеренно сладкая, чуть терпкая, прохладным смолянистым облаком в меня проникает смородиновая феерия. Мозг мгновенно отстреливает в кровь серотонин, эндорфин и что-то там ещё. Из солнечного сплетения словно прорастает смородиновый куст. Ка-а-айф.

— Ну как? — Толик садится на стул рядом и внимательно вглядывается в меня.

По моей щеке течёт слеза. Странное дело. Кажется, теперь я люблю настойки.

— Хорошо, — отвечаю.

— Скажи! Вещь!

Толик наливает ещё по стопке.

— Толик…

— Да не пыли ты! По последней, и я пойду.

— В смысле?

— Ты посиди тут чуток, дух переведи. Приходи через час, я как раз половину могилы сделаю. А ты просто доделаешь. У тебя оконцовка лучше, чем у меня получается.

Я киваю. Вообще, да. Мне бы часок посидеть здесь, в прохладе старого домика.

— Думал, я не заметил, как ты ровняешь могилы перед самой процессией? — говорит Толик, вставая на ноги. — Правильно делаешь, молоток. Ну, давай, на ход ноги, для блеску глаз, и я пошёл.

Мы выпиваем ещё. Эффект чуть слабее, чем в первый раз, но тоже хорошо. Начинают играть старые дрожжи.

Толик берёт бутылку, кладёт в карман спецовки и говорит:

— Вон, на диванчике можешь покемарить. Шестнадцатый ряд, седьмая. Жду через час.

Толик уходит. Я ложусь в чём есть и закрываю глаза. Меня медленно качают волны смородинового моря. Сейчас бы Рыжую увидеть…

***

Открываю глаза. Как же хорошо. Смотрю на часы. Проспал всего сорок минут, а ощущение, словно неделю. Сон был такой мягкий, обволакивающий. Голова не болит. Промаргиваюсь, туплю немного и встаю на ноги. Пойду к Толику.

Выхожу из домика в полуденный зной. Воздух изрядно прогрелся. Снимаю куртку, возвращаюсь в дом к Толику и нахожу в его холодильнике бутылку воды. Старый обрадуется.

Иду сквозь кладбище и решаю сделать крюк, чтобы проведать могилку Никиной крёстной. Зачем? Ну просто. Время есть.

Вижу Нику издалека — как, видимо, и надеялся, но почему‑то не хотел признавать. Подхожу ближе. Меня не замечает. Шортики, белая футболка оверсайз, рыжие волосы собраны на затылке. На руке виднеется татуировка. Вроде жуки какие‑то. Стоит и просто смотрит на могилку. Тихо подхожу к ней.

— Привет, — говорю тихо.

Она переводит взгляд на меня.

— Привет, — говорит Ника, чуть заметно улыбается и снова смотрит на могилку крёстной.

Я тоже смотрю на могилку. Всё в порядке, поправлять нечего.

— Будешь? — протягиваю Нике бутылку с водой.

Ника берёт бутылку, открывает, пьёт из горла и возвращает мне.

— Вы были близки? — спрашиваю.

Ника кивает.

— Она была мне вместо мамы.

— А мама?

— При родах.

— Соболезную.

— Ага.

Ника смотрит на меня и улыбается с прищуром.

— А это не ты вчера бегал по городу с дорожным знаком «Стоп»?

Что? Нет! В комнате не было никакого знака. Может, сестре подарил?

— Не, не я.

Ника смотрит на меня с подозрением.

— В чёрной такой странной рубашке, — говорит Ника и подходит ближе. Чувствую запах её парфюма. — Да, это ты был!

— Что? Нет! — смеюсь. Фальшивенько, должен признать. — Зачем мне знак? Не в моём стиле.

МЫ ОТКРЫЛИСЬ! Боги…

— И зачем тебе знак?

Да какой ещё знак?! Я молчу, хочется уйти, но почему‑то стою на месте.

— Не знаю, — говорю я.

Ника пристально смотрит на меня, а потом улыбается.

— Да ладно, забей, — говорит Ника весело. — Часто ты на кладбище зависаешь?

— Частенько, — отвечаю и указываю рукой направление. — Там у смотрителя домик.

Ника кивает.

— Хорошо, — отвечает Ника и уходит. — Тогда до встречи.

Смотрю Нике вслед.

— Пока, — говорю.

Ника идёт, соблазнительно виляя бёдрами, и внезапно резко оглядывается. Не смотрю! Не смотрю! Разглядываю соседнюю оградку. Поправляю калитку. Ника улыбается и машет рукой. Машу в ответ.

Чёрт! Толик! Смотрю на часы. Опаздываю на пять минут. Прости, старый! Лёгким бегом, кое‑где срезаю через кусты. Шестнадцатый ряд, шестнадцатый ряд… Ага, вот он. Седьмое место. Вижу небольшой холмик. Иду к Толику. Смотрю на часы — три минуты, и я на месте. Неплохо.

Почему из могилы не вылетает земля? О боже! Старик! Такая жара! Неужто?! Бегу к могиле изо всех сил. В неглубокой могиле лежит тело Толика. О нет! Толик! Может, удастся откачать?! Хочу уже прыгнуть в могилу и тут замечаю рядом с телом Толика пустую бутылку от смородиновки. Ах ты! Появляется проблеск надежды. Быстро спускаюсь в могилу, опускаюсь на колени, прислушиваюсь… Фух! Дышит, старый боров.

— Толик! — трясу Толика, который дрыхнет пьяным сном и даже не подозревает, что, оказывается, находился на грани жизни и смерти. — Толик, блин!

Толик разлепляет глаза, пялится на меня удивлённо и улыбается.

— О, Антоха, а чего это раньше времени?

— Толик, ты нажрался и вырубился прямо в могиле.

— Кто?! Я?! Неее…

Я вылезаю из неглубокой могилы. Сука, он даже четверти не выкопал! Толик садится, оглядывается по сторонам, берёт пустую бутылку, смотрит на солнце и говорит:

— Видимо, у меня был солнечный удар.

— Ты в кепке!

Толик обнаруживает кепку у себя на голове.

— Действительно. Тогда разморило, — Толик встаёт на ноги и смотрит на меня. — Прости, малой. Не подрассчитал.

Я смотрю на часы. Церемония через полтора часа.

— Ладно, старый, иди домой, приходи в себя, я всё доделаю.

Толик вылезает и смотрит на могилу.

— Успеешь?

— Успею.

— Ну давай, — говорит Толик и уходит. — С меня обед.

Пью воду из бутылки, бросаю куртку на соседнюю оградку, достаю плеер, вставляю наушники, беру лопату, спрыгиваю в могилу по колено и начинаю рыть.

***

В подвальном помещении бюро ритуальных услуг пахнет цветами и немного сыростью. Я, Дэн, консультант‑продавец Вика и резчик по камню Юра ждём начальницу для получения разнарядки на день. Дэн что‑то рассказывает Вике, Вика улыбается, я и Юра угрюмо молчим. Слышно, как на улице шипит ливень.

— Как из ведра, — говорит чуть запыхавшаяся Наталья Евгеньевна, заходя в свой кабинет. Начальница садится за свой стол, выдыхает и продолжает:

— Так, дождь обещают целый день. Срочных работ нет — так что сегодня выходной, — говорит Наталья Евгеньевна. Вика начинает хлопать в ладошки.

— Но не у тебя! У тебя — переучёт. Мне нужно знать, что выставлено в зале.

Вика мгновенно поникает.

— Хорошо, — говорит она печально и уходит в зал.

Дэн срывается с места и идёт за ней.

— Викусь, я тебе помогу, — нежно говорит Дэн. — Но с тебя ужин.

— Ладно, — говорит Вика и хихикает.

— Наталья Евгеньевна, можно я в мастерской посижу? — спрашиваю я.

— Что ты там забыл?

— Я учусь по камню резать.

— Вот как? — Евгеньевна смотрит на Юру.

— Да, он приходил пару раз. Я показал ему, как инструментом работать. Ну, на списанном камне, — говорит Юра.

— И как?

— Ну, получается понемногу.

— Ну ладно, — улыбается Наталья Евгеньевна. — Дай ему ключи тогда, и сам можешь быть свободен.

Юра встаёт с кресла, даёт мне ключи и уходит.

— Всем пока, — говорит он уже в дверях.

В моих руках приятно тяжелеют ключи от мастерской.

— Что делать будешь? — спрашивает начальница.

— Пока учусь красиво слова выводить и простые рисунки гравировать.

— Нравится?

— Да, голову прочищает.

— Ну учись, учись. Только не сломай мне там ничего!

— Не сломаю, — говорю я, встаю со стула и ухожу.

В зале Дэн и Вика о чём‑то воркуют. Вика хихикает.

Я вылетаю под дождь и мгновенно промокаю.

***

Я не очень хорошо рисую, но жук мне удался. Нарисовал карандашом на бумаге брошку с платья Ники по памяти. Беру плитку чёрного мрамора с отколотым углом — из остатков материала после работы Юры — и аккуратно приклеиваю на скотч лист со своим рисунком. Алмазная головка гравера оставляет на многолетнем мраморе тонкие изящные следы. Убираю бумажный трафарет и вижу жука. Весьма недурно.

Меняю насадку на более широкую и дорабатываю детали. Жму рукой чуть сильнее там, где хочу отчётливый контур. С тенями и тонами работаю широкой цилиндрической насадкой — широкие движения без нажима. Повсюду мраморная крошка и пыль. Мне хорошо. Спокойно.

***

— Пиздец, допрыгался, — говорит сидящая на скамейке у бюро красная от злости Наталья Евгеньевна.

Рядом с ней стоит заплаканная Вика.

— Ты чем, блин, думала?! — рвёт и мечет начальница.

Вика молчит и всхлипывает. Наталья Евгеньевна нервно курит.

— Не башкой, точно.

Я подхожу, но на меня не обращают внимания.

— Ладно этот, дебил тестостероновый, но ты же замужняя! На фига ты его домой потащила?!

Разъярённая начальница смотрит на меня.

— Мне теперь ещё и водителя искать!

Вика хнычет.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Начальница затягивается.

— Эти вот устроили романтическое свидание, — говорит Наталья Евгеньевна и указывает сигаретой на Вику.

— Кто?

Начальница снова затягивается. Вика тихо воет. Меня наполняет нехорошее предчувствие.

— Дэн?

— В каталажке твой Дэн.

— В смысле?

— Да в прямом. С ментами подрался.

— Как?

— Руками! — психует Наталья Евгеньевна, тушит сигарету в банке для окурков и уходит в бюро.

— Вик, что случилось?

— Денис… — заикается Вика. — Помог мне вчера… Я на ужин его пригласила…

— Так.

— А Руслану соседи сказали… Что я какого‑то мужика привела…

— Мужу?

— Да… Он сорвался с дежурства… И домой примчался…

Я понимаю, к чему она клонит. Чёрт, Дэн, нет.

— С друзьями… Они пытались поговорить… А Денис как с цепи сорвался…

Дэн!

— Он начал их бить… Всех…

Придурок.

— И они его арестовали.

— Да… Палками… Перцем… Бедный Дени‑и‑ис…

Я молчу. Пиздец.

— Сильно он их?

Вика поднимает на меня заплаканные глаза и начинает выть ещё громче.

Дело плохо.

— Пойдём внутрь, тебе нужно водички попить.

Я завожу Вику внутрь, наливаю ей воду из кулера и иду к Наталье Евгеньевне. Она как раз закончила говорить и швыряет телефон на стол.

— Вот придурок!

— Что там?

— Триста восемнадцатая — сопротивление и применение насилия.

Я сажусь на кресло.

— Вы можете что‑нибудь сделать?

Наталья Евгеньевна смотрит на меня гневно.

— Пошёл он к чёрту! Я ему не мать…

— Наталья Евгеньевна, пожалуйста.

Начальница отрицательно мотает головой.

— Я подменю Толика, пока он у дочки.

Наталья Евгеньевна немного успокаивается, молчит. Кивает и спрашивает:

— А ты сможешь смотрителем работать?

— Да, мне Толик всё показал.

— Толик две недели просит.

— Не проблема.

Наталья Евгеньевна думает.

— Ладно, я попробую. Но Дэн в КПЗ своё отсидит!

— Ему на пользу, — говорю. — Считайте, всех в отпуск отправили, — пытаюсь разрядить обстановку.

— Мне водитель нужен.

— Я найду. У меня как раз друг про работу спрашивал.

— Адекватный?

— Не бухает, не дерётся.

— Хорошо. Собирайся, я за тобой заеду вечером.

Я киваю и ухожу. Но перед «командировкой» зайду к Дэну, успокою его маму и соберу ему передачку. Какую он книгу там читал? И своих положу. Пусть развивается. Времени у него будет предостаточно.

***

Толик с дорожной сумкой в руках ещё раз меня спрашивает:

— Ты всё понял?

— Да, всё нормально будет. Не первый год могилы рою!

Толик ржёт, жмёт мне руку и говорит:

— Если что — звони.

— Так точно. Хорошо отдохнуть.

Толик кивает, уходит, но оборачивается.

— Там, это, — говорит, — смородиновку можешь брать. Только всё не выжри!

— Ладно, — смеюсь я. — Постараюсь. Спасибо.

Толик уходит. Когда у него был последний отпуск? Видимо, никогда. Я остаюсь один, оглядываю уединившийся в тайге домик смотрителя кладбища. Теперь это мой приют. Неожиданный поворот, но мне нравится.

***

На новом месте так хорошо спится. Я просыпаюсь, выхожу из домика и иду справить малую нужду в тайгу. Благо до тайги рукой подать. Буквально. Утренняя прохлада, свежий хвойный воздух и абсолютная тишина. Ляпота.

Слышу шорох в лесу. Толик рассказывал что‑то про медведей, но людей они сторонятся. Только если это не медведица с медвежатами. Вот той всё равно. Не хотелось бы быть растерзанным на части с членом на голо. Экстренно ускоряюсь.

Для комфортного проживания у Толика, по его мнению, было всё. Еду он готовил на костре, туалетом служили любые кусты, а мылся он дождевой водой, что стекала с крыши по жёлобу в синюю пластиковую бочку. Еду обычно привозил Дэн. На стене висело ружьё, но больше для виду, потому что патронов отродясь не было. И этого действительно хватало. Мужчина в быту — как дикий кабан: если жить можно, значит, будет жить. Единственное — надо соорудить лавочку у костра.

Я раздеваюсь, моюсь холодной водой из бочки. Бодрит! Я заранее разжёг костёр и, вытираясь полотенцем, сразу иду к нему. Одеваюсь, готовлю яичницу на костре, ем и дико кайфую. Сегодня мне предстоит выкопать одну могилу и кое‑где поправить оградку. Ну и делать обходы по кладбищу «для порядку и дисциплины. А то ходят всякие».

Вспоминаю, как Толик рассказывал, как, копая могилу, он услышал пылкие стоны любовников: «Прикинь, прям рядом со мной. Не видели, что я копаю. Сумерки». И вот вылазит огромный бородатый Толик из могилы и рычит так, как в кино про зомби: «Агрх! Я тоже хочу!» Пацана как ветром сдуло, а девушка замерла. Но потом очухалась и тоже дала дёру. Ржу.

У Толика в диване нахожу целую библиотеку: Булгаков, Толстой, Горький, Паустовский, Хемингуэй, Паланик (неожиданно)… А старый не так прост, как хотел казаться. Но почему в диване?

***

Поздний вечер. Сижу у костра на сделанной мной лавочке, читаю «Мастера и Маргариту» и потягиваю смородиновку. Определённо, быть смотрителем мне нравится. Видимо, мне нужно было уединение. И природа. Много природы.

Сделал за сегодня всё, что планировал. И даже больше. В мышцах пульсирует приятная усталость, а в желудке плещется Толикова настойка. Что ещё для счастья надо? Спасибо, старый. Надеюсь, тебе тоже хорошо. Интересно, как там Дэн?

Снова слышу шорох. На этот раз отчётливо. В лесу кто‑то есть. Вскакиваю на ноги. Душа в пятки. Медведица? Ружьё! Патронов нет. Ну вот и всё…

Из тьмы леса на свет костра выходит… Ника?

— Привет. Напугала? — спрашивает Ника и улыбается.

Рыжая, блин!

— Нет, — говорю чуть выше, чем обычно. — Кхм, кхм. Ты чего ночью по кладбищу шастаешь?

Ника в облегающих джинсах и толстовке, капюшон натянут на голову. За спиной небольшой рюкзак.

— Гуляю, — Ника смотрит на лавочку у костра, на бутылку смородиновки, а потом на меня. — Уютненько у тебя тут. Можно с тобой посидеть?

— А тебя дома не потеряют?

— Нет, — с лица Ники пропадает улыбка. — Ладно, я пойду тогда.

Ника разворачивается и уходит обратно. В тёмный лес с голодными медведями!

— Стой! — кричу ей вслед. — Можешь… посидеть со мной.

В бликах костра вижу её улыбку.

— Мне будет приятна твоя компания, — впервые говорю то, что на самом деле чувствую. Та, о ком я думал последние пару дней, сама пришла ко мне из леса. Дриада, нимфа, галлюцинация. Просто перебрал с смородиновкой и вырубился у костра, как Толик на солнце?

Ника возвращается и вся сияет.

— Другое дело, — говорит Ника и садится на лавочку у костра. — Спасибо.

Я сажусь на бревно рядом. Что ж, если это сон, то я хочу увидеть его весь.

— Что пьёшь? — спрашивает Ника, указывая на мою кружку.

— Смородиновку.

— Ммм. Вкусно?

— А тебе…

— Зажал?

Встаю и молча иду за второй кружкой. Наливаю немного и даю Нике.

— За гостеприимство! — торжественно говорит Ника и поднимает кружку.

Поднимаю и я.

Выпиваем. Ника морщится, но видно, что ей нравится.

— Ух! Сладенькая такая, — говорит Ника и заглядывает в пустую кружку. — Смородиновка, говоришь?

Я киваю.

Ника смотрит на меня и спрашивает:

— А эта твоя мореходка, она где?

— В Питере.

— Так и думала. Обожаю Питер! Тоже буду поступать, — Рыжая явно кайфует. Что ж, приятно и мне. — А как ты понял, что хочешь стать моряком?

— А я не понял. Ещё. Наверно, — отвечаю и тянусь за смородиновкой. В бутылке больше половины. — Просто поступил туда, куда взяли. Мама мечтала, чтобы я учился в Питере.

Я наливаю Нике и себе. Совсем немного.

— А ты о чём мечтаешь? — спрашивает Ника.

— Мечтаю… — говорю я и поднимаю голову к звёздному небу. Малость театрально, но получилось как получилось. — Не знаю. Быть счастливым.

Ника понимающе кивает и говорит:

— Завидую я тебе. У тебя столько вариантов, столько свободы.

— А у тебя нет?

Ника не отвечает. Я спрашиваю:

— Ты‑то о чём мечтаешь?

Ника достаёт из рюкзака пачку сигарет.

— У меня всё чётко по плану, — говорит Ника и закуривает. — По плану отца. Буду лечить людям мозги. По‑настоящему, а не болтовнёй. Я стану нейрохирургом.

— А ты этого хочешь? — спрашиваю и тянусь за сигаретой. Ника даёт мне одну.

Ника кивает.

— Да, — Ника выдыхает дым в небо, пока я пытаюсь подкурить от лучины. — Мозг — очень хрупкий орган. В нём живёт личность. Душа, я бы сказала. Какая‑то опухоль или тромб — и всё: тебя нет. Понимаешь? Я стану высококлассным спецом и никогда никому не откажу в помощи.

— Благородно, — киваю я. — За тебя!

Мы выпиваем снова, и я тут же наполняю кружки. Чуть больше, но всё ещё немного.

Ника прикусывает губу и поднимает к небу мечтательный взгляд.

— Я тебе нравлюсь? — спрашивает она внезапно.

— Да, — отвечаю, не задумываясь. Алкоголь унял помехи между мозгом, языком и сердцем.

— Ого, как ты быстро ответил, — удивляется Ника. — Я думала, что ты снова начнёшь троить.

— Так а это всё не взаправду. Ты мне снишься. Поэтому я могу говорить всё, что чувствую, — говорю я и улыбаюсь. Да, бывает, я достигаю некой кондиции, когда внезапно во мне обнаруживается красноречие. Особенно когда такая красотка рядом. — Сама подумай: сижу один, и тут из леса девушка моих грёз… Стоп, что значит «троить»?

Ника берёт кружку и смеётся.

— Ну, когда мы встречались, ты так мило суетился.

— Неправда.

— Да правда, правда. Безбожно троил. Хорошо хоть сейчас в ударе.

Ника смеётся. Ей весело. И мне. И мне.

— У тебя на лице всё было написано. Я знала, что нравлюсь тебе. А почему ты мне не сказал?

— А что бы это поменяло?

— Ну, мне было бы приятно.

— Сейчас говорю. Ты мне нравишься. Приятно?

— Да, — чуть краснеет Ника. В свете костра не всё видно, но готов поклясться, так и есть!

— Ну… а… кхх… кхх… — вырывается из моего предательски саднящего горла. — А я… А я тебе нравлюсь?

Ника садится рядом и нежно целует меня. Какие вкусные губы! Моё сердце рвётся наружу, мозг утопает в гормонах, а к паху на кошачьих лапах подкрадывается возбуждение. Ника смотрит мне в глаза и говорит:

— Ты сам как думаешь?

Какой хороший сон!

— Думаю, нам надо ещё выпить, — говорю я, потому что нужно что‑то сказать.

— С удовольствием, — говорит Ника и остаётся рядом со мной.

Я наливаю уже как получается и протягиваю кружку Нике.

— Почему ты здесь? — спрашивает Ника.

— Подменяю Толика. Смотрителя.

— Надолго?

— Две недели.

Ника удовлетворённо кивает.

— Я буду навещать тебя. По ночам. Тайно. Как призрак.

— Буду рад.

— Только никому про меня не рассказывай. Иначе у меня будут неприятности.

— Ладно.

— Обещаю.

— Обещаю, что никому про тебя не расскажу.

Мы выпиваем. Ника ложится мне на руку.

— Ты спишь там? — спрашивает Ника, указывая на домик.

— Ага.

— Можно, я усну с тобой?

— Можно.

***

Уже не сплю, но не спешу открывать глаза. Какой хороший был сон, почти реальный.

***

Мочусь на куст и в лёгком похмельном отупении ото сна думаю: прям сон? Прям в таких деталях взял и приснился? Ночью ко мне приходила Ника. До сих пор чувствую вкус её губ.

Иду к костру и вижу следы нашей посиделки: пепелище, пустая бутылка, пачка из‑под сигарет и… Ника забыла сумку. Это был не сон…

Это был не сон! Мы выпили целую бутылку смородиновки и болтали допоздна. А потом? А потом пошли спать. Да, просто вырубились. Пьяные, в обнимку. «Можно, я усну с тобой?» Чёрт, конечно, можно! Хоть каждую ночь!