Выход Дракона

Виктор Мацаль

Выход Дракона

Часть первая. Годы

Глава 1. Ника

Подхожу к могиле. Правая сторона немного обвалилась. Так и думал, хоть смотритель Толик пытался меня переубедить: «Да всё с ней нормально, не первый год могилы рою! Поставь лопату, давай лучше по одной — для блеску глаз и бодрого хода ноги». Смотрю на часы — похоронная процессия будет через полчаса. Время есть. Скидаю лопату в могилу и спрыгиваю сам. Начинаю выкидывать обвалившийся грунт и ровняю борт. В моих старых проводных наушниках Честер, солист Linkin Park, рвёт себе связки, а мне душу. Боже, чел, откуда в тебе столько боли? Тихо подвываю песне.

Готово. Чисто и ровно. Ничего лишнего. Смотрю на часы. Отлично, ещё пятнадцать минут. Не глядя привычным движением выкидываю лопату из могилы.

— В яблочко, блядь!

Женский голос. Кого там принесло? Рано же ещё.

Она подходит к могиле и встаёт по солнцу. Щурюсь, не вижу её толком. Контур девушки. Лучи подсвечивают стройный силуэт в чёрном платье и играют бронзой её рыжих волос. На платье вижу земляной след от моей лопаты. Блин, ну мне жаль. Глаза у неё то ли серые, то ли голубые, но точно злые. Сверлит меня взглядом.

— Простите, — говорю и прикрываю глаза рукой от солнца. — Я не видел.

Надо выбираться.

— Это не твоя могила, — говорит она с претензией.

Да ну?!

— Не претендую, — говорю я и начинаю выкарабкиваться. Рыжеволосая стоит надо мной и наблюдает.

Нога, упор, рывок — и я уже на поверхности, отряхиваюсь.

— С возвращением в мир живых, — говорит девушка.

— Ещё раз простите. Люди обычно раньше времени не…

— Проехали, — говорит рыжая, улыбается и заправляет локон волос за правое ухо. — Сама виновата. Просто хотела посмотреть, где упокоится моя крёстная, пока народу не набежало.

Теперь вижу её всю. На лице россыпь веснушек. Пухлые губки с лукавым изгибом. Глаза голубые всё-таки. Залипаю. То, как она говорит, как улыбается и как вот только что убрала именно правый локон своих бронзовых волос. Сделай она всё хоть чуть иначе, и эффект был бы другим. Или эффекта вообще бы не было. Но она сделала всё как надо. Рыжая обворожительно естественная. А ещё у неё брошка на платье. Это жук? Никого кругом. У могилы только я и она. Мне малость не по себе. Начинаю суетится, наводить порядок у могилы. Рыжая, ты прикольная, но лучше бы тебе уйти. Не люблю, когда за моей работой наблюдают.

— Я Ника, — говорит она и наблюдает за мной.

А я что? Улыбаюсь. Кретин… Хожу кругами. Молчу.

— А тебя зовут Ритуальная Служба, — говорит Ника, указывая на нашивку фирмы на моей рабочей куртке, и ухмыляется. — Интересное имя.

— Еврейское, — говорю я первую попавшуюся в голову чушь.

Ника молчит, а потом фыркает и взрывается хохотом. Я тоже начинаю улыбаться. Рыжая всё заливается хохотом. Я тоже похихикиваю. Так, всё, хорош!

Какая-то она не такая. Мда… А кто — такой?

— Веселитесь, молодёжь, — басит огромный бородатый Толик, внезапно появляясь из кустов смородины. Умеет он материализоваться неожиданно и из ниоткуда, особенно на кладбище, особенно в сумерках. Харон херов. В руках он несёт постамент для гроба.

— Здравствуйте, — говорит Ника.

— Привет, — отвечает Толик. Ход его ноги весьма бодрый, а глаза блестят. Радуются. Толик улыбается и говорит мне: — Едут, иди встречай.

Во главе процессии автомобилей к воротам подъезжает белый катафалк. Помогаю Толику установить постамент у могилы и иду к воротам. Ника увязывается за мной.

— Интересная у тебя работа, — говорит она. — А ты не слишком молод для неё?

— Работа как работа, — угрюмо говорю я и открываю ворота. — Вообще я моряк.

— Ага, — не скрывает скепсиса Ника. — Я иначе представляла себе моряков.

Из катафалка выходят близкие и родственники усопшей. Вижу, как из кабины водителя выбирается Дэн и тут же закуривает.

— В мореходке летние каникулы. Подрабатываю, — говорю, не оборачиваясь. Мол, разговор окончен. Подхожу к Дэну и жму его ручищу с вечно разбитыми костяшками. Ника идёт дальше, к скорбящим.

— Твоя? — ехидно спрашивает Дэн, смотря вслед моей удаляющейся попутчице, и многозначительно затягивается.

— Тихо ты, — осаживаю Дэн. — Не время и не место.

Мой друг Дэн славный малый, но не всегда чувствует такт. Что с лихвой компенсирует харизмой.

Дэн докуривает, бросает сигарету на землю, затирает окурок ногой и тоном бывалого произносит:

— Для этого дела всегда время и всегда место.

— Иди в жопу.

— Ага, — кивает Дэн, достаёт перчатки из своей рабочей куртки, надевает их и кивает в сторону собирающихся у задних дверей катафалка людей: — Ну, идём вместе тогда.

Тоже надеваю перчатки и покорно иду за Дэном. По пути, как и должно профессионалам, надеваем скорбные лица. Проще, чем рабочие перчатки. Навык. Профдеформация.

На парковке у ворот кладбища уже много автомобилей, и подъезжают ещё. Не толпа, но людей много. Хорошая, видимо, была женщина. Дэн открывает двери, забирается в салон и берётся за изголовье гроба. Я беру за изножье. В гробу умиротворённо лежит женщина, словно спит, если бы не эта её синеватая бледность и удручающий запах танатокосметики. Мы поднимаем гроб и несём к могиле. Люди следуют за нами. Кто-то плачет. Кто-то угрюмо молчит. Мы ставим гроб на постамент у могилы. Родные начинают прощание. Дэн здоровается с Толиком. Тот уже приготовил погребальные стропы и три лопаты.

Всё это время я чувствую на себе чей-то взгляд. Рыжая! Ну не время! «Всегда время», — проносятся в моей голове слова Дэна. Ухожу как можно скорее обратно к катафалку за деревянным крестом. По пути меня нагоняет Дэн.

— Как она смотрит на тебя, — стебётся он. — А ты сбежал.

— Дэн, у неё крёстная умерла.

Подходим к катафалку, и я залезаю внутрь.

— Капец, ты тугой, — ржёт надо мной Дэн. — Эмпат, джентльмен…

— Завали, а.

— …дрочила, аутист. Честное слово, иногда чувствую себя Томом Крузом из «Человека дождя».

Я подаю ему крышку гроба. Он поднимает её на руках и несёт обратно к могиле. Аккуратно достаю крест, кладу на плечо и иду следом. Только не думай о Голгофе. Не думай о Голгофе! Неуместная отсылка. А не думать о Голгофе — это как раз думать о Голгофе. Тупой зацикленный мозг.

У могилы наша начальница Наталья Евгеньевна уже произносит слова прощания:

— Разделяем боль невосполнимой утраты и выражаем искренние слова соболезнования…

Ставлю крест к крышке гроба у ограды и аккуратно разглядываю собравшихся людей. Молодые, старые, совсем дети. Всех их объединяла эта женщина. Кому мать, кому жена, кому подруга. Интересно, а кто придёт ко мне? Так, опять я проваливаюсь…

Ника пристально смотрит на меня и улыбается. Уголки моих губ тоже непроизвольно поползли вверх. Соберись! Что она делает? Это фак? Да, она показывает мне фак. И ржёт в ладошку. Вот дура. Милая, но дура. А как я должен реагировать? Так, так — похороны!

Перевожу взгляд на Наталью Евгеньевну. Очень кстати она говорит:

— А теперь наши сотрудники закроют гроб и опустят его в могилу.

Дэн толкает меня в бочину.

— Работаем, Ромео.

Спасибо, друг. Выручаешь.

Я кладу крышку на гроб и придерживаю, пока мужики заколачивают в неё гвозди. Мы берём стропы, проводим под гробом на постаменте, поднимаем гроб на стропах и опускаем в могилу — я и Дэн у изголовья, Толик у изножья. Верёвки медленно скользят в наших руках, гроб плавно опускается в могилу. Когда гроб ложится на дно, вытаскиваем стропы и отходим. Люди берут руками по горсти земли и кидают на гроб. Я подаю им влажные салфетки, чтобы они вытерли руки от грунта. Никто не задерживает на мне внимания, кроме, разумеется, Ники.

— Спасибо, — говорит она ехидно, берёт у меня салфетку и нюхает её. — Пахнет морем.

— Ника, угомонись, — строго говорит мужчина, стоящий прямо за ней. Рыжая мгновенно мрачнеет и отходит от меня. Строгий мужик подходит, неглядя вырывает у меня из рук салфетку и идёт за Никой. Он хватает её под руку, отводит в сторону и что-то тихо выговаривает. Ника опускает взгляд и сжимает кулаки. Жестковато, как по мне, но спасибо.

Так, ну вроде всё. Кладу остатки салфеток в карман. Мужики уже стоят с лопатами. Беру лопату и я. Закидываем могилу землёй. Бух, бух, бух — бухает земля о крышку гроба. Интересно, как это звучит изнутри? Люди начинают расходиться. Кто-то остаётся и наблюдает. Зачем-то ищу Нику глазами. Не нахожу. С одной стороны, и хорошо, с другой — почему-то жаль.

В три лопаты быстро закидываем могилу и формируем холмик. Я ставлю крест в ногах усопшей и вдавливаю его в ещё рыхлую землю. Трамбую. Кладём на холмик венки и цветы. Готово. Погребальная церемония закончена. Люди расходятся.

— Спасибо, мальчики, хорошо отработали. На сегодня всё, — хвалит нас довольная начальница и обращается отдельно к Дэну: — Денис, завтра снова церемония! Чтоб как штык!

— Так а я-то что?! Это вон у морячка праздник!

— Тебе напомнить, чего мне в тот раз тебя отмазать стоило? Я из зарплаты ещё не вычла…

— А чего вы Толику ничего не говорите?!

— Толик смотритель, а ты водитель. И я ни разу за пятнадцать лет работы из обезьянника его не вытаскивала, а тебя только за лето — уже дважды. Ты мне завтра нужен. Без глупостей!

— У меня, малой, кредит доверия, — ржёт Толик и закуривает. — И выслуга лет.

— А ты не расслабляйся, старый. С тебя могила на завтра.

— Да всё нормально будет, Наталья Евгеньевна. Не первый год могилы рою.

— Сегодня и правда всё хорошо было. Чисто и аккуратно.

Толик с сигаретой в зубах смотрит на меня, улыбается и кивает. Мол, я же говорил. Старый пройдоха.

Толик мнётся с ноги на ногу и говорит:

— Это, Наталья Евгеньевна, мне ж к дочке надо ехать…

— Ищу я человека тебе на замену, ищу. Всё будет, не пыли, — уверенно говорит начальница. — Так, ладно. Я поехала.

— Подвезите до города, пожалуйста, — прошу я.

Наталья Евгеньевна смотрит на меня.

— Тебе куда?

— Да просто до города.

— Поехали.

Жму руки мужикам.

— Бизнес-классом поедешь, — шуткует Толик.

— До завтра, — прощаюсь я.

— Вечером зайду. В фонтане не утони, морячок, — кричит в спину Дэн. Толик хихикает. Козлы.

Пока я прощался, Наталья Евгеньевна уже дошла до машины. Ускоряю шаг и нагоняю её. Садимся в машину. Я тут же пристёгиваюсь. Начальница заводит двигатель и трогается с места.

— Я хороший водитель, не переживай, — говорит Наталья Евгеньевна.

— После того случая я всегда пристёгиваюсь.

Наталья Евгеньевна крутит руль и понимающе кивает:

— Да, сильное у тебя получилось посвящение. В первый же день.

Я вспоминаю тот свой первый день: работали допоздна, ехали с кладбища домой, «Форд» на огромной скорости подрезал нас, выехал на встречку и лоб в лоб влетел в автобус. Оглушающий хлопок. Водитель в фарш, умер сразу. Пассажир с заднего долго умирал на капоте и смотрел на меня. Прости, друг, но это конец. Пустые бутылки из под вискаря, сладковатый запах алкоголя от разлитой повсюду крови. Девушка на пассажирском цела. Была пристёгнута. Отстегнулась, умоляла не говорить мужу и убежала в лес. Не догнали.

— Идиоты малолетние. Хорошо, автобус пустой был и водитель уцелел, — говорит Наталья Евгеньевна, закуривает и улыбается. — Полиция потом меня долго допытывала. Почему мы приезжаем на вызов, а твои бойцы уже на месте?

— Мы их и вызвали, — говорю и вспоминаю, как пялился на одинокий тапочек в крови у обочины. Как нелепо.

— Наталья Евгеньевна, я хотел аванс попросить, — перевожу тему.

— Неделю не терпит?

— Нет.

— А зачем?

— День Военно‑Морского Флота сегодня.

— Так ты же не служил.

— Ну, я учусь…

— Напьёшься?

Молчу немного. Чего греха таить?

— Да.

— Десятки хватит?

— Вполне.

Наталья Евгеньевна выкидывает сигарету и закрывает окно.

— Открой бардачок, вот, в сумке кошелёк. Бери.

Двумя купюрами отсчитываю себе десятку из толстой пачки в кошельке и кладу всё обратно.

— Здесь нормально будет?

Оглядываюсь. Край города.

— Да, как раз хочу прогуляться.

Наталья Евгеньевна останавливается.

— Спасибо, — говорю и выхожу из машины. — До свидания.

Почти закрываю дверь.

— Антон, утром завтра помоги Толику с могилой. Старый чего-то сдавать начал. Могу на тебя рассчитывать?

— Да, конечно.

— Отлично, Денис за тобой заедет. Ну, пока.

— До свидания.

Закрываю дверь. Наталья Евгеньевна давит на газ и мчится дальше по своим нескончаемым ритуальным делам. Люди рождаются — люди умирают. Цикл. Бизнес.

По голубому стеклу небосвода желток июльского солнца медленно стекает к горизонту, а я шагаю через свой маленький сибирский город. Знаю в нём каждую улочку, каждый переулок и каждого алкаша. Мне спокойно так, по-домашнему, в отличие от Питера, где за первый год обучения успел освоить только окрестности мореходки и дорогу до ближайшего метро. Мама говорит, в центре весь Питер, а меня не тянет. Суетно, просторно и как-то слишком, что ли. Не знаю. Привыкну, видимо. Обживусь.

В кармане приятно шуршат две купюры. Как же хочется напиться. Вечером зайдёт Дэн и отведёт меня в «Охирительное место! Настойки по сто, девчата на сто! Тебе надо развеяться. Избавиться от казарменного душка». Что ж, я и правда какой-то заторможенный стал.

У фонтана мужики в тельняшках и бескозырках шумно празднуют. Подойди, может? Не, служивые меня не сильно котируют. Шакал будущий, говорят. То, что я учусь на штурмана гражданского флота, объяснять бесполезно. Пытался. Если бы Дэн тогда не врезал тому бухому доходяге, то пришлось бы мне. Наверно. Не люблю драки. А Дэн обожает.

— Антон! — кричит кто-то. Оборачиваюсь и вижу Саню, друга детства.

— Здарова, Санёк, — жму ему руку.

— Как дела?

— Потихоньку.

— А ты чего? — спрашивает Саня и указывает на нашивку на моей куртке.

— Да, работаю в ритуалке. А ты чего?

— Я таксую. Слушай, а у вас есть места?

— Вроде как штат полный. Но я спрошу.

— Спроси по-братски.

— Хорошо, если что-то будет — отзвонюсь. Цифры те же?

— Да, не менял. Спасибо, ну ладно, я погнал.

— Давай.

Прохожу мимо магазина электроники и внезапно вспоминаю глаза-бусинки своей десятилетней сестры. Чёрные такие, смотрят на меня снизу вверх: «Антон, смотри, какой у девочки планшет». У меня тоже в детстве не было того, что было у других, малая. А, чёрт! Останавливаюсь. Думаю. Мне нравится эта идея. Улыбаюсь и захожу в магазин.

***

Дома я разуваюсь и иду в комнату сестры.

— Мелкая, — зову сестрёнку. — Смотри, что у меня есть.

А Мелкая сопит, развалившись всем своим маленьким тельцем на огромной кровати. Не по плану, ну да ладно. Тихо захожу в комнату и кладу новенький планшет у её подушки. Проснётся — обрадуется.

— Антон, — говорит Малая заспанным голосом. Услышала, блин.

Мелкая непонимающе смотрит на новенький планшет в упаковке и спрашивает:

— Это что?

— Это я тебе планшет купил.

— А, — говорит Малая, закрывает глаза, отворачивается к стене и дрыхнет дальше.

Вот говнюха! Ну ладно, так даже лучше. Тихо хихикаю и выхожу из комнаты. Мама на смене, так бы рассказал, чего Мелкая отчебучила.

Снимаю рабочую одежду и звоню Дэну, чтобы отменить встречу. Вся десятка ушла на планшет. Дэн не отвечает. Ну ладно, хер с тобой, золотая рыбка. Почему‑то рад, что избавился от денег. Меня бы они порадовали не так, как планшет порадует Малую.

Принимаю душ, съедаю заботливо оставленные мамой и заботливо не съеденные мелкой макароны, ложусь на шубу на полу в своей комнате. Старая мамина шуба, словно шкура зверя из былых, сытых, но опасных времён, теперь моё шикарное лежбище. Спать удобно и свежо. На полу же стоит телик и DVD‑проигрыватель. Включаю какой‑то фильм, пока жду Дэна. Вникаю в сюжет. Плыву. Вырубаюсь.

***

Характерный стук в дверь вырывает меня из сна. Дэн выбивает дебильный ритм из своего любимого рэпчика. Смотрю на часы. Проспал не больше часа. Встаю на ноги, открываю дверь.

Дэн стоит, сияет весь. Какого‑то хера в чёрном деловом костюме.

— Доброе утро, Вьетнам! — орёт Дэн и сразу врывается в квартиру. Без приглашения, как обычно. Дать ему ключи запасные, что ли? — Хватит харю топить! Пора вершить судьбу!

— Ты чего вырядился?

— А почему бы и нет? Костюм с выпускного весит, моль кормит. Сегодня праздник же. Прикинь, морячки удивятся, — хихикает Дэн. — В тельняшках все, в шапках своих тупых, а тут мы — бизнесмены.

— Ты больше на телохранителя похож.

— Тоже хорошо! Давай надевай свой костюм. Очки есть солнцезащитные? — говорит Дэн и берёт в руки белый витой провод моего домашнего телефона. — Ещё провод этот в ухо вставим, очки наденем и будем расспрашивать всех, не видел ли кто Киану Ривза?

Забираю у Дэна провод.

— Тебе делать нехер?

— Не душни. Хочу пьянку с сюжетом, интерактивную. Надевай костюм. Погнали!

— У меня нет костюма.

— Как это? А в чём ты на выпускном был?

— Я не ходил на выпускной. В пекарне работал в ночную смену, чтоб на билет до Питера заработать.

— А, помню, помню. Дебил, да.

Дэн заходит в мою комнату, открывает шкаф и разглядывает моё шмотьё.

— Вот! — Дэн достаёт чёрную рубашку. — Прикольная? Где взял?

— Тётя работает в прачечной в Англии. Полицейская. Забыл кто‑то. Почтой прислала.

— Подаришь?

— Нет.

— Жлобяра, — Дэн вручает мне рубашку. — Тогда сам надевай. Время не ждёт!

— Не‑не, Дэн, отбой, — говорю я ещё сонным, не сильно уверенным голосом. — Я тебе звонил. Чего трубку не берёшь?

— Занят был, — отвечает Дэн, абсолютно игнорируя моё нежелание выходить из дома. — Одевайся давай!

— Не вариант. Я потратил все деньги.

— Чего?! На что?!

Веду Дэна в комнату сестры. Малая проснулась, уже всё распаковала, включила и сидит, играет.

— Вот, — говорю. — Малой планшет купил.

— Привет, Мелкая, — говорит Дэн.

Малая отвлекается, бросает планшет, подбегает и обнимает меня.

— Спасибо, Антон, — говорит она и выталкивает нас из комнаты. — А теперь уходите.

Малая закрывает дверь перед нашими носами.

— Даже не поздоровалась, — Дэн поворачивается ко мне. — Всё, считай, нет у тебя сестры. Её поглотил онлайн, — разворачивается и идёт на кухню. — Собирайся!

— У меня денег нет.

У холодильника Дэн останавливается и смотрит на меня.

— Ты за кого меня считаешь? — Дэн обиженно надувает губки. — Зая, ты думаешь, я с тобой только из‑за денег?!

— Ну ты и придурок, — говорю.

Дэн открывает холодильник и изучает его содержимое.

— Придурок сегодня великодушно угощает. Отпразднуем закрытие твоего гештальта, — говорит Дэн, засовывая в рот бутерброд с колбасой и сыром.

— Ты откуда слова знаешь такие?

— Книфку щитаю одну, — Дэн проглатывает еду. — По психологии…

Дэн берёт второй бутерброд и отправляет вслед за первым. Не рот — а бездна.

— Ты?!

Дэн резко хлопает дверцей холодильника.

— Всё! Не пищди!

Смотрю на этого остолопа. Садится в кресло, жрёт мои бутерброды на утро и не собирается уходить. Ладно, хер с тобой…

***

Вечер пахнет летом и свободой. Низкое, алеющее солнце выглядывает из‑за домов и многолетних кедров. Идём с Дэном в магазин.

— Я начну, пожалуй, с холодной бутылочки «Сибирской Короны лайм». М-м-м… — предвкушает вовсю Дэн. — Тебе чего взять?

— Возьми то же самое.

— Отменный вкус, офицер.

Дэн снимает галстук, суёт его в карман брюк и расстёгивает две первые пуговицы рубашки. Теперь он похож не на телохранителя, а на придурка в костюме. Кем он, в принципе, и является. Я в джинсах и рубашке констебля города Шеффилд, но об этом никто не узнает — я давно спорол гербовые нашивки и надпись «полиция». От греха подальше.

— Вот она, жизнь! — говорит Дэн. — А ты дома хотел киснуть, книжки свои пыльные листать. Да, Питер тебя испортил.

Слова Дэна кольнули меня чувством вины за недочитанного ещё Ремарка. Хорошо начал, но потом в книге пошла жесть. Хорошо, что человечество научилось лечить туберкулёз.

Из Дэновых брюк доносится рингтон того самого тупенького репчика. Дэн достаёт мобильник из кармана и смотрит на экран.

— Опа! — говорит он. — Наталья Евгеньевна.

— Вывоз?

— По ходу, — Дэн смотрит на меня и мгновенно принимает решение. — Подзаработаем.

Дэн нажимает зелёную клавишу на своём бедолажном мобильнике и говорит:

— Доброго вечерочка, Наталья…

Наталья Евгеньевна перебивает и что‑то говорит. Не разберу, но догадаться легко.

— Трезв как дрозд! — отвечает Дэн и улыбается мне. — Готов. Тут и Антон рядом… Тоже трезвый… Так не успели, вы прям у магазина застали… Конечно! Говорите адрес… Ага… Тяжёлая?… Отлично, выезжаем.

Дэн кладёт трубку.

— Деньги, денюжки… — распевает Дэн.

— Ну что там?

— Бабуля. Старость. Здесь рядом.

— Надо переодеться…

— Да забей. У меня и ключи с собой, — Дэн достаёт из кармана ключи. — Я здесь рядом припарковался.

***

С носилками в руках заходим в квартиру.

— Сергей Леонидович, приветствую! — Дэн тянет руку участковому.

Участковый отвлекается от написания протокола и жмёт руку Дэну.

— Ты чего вырядился?

— Униформа теперь такая.

— Ну‑ну, — говорит участковый, жмёт руку мне и отдаёт Дэну копию протокола. — Там, в зале. Забирайте.

Захожу в комнату вслед за Дэном. В комнате — родственница. Плачет.

— Мамулечка, — тихо говорит женщина и смотрит на маленькую бледную старушку, лежащую на кровати. Умереть дома, рядом с родными, — хорошая, спокойная смерть, как по мне.

Дэну хватает ума не желать доброго вечера. Переключение с бесячей жизнерадостности на дежурное сочувствие у него происходит мгновенно.

Ставим носилки у кровати. Стоим немного, молчим.

— Мы заберём её, — тихо говорит Дэн родственнице.

— Куда? — спрашивает родственница.

— В морг, — так же тихо отвечает Дэн.

Женщина вытирает слёзы платком, смотрит на маму, кивает, встаёт на ноги и тихо произносит:

— Да, забирайте.

Надеваем перчатки, раскладываем на носилки чёрный мешок, берёмся за простыню с двух сторон. Одним движением перекладываем усопшую вместе с простынёй с кровати на носилки. Застёгиваем мешок, берёмся за носилки и выносим тело в подъезд. Аккуратно, все девять этажей вниз. Кладём на постамент в катафалк и крепим носилки. Садимся и едем в морг. Дэн всю дорогу молчит. Я тоже.

***

В морге холодный запах хлорки и чего‑то ещё — такого мягкого, обволакивающего запаха… Запаха чего?

Дэн орёт:

— Принимайте!

В конце коридора начинается какое‑то движение. Выходит здоровенный санитар в халате и идёт к нам. Кладём носилки на каталку.

— Старость, — говорит Дэн и вручает санитару копию протокола.

Санитар что‑то жуёт, берёт протокол, читает и молча забирает каталку.

— А теперь к Евгеньевне! — весело говорит Дэн. Как он так быстро переключается? — Сказала, можно деньги сегодня забрать. Три косарика на двоих за час работы — неплохо живём, а?

Дэн бьёт меня по плечу, идёт к «Газели» и напевает:

— «Сибирская корона» с л‑а‑а‑аймом!

***

О‑о‑о, моя башка… С трудом открываю глаза. Всё плывёт, слишком яркий свет, во рту словно связка бананов сгнила, в комнате амбре вчерашнего алкоголя.

Что это за красная хрень? Ловлю фокус. Читаю: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ!» Кто открылся? К потолку прибит гвоздями огромный брезентовый баннер. Красным по белому на нём написано: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ!» Какого хрена? Почему он в моей комнате? Почему на потолке? Почему гвоздями?

— Доброе утро, Вьетнам! — орёт Дэн. Чёрт, тише, тише! Морщусь от боли.

Вошёл без стука. Я всё‑таки дал ему ключи?

— Ты чего двери открытыми оставил? — спрашивает Дэн, смотрит на меня, а потом переводит взгляд на потолок. — О! Красиво висит!

Дэн заходит в комнату и смеётся:

— Сам повесил? Как ты изловчился? Ты же на ногах еле стоял.

Дэн садится на стул, смотрит на меня и хихикает. Я протираю глаза, сажусь на шубе и теперь сам вижу Дэна: под глазом у него фингал, губа разбита, а костяшки кулаков в свежих ссадинах. Я машинально хватаюсь за лицо.

— Да не с тобой, не боись. Своих не бью, — говорит Дэн и смотрит на свои кулачищ. — Это я уже после, когда отвёл тебя домой с этой вывеской. Ты залез по стене, как человек, мать его, паук! Теперь вижу, зачем она тебе так нужна была. Концептуально, концептуально, да. Только вот — нахуя?

Не понимаю и я. Тупо оглядываюсь по сторонам. Как же больно и бессмысленно.

— Дай угадаю — ничего не помнишь? — ржёт Дэн. — Как удобно. На, выпей.

Дэн протягивает мне бутылочку холодного пива. Меня аж передёргивает от отвращения.