Homo Creatus

Виктор Денисевич

Homo Creatus

Цивилизационный разлом, сжатие привычного мира и поруганная любовь побудили написать этот роман. Благодарю всех, кто удивлял, радовал и любил. Признателен вносившим хаос в мою жизнь, но особенно благодарен тем, кто указал цель и сподвиг пройти свой путь.

© Виктор Денисевич, текст, 2024

© Елизавета Чукина, иллюстрация на обложку, 2024

В авантюрном повествовании Виктора Денисевича «Homo creatus», близком традициям плутовского романа, всё причудливо и неоднозначно. Очень личные, иногда интимные автобиографические впечатления, героя сплавляются с хроникой точно отобранных резонансных событий почти за шестьдесят лет. При этом сам автор-рассказчик, сохраняет на протяжении всего повествования, и драматичного, и окрашенного различными оттенками юмора, свежесть восприятия и поразительную в деталях память.

В россыпи бесчисленных женских имён и судеб выделяется пленивший его в детстве, то и дело всплывающий образ одноклассницы с соломенными косичками. Этот персонаж, не названный в романе по имени, во многом определяет направление сюжета. Именно в результате встречи с ней через многие годы, с героем случится кризис, определивший его дальнейшую судьбу и радикальный поворот в повествовании. Реальные события дублируются воображаемыми, то ли пригрезившимися, то ли припомнившимися. Именно тогда в сознании героя всплывает вдохновлённое композицией знаменитого «Танца» Анри Матисса изображение яростной схватки-танца квартета самураев в разноцветных кимоно – ключ к пониманию романа, раскрытию его тайного до поры пунктиром проходящий по тексту замысла истории.

Квартет авантюристов и романтиков объединяет общая, структурирующая образ жизни страсть: неутомимые поиски женского идеала, по-разному выраженная в их специфических «коллекциях». Так, Кирилл коллекционирует сопутствующие романтическим встречам исповеди своих подруг. То гротескно-карикатурные, то узнаваемо-бытовые, то совершенно сказочные женские повествования о мужчинах в их жизни, эти рассказы существенно расширяют персонажный и географический фон романа. Транслирующий «истории в истории» автор выступает здесь в двойственной роли: он и слушатель, подобно арабскому принцу, сказок своих многочисленных подруг-шахеризад, и сам рассказчик. Совсем иные коллекции собирают соперники Кирилла по битвам насмерть за первенство в любви: у Константиныча – афоризмы о женщинах, Лоренцо – жён, Маттео – предметы дамского нижнего белья. Цвета кимоно танцоров символизируют: алый – незрелость; лиловый – мудрость; бордовый – цвет-хамелеон; пурпурный – власть, манипуляцию. Внимательное изучение соответствия цвета кимоно персонажу добавит новые краски к пониманию образа каждого из мужчин, и заставит задуматься не только об их сходстве, но и о непохожести.

Впрямую связан с квартетом в кимоно смысл названия романа-мистификации, лукаво отсылающего читателя к христианскому постулату «Homo creatus est» (дословно с латыни «человек созданный»), и в значении «человек создающий (творческий, креативный)», распространяемому в броских заголовках интернет-проектов. Казалось бы, обе ассоциации пригодны для понимания смысла повествования, в котором смешались автобиографичность и фантазийные видения, бытовые подробности личных переживаний, и знаменательные исторические события, и крепнущая по ходу сюжета детективная интрига. Сохраним тайну ошеломительного развития сюжета к финалу. Угадать победителя схватки вряд ли возможно. Увлечённый поворотами сюжета самонадеянный читатель, уже было готовый истолковать смысл заглавия романа в категориях христианской философии или как метафору сложного и многофакторного процесса самовоспитания создающей себя личности, вынужден примириться с выведением в финальной части романа на первый план фантастической линии сюжета. Эта линия постепенно поглощает роман о столкновении мужского и женского в вечном притяжении и противоборстве и оборачивается историей дерзкого научного эксперимента по «созданию человека».

Татьяна Суханова. Театровед.

Часть первая

Пунктиром

С чего начинается…

Из наваристого бульона времени выудил бесценные воспоминания… Приоткрыл глаза – знойное солнце слепило. Гигантская конструкция накренилась, плавно сдвигаясь в мою сторону и… рухнула. Большой дорожный велосипед завалил меня на траву рядом с пыльной просёлочной дорогой, придавив своей тяжестью, и краем руля крепко долбанул по нижней губе. Собственного рёва я не слышал, широко разинутый рот быстро заполнился вязкой солоноватой жидкостью. Испуганное лицо мамы, склонившейся надо мной, освобождение из плена металлического монстра, нежные объятия самого дорого человека, затихающие всхлипывания… С этим первым осознанным воспоминанием я пришёл в Большой Мир. Шрам на губе – осязаемое подтверждение летнего происшествия, растворённого в тумане прошлого.

Минувшее детство пробивалось разрозненными воспоминаниями: комната с этажерками, ширма, обтянутая чёрной тканью, низкий табурет на котором восседает упитанный малец, болтая ножками. Розовощёкий бутуз в форме лётчика, в белой рубашечке с галстуком и в майорских погонах усердно пытается рассмотреть блестящие нашивки формы и непременно отодрать нагрудную металлическую эмблему в виде крылышек. Фуражка с сияющей кокардой постоянно сбивается набекрень с вертлявой головы. На секунду крепыш затих, приподняв глаза в поисках обещанной птички. Вспышка. Миг для истории запечатлён. Фотосессия завершилась… Через многие годы, разбирая личные вещи в доме бабушки, мама обнаружила это фото со своей надписью: «Дорогой бабушке Шуре от внука. 26/Х11 – 66. г. Куйбышев».

Следующий фрагмент осознания себя связан с телевизором… Коммуналка на первом этаже новенькой хрущёвки на улице Дзержинского, престарелая соседка в крошечной комнате с большим, как солнце, оранжевым абажуром под потолком, голоса родителей где-то на кухне. Я отворил входную дверь и помчался во двор в песочницу с машинкой и совком. Детей рядом нет, я возился один. Интенсивно рыча, погонял машинку по барханам свеженасыпанного песка. Наскучило. Надумал вызволить друга из домашнего заточения и устроить с ним настоящие гонки. Вбежал в подъезд дома, по широким ступеням взлетел на третий этаж. Стучать не надо, дверь приоткрыта. Тихо вошёл, прижимая машинку к груди. Крадучись, на носочках прошмыгнул в большую комнату. Взрослые скучились в проходе и, плотно прижавшись, сидели на диване. Мой друг вертелся на коленях у своей мамы с солдатиками в руках. Его отец, высокий, в костюме с цветными планками на груди, стоял совсем рядом. На меня никто не обратил внимания и даже конфетку как гостю не предложили. Все смотрели в светящийся ящик. Женщины хлюпали носами и утирались платками, мужчины плакали скупо, подёргивая плечами.

«Оказывается, взрослые тоже умеют плакать!» – резанула, возможно, первая серьёзная мысль.

Это открытие сильно впечатлило меня. Потом я заметил самодвижущие картинки в светящемся окошке…

Военные на площади, их много. Красивые башенки, стена с зубчиками как у вилки. Странная музыка, бьющая по ушам ритмичным звоном, подушечки с искрящимися на них медальками в руках у серьёзных, насупившихся мужчин. И многократно произнесенное имя: Юра, Юра, Юра… Наш… Первый…

Я тоже загрустил, понимая, что из дома друга сейчас не отпустят и наше песчаные гонки не состоятся. Так я узнал про космонавтов, большую Красную площадь и что взрослые тоже плачут.

Осенью того же года жизнь наехала на меня кинематографом… Моросил дождик, большие лужи, в которых жили отражения тусклых уличных фонарей, подсвечивали дорогу. Мои молодые родители, нарядно одетые, и старший брат отца в шуршащем плаще на площади Кирова у красивого здания с белыми колоннами. Мы спешим в кинотеатр. Когда свет в зале погас, я взял маму за руку, магия кино захватила внимание. Мексиканские прерии… Отважные ковбои на красивых лошадках… Борьба за ускользающую свободу и независимость, что бы это ни значило… Лихой герой побеждает злодея, но, уезжая домой на пыхтящем паровозе, получает пулю… Не простую, а золотую…

«Оказывается, есть далекие страны с кактусами и песчаными барханами, которые куда больше, чем в нашей песочнице! Мир стал шире. Но в этой далекой стране появился ужасный пулемёт, который забирал жизни у чудесных лошадок».

– Их нужно спасти. Вот вырасту…

Я ещё долго всхлипывал после сеанса, вытирая горючие слёзы.

Очередные воспоминания завьюжили колючим ветром… Лютая стужа. На мне валенки с галошами, куча кофточек, потёртая цигейковая шубейка, замотанное маминым платком сонное лицо. Верхом на санках я катился в детский сад, крепко ухватившись за их ребристые края. Ещё темно, лишь отдельные фонари вдоль дороги подсвечивали путь в двухэтажный дворец с большими окнами, где собиралась вся малышня с округи. Заботливые тётушки хороводили с нами, кормили, убаюкивали и убирали горшки. Вот там, на горшках, и завязалась моя первая крепкая дружба. Она прерывалась на восемь школьных лет, затем вспыхнула вновь в старших классах, угасла после выпускного по воле судьбы, разметавшей нас по стране, на долгие тридцать пять лет и вновь засияла уже накануне пенсии…

Мир вокруг стал простираться дальше, он оказался много ярче, чем песочница в родном дворе. На огороженной территории детского сада, вдоль забора, были построены внушительные одноэтажные помещения для хозяйственных нужд. В них хранили инвентарь, держали кур и кроликов. Иногда рано утром лопоухих пушистиков удавалось увидеть во время кормления. Забавные мордашки с влажными носами тянулись к принесённой морковке или яблоку, но и сухарям тоже радовались. Всех утренних посетителей встречал улыбчивый дворник Никанор с огромной лопатой, которой расчищал дорожки на вверенной ему территории. Жил он в дворницкой при детсаде – малюсенькой комнатке, в полуподвале с отдельным входом. В любую стужу одет был в тертые кирзовые сапоги, полинявшие солдатские галифе… и непременно с голым торсом. А зимы в те годы были «хрустящие». Хрустело всё: снег под ногами, металлические конструкции, городские автобусы. Жидкость в термометре испуганно забивалась в самый низ, падая до 35 градусов. А нашему дворнику всё нипочем! Богатырь! После снегопадов он накидывал вдоль очищенных дорожек сугробы высотой по плечи взрослым. Все были довольны улыбчивым и работящим Никанором.

Но однажды… что-то надломилось и пошло неправильно. Холодным зимним утром Никанор нас с мамой не встретил. У его коморки толпились люди, тихо вздыхали, встревоженно перешёптывались:

– Сердце не выдержало. Умер как солдат на боевом посту, с лопатой в руках.

– Да, говорят, так схватился за неё, что только в морге руки и разжали.

– Сердце своё он спалил еще в окопах под Кёнигсбергом, год в лазарете да по больницам после войны мотался.

– И семьи у него не осталось. Война, будь она проклята.

– А годков то ему сколько было?

– Заведующая говорила, что он двадцать пятого года рождения, почитай ещё и сорока пяти не было.

– Скидываться будем?

– Конечно, думаю, и родители детишек подсобят.

Всем садом, всем миром мы проводили Никанора Ивановича. Но остались его кроликовая ферма и курятник, который радовал нас озорными петушиным песнями аж до самой весны, в начале которой у меня появилась сестрёнка. Событие значительное – хлопотное и радостное. Кроха требовала постоянной заботы. Я научился бегать на молочную кухню за молоком и кефирчиком, прикармливать её из соски, развлекать погремушками и петь колыбельные. Мама регулярно растирала малышке правую ножку. Так я узнал, что болезнь может грызть даже такое совершенное чудо, как моя сестрёнка, и запомнил мудреное слово: дисплазия.

Сирень набухла почками, ещё немного – и затопила бы ветки лиловой дымкой. Привычной дорогой мы с мамой спешили в сад мимо курятника. Дымка… Вьётся сизая дымка над почерневшими от ночного пожара строениями фермы. Ужас расплющил меня, ноги подкосились. Я с трудом стоял, держась за почерневшую от горя и копоти берёзу. Она была свидетельницей трагедии.

– Там же наши кролики и цыплята! – истошно завопил я, но не заплакал, а ошарашенно взирал на дымящиеся руины.

Мама прижала к себе испуганное чадо.

– Мама, – обнимая её, твёрдо заверил я, – я вырос, в сад больше не пойду.

Она молча взирала на меня своими большими, чуть навыкате, голубыми глазами.

– Идём домой, – тянул я её за рукав, – скоро ляльку кормить.

Это была последняя весна перед школой.

Лето ворвалось в мою жизнь озёрами, протоками, заводями, запахом свежепойманной рыбы, охотой за изворотливыми щуками. Отец любил рыбалку и часто брал меня с собой. Как-то ранним утром на носатом речном трамвайчике мы переправились через Волгу. Остановка «Проран». В толпе рыбаков спешили к озеру, на берегу которого располагалась турбаза. За скромную плату на весь день взяли напрокат большущую вёсельную лодку. Уключины монотонно поскрипывали, отец неспешно греб к протоке, в которой обычно охотился за щукой на живца. Якоря бросили на фарватере, метрах в двадцати от берега, не на мелководье, аккурат на ямке. Половина дня промелькнула в ловле мелких рыбёшек, которых использовали как наживку для поимки щук или отправляли в сетчатый садок с упругими металлическими кольцами.

Спокойная, но пустая рыбалка под палящим солнцем была прервана сильным креном лодки на один борт. Болтанки на воде не было – штиль, лодка не протекает – проверили. Изрядно перекошенным правым бортом она уже черпала воду, готовая вот-вот перевернуться и накрыть нас. А плавать-то я ещё не умел. Синхронно с отцом глянули за борт… Такого ужаса я ещё не испытывал: гигантский сом, с мордой в половину нашей лодки, заглотил садок с мелкой рыбёшкой и всасывал его глубже в пасть, утаскивая в пучину. Его слюдяные с поволокой глаза таращились на меня. Действия опытного рыбака были стремительными: двумя рубящими ударами перочинного ножа отец полоснул по капроновой веревке, закреплённой на уключине лодки, и избавил нас от садка и упрямого речного монстра, который с добычей плавно погрузился в тёмные воды. Отец не стал вытягивать якоря, а просто обрезал веревки.

Испытанный шок, ожидание повторного нападения и перепутанные снасти заставили нас быстро ретироваться к берегу и передохнуть на твердой почве. Мы остались без улова и под гнетущим впечатлением от спасительного бегства. Выгрузили пожитки на берег, собирались перекусить, но адреналин кипел в крови, и мы никак не могли сосредоточиться на чаепитии. Я измучил отца вопросами, на которые и десяток мудрецов не смогли бы ответить:

– Сколько лет этому сому? Где у него дом? Насколько он больше нашей лодки? А смог бы он проглотить меня, если бы я брыкался и сильно пнул его ногой?

Недалеко по протоке прошла лодка с низкой осадкой. В скором времени могучая волна от неё добралась до берега и чуть не окатила нас. Мы увернулись, обувь не замочили, следующий гребень вынес на берег щуку, которая, видимо, охотилась поблизости на мелководье.

Извиваясь, она допрыгала до спасительного водоёма, но четыре ловких руки таки ухватили её в воде, плотно прижали ко дну и выбросили на берег.

Улов на сковороде особенно порадовал маму. Она с нежностью наблюдала, как голодные охотники его уплетают. С тех пор я гуманно отношусь к рыбацким байкам про трёхметровых осетров, шныряющих по волжским просторам, или про столетнюю щуку весом с центнер, любительницу автопокрышек.

Заволжские ночи с отцом на рыбалке в семьдесят первом году запомнились неожиданными встречами… Шёл ливень со шквалами порывистого ветра. Мы прятались от непогоды под деревом в большом самодельном мешке из полупрозрачной плотной пленки – обычное рыбацкое снаряжение того времени. Наконец ветер стих. Дождик накрапывал последними слезами. Хмарь медленно рассеивалась… Сухой треск сбоку от нашего убежища заставил обернуться. Светящийся шар размером с кулак завис рядом в метре от земли. Он парил, изливая слепящий свет на вымытый дождём лес.

Отец тихо скомандовал:

– Не шевелись. Замри.

Я не дышал, надув щеки. Грациозно покачиваясь, шар медленно плыл к нам. Мои глаза от неподдельного ужаса расширились до боли у переносицы. Шар приблизился на расстояние вытянутой руки и, как будто в нерешительности, замер. Лёгонький ветерок качнул листву, шар отпрянул в сторону, задел ветки мокрого куста и бахнул. Ослепляющая вспышка и… тлеющие останки куста тёмными хлопьями осели в траву. Чудом своенравная стихия не коснулась нас.

Через пару недель произошло событие, которое запечатлелось в памяти раскаленным клеймом. До сих пор, закрыв глаза, вижу его в деталях… Тёплая июньская ночь в лесу на берегу озера. Комары противно зудят и донимают до полуночи. А я любуюсь звёздным небосводом, отыскивая на нём подвижные светящиеся точки – спутники. Занятие увлекает, но, даже загибая пальцы, сбиваюсь в подсчётах. Внимание сосредотачивается на желтоватой, тлеющей точке, которая по всем признакам движется в мою сторону, неуклонно приближаясь к Земле. Виден огненный шлейф за космическим объектом. Горящий «хвост» вытягивается. Я решаю, что это летящая низко комета, которая входит в плотные слои атмосферы. Интенсивность свечения возрастает. Она пылает нестерпимо-ярким белым светом. Я глянул на отцовские часы: время около двух часов ночи. Через час рассвет. Яркий хвост кометы, перелетев Волгу, умчался в даль оренбургских степей… Утром включили портативный приёмник, который отец часто брал с собой. Чеканный голос диктора с прискорбием сообщил о величайшей трагедии в истории советской пилотируемой космонавтики. Волков, Пацаев и Добровольский… Спускаемый аппарат приземлился в казахской степи… Разгерметизация… Правительственная комиссия…

«Очень жаль космонавтов, но теперь не получится похвалиться перед ребятами, что видел настоящую комету», – мысленно подвёл я итог ночным наблюдениям.

Август того же года потряс меня встречей с диким зверем… Озеро Каменное длинное и извилистое, будто сплюснутое между Волгой и Жигулёвскими горами. Рыбалка с отцом на самодельной надувной резиновой лодке не предвещала экстрима. Всё было буднично, но интересно. Старая осина, когда-то рухнувшая в водоём, прогнившим стволом перегородила часть узкого озера. За её ветви, торчащие из воды, мы и заякорились метрах в пятнадцати от берега. Закинули снасти на местную рыбёшку и ждали поклёвок. У отца две бамбуковых удочки под рукой и одна под моим управлением. Странный гул из леса со стороны Волги отвлёк от рыбалки. Шум нарастал, стали различимы спонтанные крики людей: «Улюлю-лю… Ату его… Гони, гони…» Хруст веток прибрежного бурелома – и, подгоняемый страхом и орущими грибниками, на берег озера выскочил могучий лось с ветвистыми рогами. Он медлил лишь секунду, бросился в воду и… поплыл прямо на нас, вдоль ствола лежащей осины. Дёргаться было поздно. Встревоженный погоней зверь мог броситься на утлую лодочку. Мы затаились в надежде на чудо.

– Если зацепит копытом или рогом, порвёт лодку, тогда хватайся за ствол или ветки дерева, – прошептал отец. – Ты понял?

Я пару раз зажмурился, даже не кивнув головой.

– Подними удилище, чтобы не зацепить его крючком и замри.

Вооружённая полутораметровыми рогами, неотвратимо, как паровой каток, на нас накатывала туша, весом около тонны. Затаившись, я сидел на корме лодки зачарованный неизбежностью столкновения.

«Неужели он нас таранит? – пробежал мурашками по спине холодок страха. – А может, просто боднёт разок?»

Дальше всё происходило как в замедленной кинохронике… Маслянистые, немигающие глаза матёрого зверя снисходительно смотрели на испуганного человеческого детёныша с длинной хворостиной в руке. Криков и явной угрозы от него не исходило. Рога качнулись вправо, и мохнатый баркас вальяжно проплыл метрах в двух от меня под удилищем. Волной лодку качнуло, моя удочка непроизвольно опустилась на загривок лосю чуть ниже ушей… Отец напрягся, ожидая от животного проявления бурного недовольства. Но плавучий бульдозер продолжал грациозно скользить по поверхности водоёма, устремившись на противоположный берег. Я замер и не отдёрнул удилище. Бамбуковая палочка, плавно огибая позвонки, проехалась вдоль шеи и хребта и булькнула в воду. Ещё долго я провожал взглядом удаляющуюся голову зверя. Через несколько минут царь местного леса, фырча и отряхиваясь, выбрался на берег. Он обернулся, деловито посмотрел на меня и, гордо неся корону, удалился в лес.

– Я лосику почесал спинку, – вырвался из груди восторженный шёпот.

– Не вздумай рассказать мамке, побереги её нервы, – осадил отец мою радость.

С сентября опять началась школа, горизонт жизни непрерывно расширялся, уползая в загадочную даль… Зима на дворе. Глубокая ночь. Глаза слипаются, с трудом сдерживаю позевывания. Родители и сестрёнка спят. Я в комнате тихушничаю: сижу под столом и на малой громкости смотрю по пузатому телевизору хоккей. Пытаюсь понять магию игры на льду с клюшками. Комментатор буквально взрывается, вбрасывая в эфир мегатонны бушующих на стадионе страстей и своё восхищение виртуозной игрой: «Фил Эспозито перехватил шайбу… Приближается к воротам Третьяка… Бросок… – Могучая пауза длиною в жизнь заполняет спортивную галактику. – Красная машина начинает атаку… Петров… пас Харламову и… г-о-о-о-о-л!» Так неистово разнеслась по планете весть об очередном маленьком шажке к нашей большой победе над доселе непобедимой канадской командой. Гигантские мурашки побежали по коже и оттоптали спину от загривка до копчика. Непостижимо, как, находясь за океаном, в другом полушарии, незабываемый голос Озерова нёс восторг и восхищение нашими ребятами! Очарование спорта!

В начале третьего класса решил освоить настольный теннис, чтобы утереть нос задавакам во дворе. В школе была прекрасная секция, и дважды в неделю после уроков я пропадал в спортзале. Там занимались не только новички, но и матёрые спортсмены. Юркий шарик, парящий над столом мастеров, приковывал внимание и завораживал. Смотреть виртуозную игру можно часами. Накаты, подрезки, топспины и прочие премудрые штучки укрощения строптивого шарика давались не быстро. Приходилось пыхтеть и усердно выполнять задания тренера. Но главным открытием года была девочка со светлыми, как спелая солома, косичками. Меня кидало в жар от её снисходительного взгляда, игра с ней не клеилась. Как будто она владела особой девичьей магией и уже знала её природную силу.

К маю я освоил кое-какие теннисные премудрости и летом должен был участвовать в первых соревнованиях. Подвёл аппендикс, внезапно скрутило. «Скорая» доставила в новую больницу на Полевой улице, и к вечеру я приходил в сознание после наркоза – какие уж тут соревнования!

А вот лето после третьего класса получилось разгульным и даже опасным. Мы с ребятами лазали по заброшенной стройке будущей картонажной фабрики для слепых и слабовидящих. Исследовали свежие фундаменты строящихся рядом жилых домов. В отвалах грунта постоянно находили боевые патроны от автоматов и ружей периода Великой Отечественной. Не зря улица называлась Аэродромной. Тут была взлётная полоса небольшого аэродрома. Похоже, мне повезло чуть больше, чем другим пацанам: в свежем отвале я обнаружил целёхонький снаряд от авиационной пушки. Боже, как же чесался язык рассказать всем, поделиться радостью и удачей, но внутренний голос каждый раз шептал: «Не стоит».

Спрятал снаряд, разумеется, в самом надёжном месте – в прихожей квартиры, за обувницей, которую отродясь никто не отодвигал от стены. Очень хотелось продемонстрировать его друзьям и швырнуть в вечерний костер, который мы регулярно с пацанами разжигали на стройке!

«Не надо, не стоит», – предупреждал мозг без всяких пояснений.

К середине лета терпение моё сточилось о зудящее желание продемонстрировать друзьям находку. Решился. Покажу. Запыхавшись, примчался домой, и сунул руку за обувницу… Долго шарил. Пусто. Это же не пистолетный патрон, коих было в избытке, это же солидная увесистая «дура», длиной сантиметров сорок. Закатилась? Куда? Я сдвинул обувную тумбу и тщательно обшарил вокруг неё.

– Ищешь чего? – мимоходом спросила мама по дороге на кухню.

– Тут… – замямлил я, – носок где-то завалился.

– Нужно чаще мыть обувь за собой, и носки пропадать не будут, – спокойно заверил мой ангел-хранитель маминым голосом.

Снаряд бесследно сгинул, так и не разорвавшись в костре.

Последняя неделя летнего кайфа перед очередным учебным годом была сломана… Игорёк, старший в нашей компании, предложил закурить. Он и три сигареты раздобыл, стянув у отца. Взрослая жизнь била в нос пряным запахом свободы и табака… Днём втроём пошли на недостроенную фабрику осваивать ремесло курильщика. Подозрительный запах встретил нас на развалинах замороженной стройки. Заткнув носы, забрались на второй этаж и расположились. Хороший обзор во все стороны исключал возможность внезапного появления родителей или конкурирующей ватаги пацанов. Только раскурили сигаретку и старшой из нас затянулся, как послышались нервные трели милицейских машин, приближающихся к стройке. Подъехала первая машина, и вышли трое в милицейской форме. С другой стороны подкатил газик и вышли двое в форме.