Советский инженер. История жизни и выживания

Рубаке же ничего не оставалось, как оформить документы на всю семью, что он, скрепя сердце, и сделал. Нюра немедленно отшила всех своих воздыхателей и к концу лета дождалась своего счастья. Получив новое назначение, командир заехал за Нюрой и увез ее к месту новой службы в Алма-Ату. Дальнейшая судьба ее сложилась хорошо. Муж во время командировки на Халхин-Гол получил тяжелое ранение ноги, не позволившее ему принять участие в ВОВ. Репрессии 1937-1938 годов также его не коснулись. После Халхин-Гола он до пенсии служил в учебной части в Алма-Ате, вышел на пенсию полковником. Анна-Нюра была всю жизнь его верной спутницей. Правда, детей, в отличие от других Филипенко, у нее не было.

Зиму благополучно пережили на нелегальном положении, но в тепле и относительной сытости. Основной контингент строителей будущего металлургического гиганта составляли заключенные и комсомольцы. Стройка к тому времени шла уже пятый год, знаменитые палатки заменили так называемые бараки — одноэтажные, реже двухэтажные деревянные постройки с минимальными удобствами. И зэки, и комсомольцы жили в бараках, разница заключалась в том, что бараки зэков были обнесены заборами с колючей проволокой и вышками со стрелками. Однако ко времени появления на стройке Филипенко уже имелась и третья категория строителей. Это были свободные люди разного возраста, приехавшие сами или направленные вербовщиками. Они доставляли гораздо меньше хлопот руководителям стройки, чем зэки и комсомольцы, и трудились гораздо производительнее и тех, и других. Народ приходил и приезжал всякий, и поначалу режим на стройке был достаточно жестким. Людей без документов сразу поселяли в бараки за колючей проволокой. Многие из тех, у кого документы были, тоже довольно часто попадали туда же. Однако постепенно режим начал смягчаться. Как уже было сказано, вольные люди требовали гораздо меньше организационных усилий от руководства, чем комсомольцы, а тем более зэки. Им достаточно было места в бараке и небольшой зарплаты, остальное уже было их проблемами. Да и сажать поваливших с голодного Поволжья крестьян смысла особого не было. Поэтому руководители получили негласное право нанимать на работу таких, как Филипенко. Им начали выдавать паспорта и свидетельства о рождении со слов, после достаточно снисходительной проверки.

Начальник конного двора был именно таким руководителем. Однако он не торопился воспользоваться своим положением. Семья работала, не покладая рук, практически только за пропитание. Он понимал, что как только совершеннолетние получат документы, они сразу получат работу на других, более престижных и денежных участках стройки. Когда в начале лета 1934-го командир, приведший очередную партию лошадей, зашел проведать семью, те все еще были нелегалами. Пришлось ему достаточно жестко поговорить со старым рубакой. Была еще одна причина, почему он так беспокоился за семейство. Старшая сестра, Нюра, еще в прошлом году, несмотря на изможденный вид, приглянулась молодому неженатому командиру. За год, отъевшись на столовских харчах, Нюра превратилась из смазливой замухрышки в «гарну дивчину». Увидев ее, бедняга-командир буквально остолбенел и долго не мог отвести от нее глаз. Он хотел немедленно увезти ее с собой, но, узнав, что у нее до сих пор нет никаких документов, несказанно расстроился и здорово разозлился на рубаку. Он дал ему месяц сроку и обещал отрубить не вторую руку, а голову, если, приехав во время ближайшего отпуска за Нюрой, все останется как есть. У Нюры и без командира хватало ухажеров, однако ей тоже год назад он понравился, но она и мечтать не смела о таком счастье.

Рубаке же ничего не оставалось, как оформить документы на всю семью, что он, скрепя сердце, и сделал. Нюра немедленно отшила всех своих воздыхателей и к концу лета дождалась своего счастья. Получив новое назначение, командир заехал за Нюрой и увез ее к месту новой службы в Алма-Ату. Дальнейшая судьба ее сложилась хорошо. Муж во время командировки на Халхин-Гол получил тяжелое ранение ноги, не позволившее ему принять участие в ВОВ. Репрессии 1937-1938 годов также его не коснулись. После Халхин-Гола он до пенсии служил в учебной части в Алма-Ате, вышел на пенсию полковником. Анна-Нюра была всю жизнь его верной спутницей. Правда, детей, в отличие от других Филипенко, у нее не было.

В марте кончился кошмар в семейном отсеке Филипенко. Катя и Дуся с разницей в неделю разрешились от бремени, первая — мальчиком, вторая — девочкой. Братья сразу получили по комнате в семейном бараке и прямо из роддома увезли жен и приплод по своим углам. Через пару месяцев и хлопоты рубаки, которому уже изрядно надоело беспокойное семейство, принесли результат. Василисе по документам исполнилось 60 лет. Рубака, пользуясь вполне заслуженным авторитетом и тем фактом, что она является матерью жены военнослужащего и имеет на иждивении четырех несовершеннолетних детей, выбил ей небольшую пенсию, пособия на детей и две небольшие комнаты в относительно благоустроенном бараке. В маленькой комнатушке поселились Василиса с Марией, в комнате побольше — трое мальчиков-подростков. Жизнь наладилась. Василиса по-прежнему трудилась в столовой, дети продолжили учиться. Конечно, Василисе приходилось тяжело: нужно было прокормить 4 молодых, голодных рта, оттого приходилось подрабатывать еще и стиркой. Надо сказать, старшие сыновья, тайком от жен, помогали матери деньгами и продуктами.

Через два года Вася, окончив 4 класса начальной школы, пошел в ремесленное училище, еще через год за ним последовал Николай, Саша же решил учиться дальше. Ремесленникам тогда выдавали форму и обувь, кормили обедом. Василисе стало полегче. Еще через пару лет Василий принес матери первую зарплату. После того как жалование принес и Николай, Василиса оставила работу. Саша, успешно окончив семь классов, пошел учиться в среднюю школу. По наущению старших братьев, с завистью смотревших на инженеров и мастеров, он решил стать инженером-металлургом. Мария тоже закончила семилетку и думала о продолжении учебы. В общем, если забыть, что было восемь лет назад, все было хорошо.

В то же время на другом конце огромной страны, в небольшой смоленской деревушке, происходили не менее драматические события. В отличие от далекого крестьянского поселения, революция и гражданская война катком прошлись по этой земле. Сколь-либо пригодной для сельхозпроизводства земли было мало. До революции крестьяне жили впроголодь под тяжелым гнетом помещиков. Революцию здесь, поверив большевикам, обещавшим дать крестьянам землю, приняли на ура. Не успели поделить помещичью землю, как началась гражданская война. Три года войны изрядно выкосили мужское население сел. Поделив помещичьи и церковные земли, оставшиеся крестьяне рвали жилы на своих небольших, даже после этого, наделах. Расслоение крестьянства здесь диктовалось не только трудолюбием и отношением к водке. Многим при разделе достались неудобья, требующие больших трудовых затрат. Кулачество расцвело махровым цветом. На несколько семей батрачили целые деревни. Поэтому идеи коллективной собственности упали здесь на благодатную почву.

Орловы, как и многие жители небольшой деревушки, одними из первых вступили в колхоз. Правление находилось в полутора десятках верст в большом селе. Отец Петра, кстати, Иван, был местным активистом, первым освоил трактор, подружился с председателем и стал его правой рукой в деревне. Шестилетний сын Петр, как и отец, тянулся к трактору больше, чем к лошадям. Западные области в тридцать втором и тридцать третьем годах от засухи пострадали гораздо меньше, чем южные и Поволжье. У кулаков зерно было, но раскулачивание встретило здесь довольно жестокое сопротивление. Ветреной сентябрьской ночью дома нескольких наиболее активных членов колхоза были подожжены. Родители Петра погибли в огне. Сам Петр чудом остался в живых, потому что в эту ночь был в гостях у двоюродных братьев в соседней деревне. Он остался в семье Черновых, у которых было четверо детей. Маша была старше Петра на три года, Николай был ровесником, Степан и Вова — младше на год и три года. Воспитывал детей в основном дед Борис.

Петя был смышленым мальчиком, тянулся к технике и после окончания семилетки был направлен председателем колхоза, помнившим сына своего погибшего друга, в Ленинград к дальним родственникам. Те устроили Петю в ремесленное училище при Кировском заводе. Было это летом 40-го года. А следующим летом грянула война. Училище до зимы эвакуировать не успели. Пете и его товарищам пришлось в полной мере испытать тяготы блокадной зимы. Голод, холод, обстрелы и бомбежки пережили не все ремесленники. Приходилось ведь, преодолевая слабость, еще и работать, даже не в меру, а сверх всякой меры своих сил. Петя же оказался выносливым парнем.

Весной скелеты оставшихся в живых ремесленников, обтянутые кожей, посадили на катера и повезли через Ладожское озеро на Большую землю, в тыл. Пережив обстрел и бомбежку, бедолаги погрузились в поезд, и тот повез их на Урал. Тех, кто уже успел освоить профессию, отправили на танковый завод в Челябинск, а тех, кто не успел, — в Магнитку, ковать для этих танков броню. Среди последних оказался и Петр. По прибытии на место его и еще троих таких же полумертвых доходяг подселили в мальчишескую комнату к Филипенкам. К тому времени в ней уже никто не жил, а на Василия и Николая уже пришли похоронки. Первым из братьев призвали в армию Василия, еще осенью 39-го года, через полгода после окончания ремесленного училища. Служил он пограничником на Севере и погиб смертью героя в первых же боях под Мурманском. Николая призвали сразу после начала войны, он погиб, не добравшись до фронта. Эшелон, в котором его часть выдвигалась в зону боевых действий, попал под жестокую бомбежку, он лишился ног и вскоре умер в полевом госпитале. Сашу, окончившего десятилетнюю школу, направили в танковое училище, он погибнет осенью сорок второго года в первом же бою под Сталинградом.

Дмитрия и Павла в армию не призвали. У Дмитрия было к началу войны трое сыновей, Катя работала мелкой служащей в заводоуправлении и сумела сделать ему броню. У Павла же было уже пятеро детей, все девочки, его очень ценили в карьере, и он тоже получил броню. С началом войны Василиса снова пошла работать в столовую. Марию же поставили за копировально-токарный станок в ремонтном цеху, переоборудованном на время войны под выпуск снарядов к пушкам калибром сто двадцать два миллиметра, и она всю войну точила их корпуса. Вернее, выполняла одну операцию — чистовое протачивание по наружному контуру. Остальные операции делали такие же девчонки, как она. Ростом она не вышла, поэтому вместо обычной решетки под ноги ей соорудили специальный помост, чтобы ей было более-менее удобно работать. Рабочий день продолжался по двенадцать-четырнадцать часов, физически работа была очень тяжелой. Работали практически бесплатно, за рабочий паек и так называемые облигации государственного военного займа. К концу войны таких облигаций накопился целый небольшой чемодан.

Нельзя сказать, что Мария и Василиса сильно обрадовались, когда узнали, что к ним подселяют еще четверых. Однако, увидев, в каком состоянии были эти подселенцы, сменили гнев на милость. Они еще не забыли, что такое голод. Особенно в плохом состоянии был Петр, поскольку в Ленинграде у него никого не было, и всю блокадную зиму он ел только то, что получал по карточкам. Для его здоровья эта зима не прошла даром, у него образовалась язва желудка. Василиса лечила его травами, привезенными еще из Мариновки, и подкармливала тем, что удавалось принести из столовой.

Эвакуированным прийти в себя и хоть немного отъесться не дали. После расселения им сразу выдали рабочую одежду и распределили по цехам комбината. Петр попал в ремонтную бригаду, обслуживающую прокатный стан, катавший броневые листы. Его поставили учеником к слесарю, который был всего на год его старше, но считался уже опытным рабочим, поскольку работал уже с начала войны. Петя был толковым малым, да и время в ленинградском ремесленном училище не прошло даром, быстро освоил профессию — на беду своего наставника. На беду, потому что того через полгода призвали в армию, и он вскоре погиб под Курском. Через год и Петру тоже дали ученика, но от призыва в армию его спасла язва. Петр проработал слесарем, а затем и бригадиром слесарей в одном цеху до выхода на пенсию в 1986 году, то есть почти 44 года. Вредность слесарям не полагалась. Из четверых подселенцев двоих через два года забрали в армию, остался, кроме Петра, еще Аркаша Штроц, коренной питерец, превратившийся в высокого красавца. Ему повезло, он попал в сталевары и получил поэтому броню от призыва.

Мария, в отличие от своих старших сестер, не была красавицей, но и дурнушкой ее назвать было трудно. Невысокого роста, плотного телосложения, усугубленного тяжелым физическим трудом, черноволосая и черноглазая с приятным лицом, она была олицетворением типичной украинки со всеми присущими ей прелестями. Молодых парней в ее цехе по вполне понятным причинам не было, поэтому и ухажеров не было тоже. В цехах, где работали Аркадий и Петр, в силу специфики производства не было девушек. Во время войны молодым людям было не до амурных переживаний. Работа практически без выходных по 12-14 часов в сутки не оставляла ни времени, ни сил на любовные страсти. Однако в 1945 году, когда напряжение и на войне, и в тылу начало спадать, природа начала брать свое, и парни уже не могли не обратить внимания на дочь хозяйки. Оба стали оказывать ей знаки внимания, возник настоящий любовный треугольник. Петр по-настоящему влюбился в Марию, однако соперничать с Аркадием ему было трудно. Петр был среднего роста, худой как велосипед, с обычным крестьянским лицом, да еще изрядно мучившийся от своей язвы. В профессии он тоже безнадежно проигрывал высокому красавцу Аркаше. Сталевары были элитой рабочего класса, а слесари-ремонтники — так, обслуживающим персоналом. Естественно, Мария куда благосклоннее смотрела на Аркашу. Если бы тот сделал ей предложение, она бы не раздумывала ни минуты. Однако тот не спешил, поскольку у него были другие планы. Для коренного ленинградца Магнитогорск, несмотря на присвоенный ему поэтом титул «город-сад», таковым для него не являлся, а был провинциальным захолустьем. Во время войны увольнение по собственному желанию было невозможным, поэтому Аркадий ждал ее окончания. Его отец погиб, а мать не пережила блокадную зиму, однако кое-кто у него в Ленинграде остался. Сразу после победы они организовали ему вызов на одно из восстановленных предприятий. Марию он с собой не взял.

Петр сразу после освобождения от оккупации родных мест тоже пытался разыскать кого-либо и намеревался вернуться. Незадолго до окончания войны ему удалось списаться с Машей Черновой, своей двоюродной сестрой. Она и сообщила ему невеселые новости. Председатель колхоза организовал на оккупированной территории партизанский отряд, немало досаждавший фашистам. Дед Петра был его заместителем, Николай тоже был в отряде. Ее и двух ее младших братьев удалось эвакуировать, затем по достижении совершеннолетия их призвали в армию, воевали, но остались живы, сейчас дожидаются демобилизации. Немцы организовали против отряда карательную операцию, обе деревни были полностью сожжены, отряд почти целиком уничтожен. Командир и дед погибли, Николай с несколькими бойцами отряда чудом остались живы. Николай лишился правой ноги ниже колена, был переправлен через линию фронта и дальше в тыловой госпиталь. Ей удалось в Москве устроиться на работу на Казанскую железную дорогу, получить комнату в коммунальной квартире, где они и живут сейчас с Николаем, устроившимся на работу на оборонное предприятие в Филях. Уезжать таким образом Петру было некуда.

Мария несколько месяцев переживала отъезд Аркадия, отвергая настойчивые ухаживания Петра. Однако новые претенденты на ее руку и сердце не появлялись, и она, уступив давлению Василисы, полюбившей Петра как сына, приняла его предложение. На этот раз сыграли скромную свадьбу в Агаповке, в доме Павла. Родители Дуси после окончания войны уехали восстанавливать разрушенные промышленные предприятия, а дом оставили дочери. Гостей было немного: братья с чадами и женами, несколько друзей Петра из его цеха и столько же подруг из цеха Марии. Больше всех оказалось чад: трое сыновей Дмитрия и уже шестеро дочерей Павла. Такова, вкратце, история возникновения семьи, произведшей на свет будущего инженера.

Детство

После окончания войны цех, в котором работала Мария, снова был переоборудован в ремонтный. Мария пошла работать на коксохимическое производство, в люковой отсек. Работа досталась не из легких, но условия труда там уже были горячими и вредными для здоровья. Это сулило выход на пенсию в возрасте 45 лет. Правда, тогда девушка об этом не задумывалась - просто там зарплата была повыше. Надо сказать, что с 1946 по 1959 год работала она там (в общей сложности) не более 5 лет в перерывах между семью декретными отпусками.

Однако что-то мешало жить трем первым детям Орловых. Скорее всего, причина была в том, что на чистоту экологии советская власть внимания, практически, не обращала. Главное было производить побольше чугуна и стали, остальное было второстепенным. Сотни больших и малых труб извергали разноцветные, от белого и черного до оранжевого, дымы в атмосферу. Зрелище было потрясающим, но здоровья жителям города оно не добавляло. В воздухе постоянно висела пыль, пахло серой. Среднерусские деревья не выдерживали такой атмосферы - чахли и засыхали. Прижились только карагачи и тополя. Снег оставался белым только считанные часы после выпадения, затем приобретал сероватый или синеватый оттенок. Выше Магнитогорска река Урал была больше похожа на большой ручей тем не менее ее перегородили двумя плотинами, образовавшими два крупных водохранилища. Одно - побольше и поглубже - располагалось в десятке километров выше по реке, гордо именовалось Магнитогорским морем, было чистым и стало излюбленным местом рыбалки для горожан. Вторая плотина образовала заводской пруд, и в него комбинат сливал все свои отходы. На производство тонны стали требуется порядка 200 кубов воды. Комбинат через десятки водоотводов сливал в пруд кубические километры грязной воды, преимущественно рыжего цвета. В пруду после войны не только рыба, даже лягушки и комары не водились. В ветреную погоду волны подымали рыжий ил со дна, и весь пруд становился грязно-красного цвета. В тихую погоду поверхность пруда красиво светилась всеми цветами радуги от сплошной пленки солярки и мазута. Купаться в пруду никому не приходило в голову даже по пьянке, ввиду слишком очевидной опасности для здоровья.

По экологии Магнитогорск до развала СССР занимал четвертое место с конца, уступая лишь Новокузнецку, Нижнему Тагилу и Горловке. Знаменитая гора, комбинат , метизный и калибровочный заводы находились по левому, азиатскому берегу Урала.

Между комбинатом и прудом никакой санитарной зоны не было, только трамвайный путь, по которому к нескольким проходным круглосуточно подвозили рабочие смены.

Поначалу и жилье для сотрудников строилось поближе к месту работы, тоже на левом берегу позади и ниже комбината. К началу войны город уже имел развитую инфраструктуру: несколько больниц, школы, кинотеатр и даже драмтеатр.

Однако построенный город гораздо больше напоминал газовую камеру, чем сад. Смертность, в том числе и детская, в разы превышала среднюю по стране, заболеваемость легочными болезнями — в десятки раз. Через несколько лет выяснилось, что ветер дует, преимущественно, с правого берега на левый и с севера - на юг, то есть - на жилые зоны. Руководство страны еще до войны поняло стратегическую ошибку и, скрепя сердце, приняло решение о переносе жилой зоны на правый, европейский, берег и там началось жилищное строительство.

Слишком высокую цену приходилось платить за компактное расположение промышленной и жилой зон. Во время войны было не до строительства жилья, но после войны процесс возобновился с удвоенной силой. Лагеря, в которых заключенных заменили пленные немцы, перенесли на левый берег.

Строительство шло быстро, и самое главное обходилось гораздо дешевле, чем если бы выполнялось силами заключенных или местных. Охрана лагерей была символической, поскольку до Германии было три с лишним тысячи километров, бежать немцам было некуда. Зарплату им тоже платить было не надо. Руководили бригадами тоже сами немцы, среди пленных было немало бывших строителей, в том числе и инженеров. Про качество и говорить нечего, халтурить и воровать немцы просто не умели. Да и тащить ворованное тоже было некуда.

Строить начали прямо от правого берега заводского пруда, каменистый грунт позволял.

Один деревянный мост уже был, люди на работу ходили через двухкилометровый пруд пешком. Поэтому его назвали Центральным переходом. Затем на его месте построили капитальный, проложили трамвайные пути, но название «переход» так за ним и закрепилось. Более того, переходами стали называть и построенные позднее еще два моста. Один, через заводской пруд, стал Южным переходом, другой, через Урал, Северным. Острословы шутили, что Магнитогорск является единственным городом в мире, где люди каждый день дважды путешествуют из одной части света в другую. Те же острословы утверждали, что Магнитогорск является самым веселым городом в мире, поскольку, когда ветер дует на правый берег, то смеется весь левый, а когда с правого на левый, смеется весь правый.

Надо сказать, что правый берег смеялся в разы чаще, чем левый. Однако молодой семье Орловых было не до смеха. Их барак располагался на левом берегу в шаговой доступности от самого вредного производства. Наспех построенный, продуваемый всеми ядовитыми ветрами независимо от направления, зимой - холодный, летом - душный, по весне и осени - сырой, он был плохим жилищем для новорожденных. Несмотря на героические усилия Василисы, Марии и Петра, трое первых рожденных Марией детей умерли, не дожив до первого дня рождения. Сами же они были людьми закаленными, пережившими и не такие невзгоды, и, практически, не болели. Заслуги в том, что Витя оказался первым выжившим, ни у него, ни у его родителей не было. Просто через несколько месяцев после рождения первого мальчика (третьего по счету), рожденного Марией, им дали, наконец, комнату в коммуналке, на втором этаже капитального, построенного немцами дома на правом берегу Урала. Почему наконец? Да потому что ни Мария, ни Петр просить и подлизываться к партийно-комсомольско-профсоюзному начальству не умели и не хотели.

Здесь надо коснуться темы распределения в Советском Союзе почти всех материальных и даже некоторых духовных благ. Революция, гражданская война, индустриализация, коллективизация и Отечественная война не добавили благосостояния народам СССР. Буквально ВСЁ было в дефиците. Правда, карточки сразу после войны отменили. Продукты первой необходимости продавались в магазинах. Набор этих продуктов был крайне скуден. Хлеб, пара-тройка сортов печенья и пряников, пшенная, перловая и ячневая крупы, молочные продукты, вареная колбаса двух сортов, рыбные консервы типа кильки в томатном соусе, сахар, карамельные конфеты и, пожалуй, все. Промтовары, кроме эмалированной посуды, которую делал сам комбинат, самой простой одежды и обуви, в дефиците были все. Мясо, куры только на колхозном рынке втридорога.

Дефицит распределялся через профсоюзные организации, по согласованию с партийными и профсоюзными комитетами. Бывало, дефицитными товарами премировали передовиков производства.

Петр, например, в качестве поощрения за участие в быстрой ликвидации аварии на прокатном стане получил трофейный, до пят, кожан.

Жилье было бесплатным, распределялось по очереди, которую вел профком. Существовало множество способов продвинуться в очереди. Само собой партийные, комсомольские и профсоюзные работники, передовики производства, инвалиды, сексоты, просто друзья и родственники больших начальников находили множество причин побыстрее получить квартиру, или, на худой конец, перескочить на несколько позиций вверх по очереди. В общем, ситуация: «мы в очереди первые стояли, а те, кто сзади, все уже едят» воспетая непризнанным властью поэтом 20 лет спустя имела место и тогда.

Дмитрий, например, жил в двухкомнатной квартире с 1946 года, на центральной улице, правда, на левом берегу, что по тем временам было неслыханной удачей.

Но удача тут не при чем, просто Катя, жена Павла, работала в заводоуправлении, была мелкой профсоюзной сошкой, и умела красиво подойти к начальству. Квартиру получила именно она, а не Дмитрий, пахавший на руднике уже 12 лет.

Мария комсомолкой не была и, хотя всю войну выполняла и перевыполняла нормы, даже не пыталась вступить в комсомол, понимая, что неизбежно начнут ворошить ее, с точки зрения власти, не совсем безупречное происхождение.

Трудное детство и гены сформировали ее характер. Он был тяжелым, властным и скандальным. У нее были причины недолюбливать, мягко говоря, советскую власть и ненавидеть комиссаров, как бы они не назывались. Еще в войну она пыталась бороться с несправедливостью в нормах выработки и условиях труда, не подлизывалась к начальству.