Советский инженер. История жизни и выживания

Виктор Бинж

Советский инженер. История жизни и выживания

Вступление

Безвестным каторжникам умственного труда посвящается.

Известно, что тот мир, в котором живет читатель данной книги, не является единственным. Существуют миры параллельные, в которых одни и те же события происходят со сдвигом во времени: в ту или другую сторону. События в мелких деталях могут отличаться, но, в отличие от знаменитого фантастического романа с эффектом бабочки, это не влияет на конечный результат того или иного события в глобальном смысле. Иногда, по неизвестным законам, между мирами происходит обмен людьми, причем помимо их воли. Таких людей так и называют: не от мира сего. Частенько они попадают в спецлечебницы, реже становятся ясновидящими или экстрасенсами. Но некоторые, несмотря на какие-то отклонения в поведении, приспосабливаются к новому миру и живут в нем как обыкновенные люди. Один из таких и является автором этой книги.

Люди, живущие в «этом» мире, не имеют к событиям, описанным в данной книге, никакого отношения. В «том» мире люди, конечно, могли иметь другие имена и прочие индивидуальные данные, как физические, так и бюрократические. Поэтому автор просит читателей, узнавших в некоторых персонажах себя или своих родственников, друзей или знакомых, не беспокоиться, поскольку это люди из «того» мира. И в «том» и в «этом» мире множество однофамильцев, поэтому те совпадения, которые, быть может, произойдут, являются случайными, и не имеют к «этому» миру никакого отношения. Естественно, автор не будет принимать никаких претензий ни по какому поводу от читателей «этого» мира.

Что заставило автора взяться за перо? Поскольку он «не от мира сего», а от того, который несколько опережает по времени «этот», он знает, что образуется некоторый информационный вакуум о том, как жили в непростые времена простые люди. В дореволюционной России хватало художественных произведений, по которым можно было полно представить жизнь всех слоев общества, начиная от царя и кончая последним сельским юродивым или городской уличной девкой. Авторы этих произведений, как правило, были художниками в широком смысле этого слова, не испытывали острой нужды в куске хлеба, и их творчество было средством самовыражения, а не инструментом достижения положения в обществе и получения материальных благ. И, тем более, их произведения не являлись инструментом идеологического воспитания общества. В советский период свобода творчества часто ограничивалась идеологическими рамками и, несмотря на множество произведений, посвященных людям труда, объективного представления о жизни этих людей они уже не давали. Авторы этих произведений преследовали чисто меркантильные цели, выполняя социальный заказ властей. Но даже эти произведения не описывали труд и жизнь простых инженеров, поскольку власть этот труд не ценила.

Предки

Морозным январским днем 1951 года в родильном доме молодого уральского центра черной металлургии идет выдача новорожденных и выписка молодых мам. Прошло всего 5 лет после победы в Великой Отечественной войне, принесшей стране неисчислимые потери и разрушения. Люди еще очень бедны, трудятся не покладая рук и не жалея времени, однако полны энтузиазма и веры в светлое будущее.

В толпе ожидающих выделяется группа из трех мужчин и сухонькой, слегка сгорбленной старушки. В отличие от остальных, веселых и оживленных, они сосредоточены, хмуры и держатся несколько в стороне. Когда нянечка протянула новорожденного невысокой полной маме очередного младенца, старушка отделилась от группы и дала ей сторублевую купюру. Та, в свою очередь, попыталась передать деньги нянечке. Надо сказать, что в то время платить кому-либо за выполнение своих обязанностей было не принято, а для берущих даже небезопасно. За эти сто рублей можно было получить очень даже приличный срок и потом отрабатывать их несколько лет на лесоповале или стройках коммунизма. Поэтому нянечка решительно отказалась и даже пригрозила заявить в милицию. Тогда молодая мама тихо сказала ей:

— Я здесь четвертый раз за последние 5 лет. Предыдущие трое, две девочки и мальчик, умерли, не дожив и до года. Знающие люди говорят, что ребенка надо выкупить. Пожалуйста, возьмите эти деньги.

Нянечка посмотрела на мамашу, взяла деньги, украдкой перекрестила ребенка и отдала его самому молодому мужчине из группы. Жизнь Виктору Петровичу Орлову, причем достаточно длинную, родители таким образом ему купили. А вот с деньгами, быть может поэтому, у него до конца жизни были проблемы.

Молодую маму звали Марией, отца — Петром, сухонькую старушку, бабушку Вити по материнской линии, — Василисой, братьев Марии — Дмитрием и Павлом. Братья были намного старше: Дмитрий — на 20, а Павел — на 18 лет. Сама Мария была последним, пятнадцатым ребенком в семье. Петр был круглой сиротой, и история их появления на Урале была драматичной, но достаточно типичной для того времени.

Родители Марии, потомки запорожских казаков, в начале века подались на восток в поисках лучшей доли. Программа переселения крестьян была принята правительством царской России через несколько лет после того, как Иван, муж Василисы, с несколькими такими же казаками, как и он, с большим трудом добравшись до Омска, подались на юг, подальше от железной дороги и, соответственно, власти. Они были вольными переселенцами, беззащитными как перед достаточно суровой природой, так и перед местными аборигенами. Однако им повезло: они нашли такую местность в пойме извилистой, со множеством стариц и затопляемых по весне лугов реки, которая была совершенно неинтересна местным кочевым племенам казахов-скотоводов. Все, как на подбор, рослые и сильные, они сравнительно легко отбились от немногочисленных местных разбойничьих шаек и договорились с мирными кочевниками. Леса по берегам Ишима были богаты дичью, реки и озера кишели рыбой, поскольку местные не умели ее ловить и в пищу не употребляли. Непаханая земля оказалась на редкость плодородной, на ней оказалось возможным выращивать даже арбузы, так любимые казаками.

Царская власть практически отсутствовала, поборов не было. Кое-как, в наспех отрытых землянках и на подножном корму перезимовав первую зиму, переселенцы за короткое лето отстроились, отсеялись привезенными семенами, собрали хороший урожай и, естественно, начали усиленно плодиться. Василиса, впрочем, как и остальные привезенные с собой казаками женщины, каждый год или два рожала новых уже не поселенцев, а местных жителей. Те, кто не привез женок с собой, пользовались успехом у местных казашек и без труда нашли себе половин среди местных. Дети, поскольку дедов и бабок не было, едва начав ходить, были предоставлены судьбе, но к Филипенкам она была благосклонна. Никто не утонул в неглубокой реке, не замерз в буранной степи, не заблудился в лесу. Впрочем, лесом назвать те небольшие заросли, которые росли по берегам Ишима и многочисленных озер и стариц, назвать было трудно. Однако его хватало и на строительные нужды, и на отопление в долгие зимы. Судьба-злодейка, однако, в скором времени еще возьмет свою дань.

Дети росли крепкими и здоровыми; едва появлялась какая-то силенка, привлекались к труду и помогали родителям. Школы, естественно, не было, и никто не знал ни одной буквы. Из-за удаленности от железной дороги революция и гражданская война практически не коснулись поселения. Делить здесь было нечего. Земли было сколько хочешь, золотоносные прииски были далеко севернее и восточнее. Отсутствие дорог спасло и от продразверстки, поэтому семьи продолжали расти и спустя долгие годы после революции. Летом 1925 или 1926 года Василиса родила последнего, пятнадцатого ребенка, — Марию.

К тому времени советская власть добралась и до глухого поселения. Был учрежден сельский совет, все жители переписаны, построена школа, и все, включая взрослых, должны были обучаться грамоте. Филипенко уже жили отдельным хутором в некотором отдалении от основного поселения. Хозяйство, даже по сибирским меркам, было большим. Табун лошадей, стадо коров, овец, гусей и уток никто не считал. Десяток ружей разных систем и калибров, сети, мережи, бредни, капканы — все было в хозяйстве Ивана Филипенко. Особенно силен, кроме, естественно, земледелия, был Иван в рыбалке. Реку и окружающие озера, повадки рыбы знал досконально. Долгими зимами Василиса и старшие дочери плели из ивняка морды для ловли и короба для хранения рыбы. Рыбу коптили, сушили, вялили, солили, ели сами, кормили гусей и уток, продавали. Короче, жили в трудах и заботах, но безбедно и умели праздновать. Семейный хор Филипенко гремел на все поселение. Никто так красиво и душевно не пел украинские песни.

Однако очень скоро ни семье Филипенко, ни многим другим семьям стало не до песен. Коллективизация и раскулачивание добрались и до этих глухих мест. К началу коллективизации в поселении произошло естественное расслоение крестьян. К первопроходцам в дальнейшем подселялся разный народ: и переселенцы по программе переселения, и беглые проходимцы. Земли и угодий хватало всем, но вот умения и трудолюбия ими распорядиться недоставало, как и везде, многим. Часть, к которой относились и Филипенко, стали крепкими и зажиточными хозяевами; большая часть более или менее сводила концы с концами; но были и такие, которых лень и пьянство довели до нищеты. Частенько они прекращали обрабатывать свои наделы и нанимались батрачить на зажиточных.

Зимой 1932-го года по зимнику, каким-то чудом, в поселение притащили на санях трактор и несколько бочек бензина. Сопровождал трактор челябинский пролетарий, коммунист, имевший задание организовать в поселении колхоз. За зиму он собрал в колхоз отборную нищету, но весной, увидев, как трактор лихо пашет и боронит, в колхоз вступили многие середняки. Крепкие хозяева в колхоз не поверили и остались сами по себе. Год был удачным, и колхозники собрали очень хороший урожай, чем привлекли остальных поселенцев. Иван, впрочем, как и остальные, успевшие уйти на хутора хозяева, не спешил. Зимой 1933-го почему-то не завезли бензин для трактора. Челябинский председатель поехал его выбивать и вернулся, когда сеять уже было поздно — верхний слой почвы уже высох. Оставшиеся без председателя колхозники на лошадях пахать и сеять не стали, дожидаясь бензина для трактора. В этом году в центре и на юге страны грянула засуха. В Сибири и Казахстане погода была обычной, и те, кто отсеялся вовремя, собрали обычный урожай. Колхозники же, бросив семена в сухую землю, несмотря на героические усилия председателя колхоза, остались ни с чем.

Западнее Урала коллективизация шла уже не первый год и, с точки зрения власти, довольно успешно. Однако председателями колхозов в подавляющем большинстве становились люди, не понимающие тонкостей сельского хозяйства. Митинги и собрания в этой ситуации не помогали, а вредили делу. В результате природа и власть довели страну до катастрофы — на Украине и в Поволжье грянул голодомор. Коммунистическая идеология против природы оказалась бессильна. Однако над людьми в течение почти 80 лет она была всесильна. И в удаленной от цивилизации, богом забытой Мариновке она продемонстрировала свою безжалостную силу в полной мере. Председатель был работягой и человеком, искренне верящим в идеи коммунизма. Сам трудяга, он уважал таких же трудяг, как он сам. За полтора года в Мариновке он прекрасно разобрался, кто есть кто. Да и зажиточные крестьяне поселения вели себя мирно, не препятствовали созданию колхоза, более того, всегда были готовы помочь советом или лошадьми. Однако приехавшие в сентябре на поселение партийные функционеры в кожанах и в сопровождении эскадрона кавалеристов Красной Армии имели четкие указания по организации так называемого раскулачивания. Крестьяне, нанимавшие батраков, были объявлены эксплуататорами и подлежали выселению с полной конфискацией имущества. Две старшие дочери Ивана, к тому времени уже успевшие выйти замуж именно за сыновей таких хозяев, вместе со своими мужьями были посажены на телеги и под конвоем красноармейцев отправлены на север. Судьба их неизвестна, но, скорее всего, печальна. Ивану хватало своих рук, батраков он никогда не нанимал, поэтому поначалу у него конфисковали так называемые излишки, то есть оставили две коровы, три лошади, зерна до следующего урожая и на посевную. Учитывая мелкую живность, запасы рыбы, оружие, с помощью которого можно было стрелять дичь, до следующего урожая можно было жить.

Однако комиссар, руководивший раскулачиванием, оказался настоящей сволочью и не упустил возможности сделать карьеру на разграблении богатого поселения. Написав донос на председателя, якобы потворствующего кулакам, он верхом убыл в Омск. После установления зимнего пути он вернулся с обозом и мандатом на арест председателя. На этот раз у Ивана выгребли все подчистую: увели коров и лошадей, забили и увезли мелкую живность, конфисковали охотничьи ружья и рыболовные снасти. В погребах осталась картошка; ее не конфисковали потому, что везти ее обозом зимой за 800 км не было никакого смысла. Огромная семья лишилась всего перед лицом суровой сибирской зимы и была обречена на голодную смерть. Иван, после того как со двора вывели последнюю корову, долго сидел за столом неподвижно, уронив голову на руки. Очнувшись, Иван собрал семью. Оставшимся старшим, 26-летнему Дмитрию и 24-летнему Павлу, было приказано изготовить новые рыболовные снасти и ловить рыбу. Девятнадцатилетнему Григорию, ранее проявлявшему способности к охоте, было велено вязать силки и ловить зайцев и куропаток. Мелкие дети прочесали уже покрытые неглубоким снегом поля, собирая каждый колосок. Началась отчаянная борьба за выживание.

Выручала рыба. Иван с Дмитрием и Павлом, с огромным трудом, но все-таки умудрялись ее добывать из-под утолщающегося с каждым днем льда. Часть рыбы меняли на зерно и муку. Праздник был, когда Григорий приносил зайца или несколько куропаток.

До Крещения дожили все. Однако в феврале начались страшные бедствия. Иван с Дмитрием и Павлом ушли на несколько дней на одну из дальних стариц. Там начался замор рыбы, и она буквально вылезала из прорубей. Однако пробить их в более чем метровом льду стоило больших усилий. Ушедший с утра в степь проверять силки Григорий попал в сильнейший буран и к ночи не вернулся. Бросившаяся искать его наутро 17-летняя Галя тоже к ночи не вернулась. Спешно вернувшиеся Иван с сыновьями на второй день обошли всю округу, но нашли только Галю с обмороженными руками и ногами. Никаких следов Григория найти не удалось даже по весне, после схода снега. Скорее всего, его, вооруженного только небольшим топором и ножами, растерзали в степи волки. У Гали на обмороженных ногах развилась гангрена, и с первой капелью она умерла. Не успели ее похоронить, как заболел и через несколько дней умер 9-летний Ваня. Едва из-под снега начала появляться земля, внезапно умер глава семьи Иван. Сердце не выдержало испытаний и голодухи. Было ему 63 года. Затем, когда уже зазеленела трава, в один день померли десятилетние сестры-близняшки Сима и Соня. Таким образом, до весеннего тепла дожили: пятидесятисемилетняя Василиса, двадцатишестилетний Дмитрий и двадцатичетырехлетний Павел, Анна (или Нюра) и Зина, которым было по шестнадцать и пятнадцать лет, тринадцатилетний Василий, двенадцатилетний Коля, Саша, которому было десять, и Мария, на три года младше последнего. Дожили ли до тепла тридцатитрехлетняя Дарья и тридцатиоднолетняя Алена, наверное, никогда уже никто не узнает.

С наступлением тепла угроза смерти от голода отступила, однако будущее оставшихся в живых Филипенко было туманным. Землю у них никто не отбирал, однако пахать было не на чем, сеять было нечего. Упрямые Дмитрий и Павел в колхоз вступать не захотели из принципа, и призрак следующей голодной зимы стоял перед осиротевшей семьей во весь рост. Василиса, несмотря на 30 лет жизни на поселении, по-прежнему тосковала по родной Украине и начала склонять старших сыновей к возврату на свою родину. В отличие от своего покойного мужа, она даже не говорила по-русски. Информация о том, что на ее родине смерть свирепствует еще почище, чем в Сибири и Казахстане, да и к казакам у советской власти отношение, мягко говоря, не слишком благожелательное, в эти глухие места еще не дошла. Старшие братья, конечно же, были наслышаны о благодатном климате и богатых черноземных степях «батькивщины» своих родителей. Долго уговаривать их не пришлось, остальных же никто и не спрашивал. Да тут еще ненавистный комиссар стал докапываться и до Нюры, и до еще совсем молоденькой Зины.

Пользуясь знанием реки, на одном из камышовых островов, тайно от всех, братья весной начали строить два небольших плота. По рассказам они знали, что где-то на севере, вниз по течению, реку пересекает железная дорога, и по ней можно добраться до их земли обетованной. Строились плоты между делом, со всеми мерами предосторожности, и поэтому очень медленно. Спешить, в общем-то, было особенно некуда. Несмотря на голодуху, Иван, а затем и Василиса сумели сохранить неконфискованную картошку до посадки. Сажали по стерне под лопату. Весной и летом мужчины и мальчики ловили рыбу, сушили ее или продавали. Василиса с девчонками собирали коренья и травы, затем ягоды и тоже сушили. В конце августа, собрав урожай картошки, быстро его продали. На вырученные деньги купили кое-какую обувь, пшена, соли и ночью, погрузив на плоты самое необходимое, тронулись в неизвестность. Никто из них понятия не имел, сколько придется плыть до железной дороги. Реку верст на пятьдесят вверх и вниз братья знали; знали, что если по прямой будет пять верст, то по реке часто будет пятнадцать, настолько извилист и запутан в этих местах Ишим. Именно поэтому были два маленьких плота, а не один большой. Для сокращения пути иногда приходилось тащить их по болотистым перемычкам, а иногда и посуху.

Первые 50 верст братья, знавшие здесь каждую протоку, прошли за двое суток, дальше пошло хуже. Здесь пригодилась маленькая долбленая лодочка. Кто-то из старших на привалах и ранним утром отправлялся в разведку, и только потом плыли на плотах. Местность была безлюдной, да и встречать людей желания у них не было. Сухари и пшено скоро кончились, перешли на подножный корм и рыбу, благо грибов и ягод по берегам было в избытке. Плыли весь сентябрь, начался октябрь, а вместе с ним и заморозки. Наконец тихой морозной ночью путешественники услышали незнакомый шум. Василиса, слышавшая такой последний раз тридцать пять лет назад, признала в нем шум железной дороги. Едва дождавшись утра, семья последний раз погрузилась на плот и, воспрянув духом, устремилась к мосту. Охрана моста, увидев выплывшие из морозного тумана плоты с людьми, недолго думая, открыла огонь из винтовок, хорошо что поверх голов, а не на поражение. Причалили в первом же сколь-либо подходящем месте. Прибежавшая с винтовками наперевес охрана была потрясена видом людей, стоявших на берегу, подняв руки. Изможденные, немытые и нечесаные, невообразимо одетые существа разного пола и возраста мало походили на людей, не то что на диверсантов. Однако никаких документов при них, естественно, не было.

Дожидаясь прибытия начальства, красноармейцы чем могли накормили детей, остальных напоили чаем. Прибывший начальник охраны был немало озадачен внезапно возникшей проблемой: что делать с необычным десантом. И тут судьба решила отдать должок Василисе и ее детям. Начальник был хохлом. Услышав родной говор из уст Василисы, заговорил с ней на украинском языке. Выяснилось, что они не просто земляки, а чуть ли не из одного куреня. Василиса рассказала ему все как есть, предложила деньги. Узнав, сколько у них денег, земляк не знал, смеяться ему или плакать. Он понимал, что в ближайшем населенном пункте взрослых отправят на лесоповал, а детей — в детдом. Также он знал, что сейчас творится на их родине. Он поведал об этом Василисе и старшим братьям, а также что их ждет, если они попадутся на глаза властям в таком виде и без документов. Положение казалось безнадежным. Но начальник охраны оказался Человеком, и даже Человеком находчивым и сообразительным. В эти годы в тысяче километров западнее строился совершенно новый город, центр черной металлургии, одно из самых замечательных детищ индустриализации страны. Армия сокращалась, кавалерийские части пересаживались на автомобили и танки. Лошадей грузили в эшелоны и в сопровождении красноармейцев отправляли на стройки коммунизма. Один такой эшелон вчера прибыл на ближайшую станцию и загружался фуражом на последний отрезок пути. Командиром красноармейцев тоже был хохол, правда, молодой. Комиссаров и чекистов в таких эшелонах не было. Посадив детей и женщин в телегу, пошли на станцию. Вид и история семьи потрясли молодого командира. Он без колебаний решил довезти их до Магнитки, а там видно будет.

Эшелон стоял на станции еще два дня. За это время семейство отмылось, постиралось, привело в порядок одежду. Все стали похожи на людей, только очень худосочных. Через два дня тронулись на запад. Все члены семьи бросились помогать красноармейцам ухаживать за лошадьми, благо дело это было для всех привычным. Красноармейцы делились с беглецами пайком, те отдали в общий котел сушеные рыбу, грибы и ягоды. В мясе, правда, конине, недостатка не было. Через 6 дней прибыли на станцию разгрузки. До Магнитки оставалось 90 километров, железнодорожная ветка была еще не достроена. После разгрузки детей усадили на единственную имевшуюся телегу, остальные поехали верхом. Погода для середины октября стояла отличной, и на третий день пути отряд прибыл в Магнитогорск.

Предстояла едва ли не самая опасная часть задачи — обустроиться без документов. Все понимали, что попытка доехать до Украины равносильна самоубийству. И здесь им снова повезло! Начальник конного двора, которому красноармейцы сдали лошадей, оказался бывшим сослуживцем молодого командира, командиром эскадрона в Первой конной, списанным из армии по ранению. Командир представил их своими дальними родственниками, спасающимися от голодомора. Собственно, долго уговаривать и убеждать старого рубаку даже не пришлось. На конном дворе катастрофически не хватало рабочих рук, а тут привалило столько бесплатной и неучтенной рабочей силы. Начальник конного двора был на стройке большим человеком, ведь машин тогда было очень мало и лошади были основной тягловой силой. Никого не удивило, что на конном дворе вместе с новыми лошадьми появились два худых рослых мужичка в потрепанной красноармейской форме, пожилая женщина и кучка разновозрастных детей. Дмитрий и Паша ходили за лошадьми и плотничали, мальчики им помогали. Василису, Нюру и Зину рубака пристроил к своему другу и однополчанину посудомойками в столовую. Одна Мария в силу возраста и слабости не имела трудовых обязанностей. Для жилья рубака отгородил им отдельный отсек в одном из бараков для работников конного двора.

Зиму благополучно пережили на нелегальном положении, но в тепле и относительной сытости. Основной контингент строителей будущего металлургического гиганта составляли заключенные и комсомольцы. Стройка к тому времени шла уже пятый год, знаменитые палатки заменили так называемые бараки — одноэтажные, реже двухэтажные деревянные постройки с минимальными удобствами. И зэки, и комсомольцы жили в бараках, разница заключалась в том, что бараки зэков были обнесены заборами с колючей проволокой и вышками со стрелками. Однако ко времени появления на стройке Филипенко уже имелась и третья категория строителей. Это были свободные люди разного возраста, приехавшие сами или направленные вербовщиками. Они доставляли гораздо меньше хлопот руководителям стройки, чем зэки и комсомольцы, и трудились гораздо производительнее и тех, и других. Народ приходил и приезжал всякий, и поначалу режим на стройке был достаточно жестким. Людей без документов сразу поселяли в бараки за колючей проволокой. Многие из тех, у кого документы были, тоже довольно часто попадали туда же. Однако постепенно режим начал смягчаться. Как уже было сказано, вольные люди требовали гораздо меньше организационных усилий от руководства, чем комсомольцы, а тем более зэки. Им достаточно было места в бараке и небольшой зарплаты, остальное уже было их проблемами. Да и сажать поваливших с голодного Поволжья крестьян смысла особого не было. Поэтому руководители получили негласное право нанимать на работу таких, как Филипенко. Им начали выдавать паспорта и свидетельства о рождении со слов, после достаточно снисходительной проверки.

Начальник конного двора был именно таким руководителем. Однако он не торопился воспользоваться своим положением. Семья работала, не покладая рук, практически только за пропитание. Он понимал, что как только совершеннолетние получат документы, они сразу получат работу на других, более престижных и денежных участках стройки. Когда в начале лета 34-го командир, приведший очередную партию лошадей, зашел проведать семью, те все еще были нелегалами. Пришлось ему достаточно жестко поговорить со старым рубакой. Была еще одна причина, почему он так беспокоился за семейство. Старшая сестра, Нюра, еще в прошлом году, несмотря на изможденный вид, приглянулась молодому неженатому командиру. За год, отъевшись на столовских харчах, Нюра превратилась из смазливой замухрышки в «гарну дивчину». Увидев ее, бедняга-командир буквально остолбенел и долго не мог отвести от нее глаз. Он хотел немедленно увезти ее с собой, но, узнав, что у нее до сих пор нет никаких документов, несказанно расстроился и здорово разозлился на рубаку. Он дал ему месяц сроку и обещал отрубить не вторую руку, а голову, если, приехав во время ближайшего отпуска за Нюрой, все останется как есть. У Нюры и без командира хватало ухажеров, однако ей тоже год назад он понравился, но она и мечтать не смела о таком счастье.