Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома

Ключ застревает в самой начале, даже не собирается поворачиваться.

Я возвращаюсь в квартиру и начинаю обход как заправский слесарь: входная дверь, внутренние, шкаф, ящик.

Нигде он не «садится».

Чем больше я убеждаюсь, что этот ключ чужой, тем громче в голове слово «третий».

Третий дом, третье письмо, третья попытка поступить правильно, третий ключ.

Я кладу его на середину стола и сажусь напротив.

– Значит, от этой квартиры ты не хочешь открывать ничего, – произношу вслух. – От почтового ящика – тоже нет, от шкафов – тоже.

Ключ молчит, как и положено честному железу.

Зато дом оживает.

В коридоре что-то тихо скатывается с полки.

Я подскакиваю, иду смотреть.

На коврике перед антресолью лежит маленький винтик, который я не помню, чтобы когда-нибудь туда клала.

– Я поняла намёк, – говорю. – Тут ничего не откроется.

Я поднимаю винтик, кладу его на стол рядом с ключами.

Теперь их четверо: два знакомых, один неизвестный и один мелкий свидетель того, что дом тоже участвует.

Я беру блокнот, открываю страницу с записями «Письмо третьего дома» и добавляю: «есть старый ключ, не подходит ни к одному замку в квартире».

Рука сама дописывает: «именно три старых ключа».

С потолка еле слышно поскрипывает натяжной багет.

Я улыбаюсь небу над головой.

– Хорошо. Три так три.

Дом любит числа. Я уже заметила. Медальон был один, табличка одна, портрет тоже один. А теперь новая серия артефактов идёт тройками.

Я снова беру «чужой» ключ в руку.

Он немного холоднее, чем остальные.

– Ты, значит, не от этого дома, – говорю я. – И не от деревенского. Там замки совсем другие.

В голове всплывает рисунок на открытке: третий дом, старый фасад, балконы, трамвайная линия.

У таких домов двери обычно тяжёлые, металлические или деревянные, с большими личинками, в которые как раз вставляются такие ключи.

– Может, ты оттуда? – шепчу.

В ответ из шкафа в комнате раздаётся тонкий металлический звук, как будто об вешалку кольцом задели.

Я вздрагиваю.

– Ну спасибо, – говорю вслух. – Очень тонкое подтверждение.

С кухни отзывается лёгкий звон ложки о кружку. Я точно знаю, что в квартире у меня посуды сама по себе не прыгает.

– Домовой, ты, конечно, мастер намёков, – признаю. – Можно было просто записку мне ночью под дверь подсунуть: «уважаемая Вера, ключ третий от дома третьего».

Из-под батареи в комнате слышится короткий шорох, будто кто-то переворачивается на другой бок.

Я больше не сомневаюсь.

Этот ключ сюда не относится.

И это внезапно успокаивает.

– Значит, мне не надо сейчас бегать по квартире и искать тайную комнату, – говорю я. – Уже легче.

С другой стороны, становится ясно и другое: если ключ не отсюда, то рано или поздно мне придётся встать, одеться, выйти из подъезда и поискать ту дверь, где он всё-таки войдёт.

А за этой дверью будет не только чужая квартира. Там будет вся та история, которую до меня аккуратно обходили по кругу.

Я вздыхаю.

– Ну конечно, – произношу. – К медальону, табличке и портрету у нас добавился загородный сервис для ключей.

Тишка тем временем перемещается ближе, прыгнул на стол и улёгся между знакомыми ключами и чужим.

Он вытягивается, так чтобы хвостом едва касаться старого железа.

– Охраняешь? – спрашиваю.

Кот не реагирует, только прикрывает глаза и начинает тихо урчать.

Я достаю небольшую коробочку из-под чая. Пустую, но с плотной крышкой.

Из коробки с мелочью беру три резинки, кусочек бумажки и тонкий маркер.

Два знакомых ключа – от шкафа и почтового ящика – кладу в один ряд, третий в другой.

На маленьких бумажках пишу: «шкаф», «почта» и «непонятный».

Слово «третий дом» на язык просится, но я останавливаю себя.

– Пока рано, – объясняю коту. – Сначала нужны факты, потом надписи.

Кот лениво шевелит усами.

Я прикрепляю бумажки к кольцам, складываю три ключа в коробочку.

Коробочку подписываю: «Ключи Сергея Н. – старые».

Ставлю её на полку в том же шкафу, где стоят папки с медальоном, табличкой, портретом и теперь письмом.

Как только коробка касается дерева, шкаф внутри тихо скрипит, как человек, который устроился удобнее.

– Всё, – говорю. – Сдано в архив.

Но архив – это не конец, а начало.

Чтобы не зацикливаться, я иду на кухню, наливаю себе чай и некоторое время смотрю в окно.

На улице условная праздничная жизнь: мимо дома тащат искусственную ёлку, в продуктовом магазине напротив кто-то ругается за мандарины, у подъезда курят двое подростков.

Никаких признаков третьего дома, трамваев и чужих дверей.

Внутри квартиры, наоборот, всё становится слишком насыщенным.

Письмо, бабушкины полунамеки, Настасьины выводы, коробка с ключами, скрип шкафа, звон ложки.

– Надо какой-то порядок, – говорю я себе.

Я возвращаюсь в комнату, достаю из шкафа папку «Неоконченная история» и блокнот.

На новой странице пишу: «Артефакты письма третьего дома».

Под этим заголовком делаю список:

«1) Письмо Лидии П. (недописано).

2) Открытка с видом третьего дома.

3) Старый ключ, не подходящий к замкам квартиры».

Рука сама добавляет: «– возможно, от третьего дома».

Я ставлю вопросительный знак.

Из коридора тут же доносится лёгкий стук, будто кто-то до конца придвинул табурет.

– Я не уверена, – говорю в пространство. – Поймите правильно.

Дом, кажется, не обижается.

Я закрываю блокнот, кладу его на стол.

Тут же из-под стола выкатывается какая-то мелочь.

Я нагибаюсь, поднимаю.

Это монетка. Пятирублёвая, потёртая.

– Вот ещё, – вздыхаю. – В отдел мистики и финансовых подсказок?

Я смотрю на год выпуска монеты.

Он не совпадает с теми цифрами, которые могли бы меня успокоить или, наоборот, напугать. Обычный год.

Я оставляю монету на краю стола.

Пусть лежит. Вдруг потом тоже в список попадёт.

В голове потихоньку выстраивается следующая мысль.

Если у меня есть письмо, открытка и ключ, значит, я уже не просто слушатель истории. Я человек, у которого на руках набор доказательств того, что третий дом не мерзкий выдуманный фантом, а вполне себе объект.

А объекты можно найти.

Я беру в руку неизвестный ключ ещё раз.

Его холод кажется уже не таким.

– Можешь пока не говорить, от какой ты двери, – шепчу. – Я всё равно до тебя доберусь.

В ответ где-то в глубине квартиры тихо щёлкает выключатель, хотя я к нему не прикасалась.

Лампочка в коридоре вспыхивает ярче обычного, потом возвращается к нормальному свету.

– Всё, всё, поняла, – говорю. – Домовой согласен.

Я убираю ключ на место, закрываю шкаф.

Слышу, как за дверью квартиры кто-то идёт по лестнице. Шаги медленные, чуть тяжёлые.

На секунду мне кажется, что сейчас в звонок позвонит Лидия Павловна лично, с ключом в руках.

Но шаги проходят мимо.

Когда за стеной хлопает чужая дверь, я выдыхаю.

– До таких сюрпризов я ещё не готова, – признаюсь.

Телефон на столе вспыхивает.

Сообщение.

Открываю.

Олеся прислала фотографию: деревенский зимний двор, коза на переднем плане, Настасья Петровна на крыльце с кружкой, на двери веник из трав.

Под фото подпись: «Тут тебя ждут. И кто-то ещё, кажется. Дом шуршит по ночам. Приезжай уже со своими бумажками».

Я смотрю на фотографию, потом на шкаф, где лежит коробка с тремя ключами.

В голове что-то встаёт на место.

Если впереди поездка в деревню, значит, все мои артефакты нужно подготовить как дорожный набор. А ключ… ключ, возможно, поедет со мной.

Потому что нить уходит не только из города в третий дом, но и из третьего дома в деревню.

И, как показывает опыт, наши дома очень любят встречаться между собой.

Глава 6. Адрес на полях

Свет в комнате наконец становится нормальным, дневным. Я это чувствую сразу: вещи выглядят четче, и бумага тоже. Ночью письмо казалось мне важным только из-за слов. Теперь я вижу, что важно ещё и то, как оно сделано.

Я ложу на стол папку и достаю прозрачный файл. Пластик шуршит так, будто сам хочет рассказать, что он тут не просто упаковка. Тишка садится рядом, не мешает, но следит. Он уже понял, что в этой квартире есть два режима: обычный и тот, где я читаю семейные тайны.

Письмо лежит внутри аккуратно, как мы его вчера устроили. Я вынимаю листы и кладу на стол. Прижимаю уголок той самой пятирублёвой монетой, которая выкатилась из-под стола, и сразу ловлю себя на мысли, что дом у меня умеет выдавать подручные предметы под задачу.

– Спасибо, – говорю я в воздух, будто домовой у нас заведует канцелярией.

В ответ где-то в коридоре тихо щёлкает. Не громко. Просто отметка: услышали.

Я пробегаю глазами знакомые строки. Те самые, где Сергей Николаевич пишет про «вычеркнутую», про «не успел» и про то, что дом не успокаивается. Я уже помню это почти наизусть и от этого злюсь на себя. Когда человек помнит слова, он перестаёт видеть остальное.

Я переворачиваю лист и смотрю на поля. Долго. Потом ещё раз, но уже под углом. Двигаю лампу так, чтобы свет падал косо.

И тут у меня в животе возникает тихое холодное чувство, как перед чужой дверью, где ты не уверен, имеешь ли право звонить.

На левом поле, ближе к середине, проступают карандашные линии. Они не сверху, не четкие, а как будто их писали в спешке, иногда стирали, иногда поправляли. Ночью я их не видела. Или не захотела видеть.

Карандашный след тонкий, местами стёртый. Но отдельные куски читаются.

…ул. …р…

…дом …

подъезд …

Слово «подъезд» видно лучше всего. Будто его специально не трогали ластиком. А выше – фрагмент улицы. В середине угадывается «р», потом ещё одна буква, похожая на «ж» или «м». В конце – что-то вроде «ая». Это может быть что угодно.

Я беру карандаш и в блокноте повторяю эти обрывки так, как вижу. Потом смотрю на оригинал снова, сравниваю. От напряжения у меня начинает чесаться кончик носа, и я стараюсь не чихнуть прямо на бумагу.

Тишка тихо сопит. Ему, кажется, нравится, что я наконец занялась делом, где можно сидеть рядом и не бегать по квартире.

Я возвращаю лампу, ещё раз меняю угол. На бумаге появляется ещё одна линия, почти невидимая.

Это цифра. Не вся, только хвостик. Похоже на «7». Или на «1», если человек сильно нажимал и потом потёр.

Я оглядываю поля. На другом листе тоже есть тонкие карандашные следы, но там всё почти стёрто. Один кусочек можно разобрать: «со дв…». Дальше пусто.

Я вслух повторяю, чтобы не потерять.

– Подъезд… со дв… улица… дом…

В квартире становится тихо, будто она прислушивается к моим словам и проверяет, совпадают ли они с её собственными воспоминаниями. Я понимаю, что это звучит странно, но с тех пор, как у меня из стены вылез конверт, я перестала спорить с такими ощущениями.

Я делаю то, что советовала Настасья Петровна: записываю всё сразу, не пытаясь красиво оформить.

В блокноте появляется строка:

«На полях письма: ул. …р…(…ая), дом ?, подъезд ?, со дв…»

Я кладу письмо обратно на стол и беру телефон. Карта у меня открывается быстро. Я не люблю в ней копаться, но сейчас другого выхода нет. Мне нужно, чтобы обрывки превратились в точку.

Я набираю в поиске первые буквы, которые могу предположить. Не выходит. Слишком много вариантов. Я стираю, пробую снова. Потом вспоминаю, что в письме уже есть один адрес, тот самый третий. Он прописан словами, но без подробностей. А вот карандаш на полях выглядит иначе. Это не красиво написанный адрес для конверта. Это заметка для себя.

Я открываю список улиц города на карте, начинаю листать, всматриваюсь в названия. Глаза быстро устают, но у меня появляется азарт. Это как искать знакомое лицо в толпе.

Улица на «…р…ая». Таких много.

Я замедляюсь и перебираю варианты вслух, чтобы не запутаться.

– …ар…ая. …ор…ая. …реч…ая.

Тишка открывает один глаз и смотрит на меня так, будто я читаю ему список кошачьих кормов.

Я делаю паузу и решаю идти от другого. От слова «подъезд».

Если в заметке есть «подъезд», значит, важно не просто место, а конкретный вход. И ещё «со дв…». Это похоже на «со двора». То есть вход во двор, не с фасада. Это старые дома любят. Там два мира: парадный и настоящий.

Я возвращаюсь к письму. Беру лист, почти не дышу и смотрю на тот кусок, где «со дв…».

Да, это «со дв». Дальше стёрто. Значит, «со двора» вероятно.

Я снова в телефон. На карте ищу старые кварталы, где дворы закрытые, где есть несколько подъездов. Там, где и по рассказам бабушки мог быть дом с «трамваем под окнами». Не потому, что я уверена. Потому что эти слова меня ведут.

Я двигаю карту, приближаю, читаю названия улиц уже не списком, а глазами по району. И вдруг одна улица цепляет меня не смыслом, а формой букв.

В названии есть «р», потом «ж». И заканчивается на «ая». Ровно так, как у меня на полях, только там стёрто, а тут на экране чисто.

Я нажимаю на улицу. Карта показывает дома с номерами. Среди них есть дом, который отмечен как старый. Прямо так, без объяснений: фото фасада, серое, с окнами, которые не блестят новизной.

Я открываю карточку дома.

У дома есть номер. Он похож на тот хвостик, который я вижу на бумаге. Похож не идеально, но близко. И рядом на карте отмечены подъезды. Даже не подъезды, а входы, где люди обычно ставят метку, когда вызывают такси или пишут отзывы.

Я листаю фото. На одном снимке видно дворовую сторону. Там действительно вход со двора. И видно, что у дома несколько подъездов.

Я не радуюсь, как нормальный человек, который нашёл нужный адрес. Я, наоборот, сижу и смотрю на экран так, будто он сейчас начнёт со мной разговаривать.

– Дом существует, – произношу я вслух.

Квартира отвечает очень просто: где-то в глубине тихо звякает металл. Я сразу понимаю, что это в шкафу, где стоит коробочка с тремя ключами. Она не могла звякнуть сама по себе, если только её не тронули.

Тишка поднимается, уходит в комнату и возвращается через минуту. Он не несёт ничего в зубах, просто идёт и садится у шкафа, как на пост.

– Ты уже распределил охрану, – шепчу я. – Молодец.

Я снова смотрю на карту. Дом отмечен. У него есть адрес. У него есть дворовая сторона. У него есть входы. И где-то там есть тот «подъезд», который Сергей Николаевич записал на полях.

Я перевожу взгляд на письмо. Карандашная приписка теперь кажется мне не случайной. Будто он писал не Лидии и не себе. Он писал тому, кто найдёт письмо. Мне.

Я открываю блокнот и фиксирую адрес так, как показывает карта. Я пишу осторожно, без лишних слов. Потом добавляю рядом: «со двора, подъезд ?».

Знак вопроса раздражает, но я оставляю его. Пока у меня нет уверенности.

Я иду к шкафу, открываю дверцу, достаю коробочку с ключами и ставлю рядом с письмом. Открываю.

Три ключа лежат на месте, с бирками. Шкаф. Почта. Непонятный.

Я беру непонятный ключ. Он снова холодный, хотя лежал в квартире. Я сжимаю его в пальцах и смотрю на фото дома на экране.

Замок на дворовой двери на снимке не видно, но сама дверь тяжёлая. В таких дверях обычно замочная скважина глубокая, под старую бородку.

Я не обещаю себе, что ключ подойдёт. Я вообще стараюсь не обещать себе ничего. Но внутри возникает ощущение, что я уже встала на маршрут, и назад мне не свернуть без объяснений.

Телефон снова пиликает. Это не сообщение, а напоминание от календаря: «подарки к Новому году». Я смотрю на него и понимаю, как смешно звучит это рядом с «подъездом со двора».

– Подарки, – тихо говорю я. – Конечно.

Я не отменяю напоминание. Пусть будет. Мне нужен кусочек обычной жизни, иначе я превращусь в человека, который разговаривает с ключами на кухне и считает это нормой. Хотя, если честно, я уже почти там.

Я возвращаю письмо в файл. Делаю это медленно, чтобы ничего не смазать. Потом кладу файл в папку, папку – в шкаф. Коробочку с ключами ставлю рядом. Всё снова на своих местах, как будто я навожу порядок.

Но порядок теперь другой. У него есть точка на карте.

Я прислоняюсь к дверце шкафа лбом на секунду. Не чтобы драматизировать, а чтобы отдохнуть. Потом выпрямляюсь и беру куртку с вешалки.

Я не собираюсь сейчас ехать к этому дому. На улице уже темнеет, да и соваться в чужие дворы вечером – плохая идея. Даже если ты уверяешь себя, что ты приличная девушка с папкой и ключом.

Но я хочу сделать одно простое действие. Проверить, что дом не только на экране.

Я открываю окно карты ещё раз и увеличиваю масштаб.

Читаю адрес вслух, чтобы он стал реальным.

И замечаю мелочь, от которой мне становится совсем неуютно.

Рядом с адресом стоит пометка: «подъезд 3».

На бумаге у меня слово «подъезд» написано отчётливо. И вся эта история упрямо ходит вокруг числа три.

Я закрываю телефон, кладу непонятный ключ в карман куртки и возвращаюсь к столу. Сажусь и смотрю на открытку с видом третьего дома, которую оставила возле лампы.

Теперь это не просто картинка. Это ориентир.

А ключ в кармане тихо звякает о монету, будто напоминает: адрес найден, дальше начнутся двери.

Глава 7. Решение до Нового года

Адрес не уходит из головы. Он сидит там так, будто я его сама себе заказала на праздник вместо мандаринов. Я и чай завариваю, и носки по паре раскладываю, и даже делаю вид, что занята обычной жизнью, а внутри всё равно крутится одно: подъезд 3, со двора.

Ключ лежит в кармане куртки. Я вынула его из коробочки всего на минуту, чтобы проверить, не ошиблась ли с ощущением. Минуты не хватило. Я так и не вернула его назад, потому что он уже стал частью моего маршрута.

Тишка ходит за мной хвостом и время от времени проверяет шкаф, где стоит папка с письмом. Он делает это тихо, без лишних движений, но я вижу: коту тоже хочется ясности.

Я снова достаю блокнот, раскрываю страницу с адресом, перечитываю свою запись и сверяю её с телефоном. На экране всё выглядит уверенно. В блокноте – чуть нервнее, но смысл тот же. Дом существует. Не точка на фантазии, а дом.

У меня на столе лежит открытка с видом третьего дома. Я держу её рядом, потому что так спокойнее. Если предмет можно потрогать, значит, и история не расплывается.

– Ну что, – говорю я в комнату. – В третий подъезд?

Квартира отвечает молчанием. Не обидным. Просто молчанием, которое обычно бывает перед тем, как кто-то решает, стоит ли вмешиваться.

Я встаю, делаю два шага к шкафу, уже почти открываю дверцу, чтобы взять папку, и тут на кухне начинает капать кран. Не сильно. Две капли, третья. Потом тишина.

Кран у меня нормальный. Он не капает. Я его проверяла. Я его закручивала. Я даже вызывала мастера, когда въехала.

Я стою и смотрю в сторону кухни.

– Поняла, – говорю. – Намёк принят.

Откуда-то сверху приходит сухой шорох, как если бы кто-то провёл ладонью по обоям. Я не бегу смотреть, потому что знаю: если я побегу, я найду только стену. И всё равно буду уверена, что шорох был адресным.

Я беру телефон и набираю бабушку.

Мария Ивановна отвечает быстро, будто ждала, когда я наконец перестану молчать.

– Вера? Ты чего так рано звонишь? Ты уже на работе или дома?

– Дома. Я не на работе. Я на… семейной работе.

– Ой, не пугай. Что там опять?

Я слышу, как у неё что-то двигается, звенит посуда. Бабушка, похоже, тоже в хозяйственном режиме. У неё это всегда означает одно: мысли в порядке, руки заняты.

– Я нашла адрес, – говорю я. – На полях. Карандашом. Там написано про подъезд. И… получилось собрать на карте.

– Адрес, – повторяет бабушка медленно. – Какой ещё адрес?

Я не говорю «третий дом» сразу. Мне хочется, чтобы это слово звучало не как заклинание, а как часть разговора.

– Тот, о котором он писал. Дом. Я почти уверена, что это он. Там ещё приписка: со двора. И похоже, подъезд третий.

На другом конце провода наступает пауза. У бабушки паузы бывают двух видов: «я ищу очки» и «я вспоминаю». Эта – точно вторая.

– Ты туда не ходила? – спрашивает она наконец.

– Нет. Я только посмотрела. И ключ нашла, который ни к чему не подходит. Я думала… ну, вдруг он как раз туда.

– Ты одна?

– Одна. Тишка тут, если что. Он серьёзный.

– Кот – это хорошо, – говорит бабушка таким тоном, будто это официальный документ. – Но кот тебе дверь не откроет и за руку не уведёт. Ты слушай меня. Не надо сейчас бегать по чужим дворам. Тем более перед праздником.

У меня внутри сразу поднимается сопротивление. Не грубое, но упёртое.

– А когда тогда? Я же нашла. Дом существует. Если я не пойду, он опять уйдёт у меня из головы, и всё растянется.

– Вера, – бабушка говорит мягче. – Ты уже один раз побежала. Помнишь, чем закончилось? Ты потом неделю отсыпалась и полгода вздрагивала от каждого стука.

Она права. И мне это не нравится.

– Я не хочу тянуть, – говорю я. – Но и не хочу, чтобы меня снова трясло.

– Вот. Значит, сделаем по-умному. Сначала деревня.

Я молчу. В деревне у нас Настасья Петровна, Олеся, порядок, печка и ощущение, что любой шорох можно обсудить за чаем, а не в одиночку у стены. Это всё звучит правильно. Но адрес в городе тянет сильнее, потому что он новый и конкретный.

– Причём тут деревня? – спрашиваю я, хотя уже понимаю.

– При том, что там люди помнят. И не только люди, – бабушка кашляет, будто сама себя одёргивает. – Вера, ты же знаешь. У нас всё, что важно, всегда начиналось в деревне. И заканчивалось тоже там. А этот третий дом… он не просто дом. Это кусок того, что мы старались не трогать.

– Ты опять говоришь полунамёками, – вздыхаю я.

– Потому что, если я скажу прямо, ты побежишь ещё быстрее, – спокойно отвечает бабушка. – А мне надо, чтобы ты дошла, а не влетела.

Я сажусь за стол. Пальцы сами находят край открытки.

– Ты помнишь этот дом? – спрашиваю я.

– Я помню разговоры. Помню, что спорили. И помню, что одна женщина ушла так, что потом годами не произносили её имя. Ты же это уже слышала.

– Да. Но в письме тоже есть женщина. И имена совпадают кусками.

– Вот. Значит, не придумываешь.

– Я и не придумываю, – говорю я тихо. – Я собираю.

Бабушка выдыхает в трубку.

– Поезжай на каникулы в деревню. Возьми письмо. Возьми ключ. Возьми свои записи. Там Настасья Петровна посмотрит, Олеся послушает, и ты сама увидишь, что делать дальше. А в город к этому дому пойдёшь уже не одна. Хотя бы со мной. Или с Олесей, если она решит, что ей тоже надо увидеть.

Я представляю Олесю в городском дворе перед третьим подъездом. Она будет стоять уверенно, как на своём дворе. И домовой, наверное, будет молчать из уважения.

– До Нового года осталось мало, – говорю я. – Я и так собиралась к ним. Просто теперь это будет… не просто.

– Ничего, – отвечает бабушка. – У нас в семье простого давно нет. Зато у нас есть чай и привычка доводить дело до конца.

– Ты сейчас меня утешаешь или предупреждаешь?

– И то и другое, – говорит бабушка. – Только не делай резких шагов. Пожалуйста.

Я слышу в её голосе настоящее беспокойство. Не суеверное, не театральное. Обычное бабушкино: чтобы я была жива, цела и не пропала в чужом подъезде.

– Хорошо, – говорю я. – Я не пойду туда сейчас. Я поеду в деревню. Но письмо я возьму.

– Вот и правильно. И ещё. Ты мне адрес напиши. На бумаге. Не только в телефоне.