Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома

Она идёт в ванную, моет руки. Возвращается, садится за стол и устраивается поудобнее.

– Открывать будешь ты, – говорит. – Это тебе адресовано жизнью. Я рядом посижу.

Я сажусь напротив, пододвигаю конверт к себе. Клей уже отходит, клапан легко отгибается. Я вытаскиваю листы, стараясь не дрожать.

Первый лист ложится на стол. Почерк знакомый. Дата в углу.

– Давно писал, – тихо отмечает бабушка.

Я читаю вслух.

– «Дорогая Лидия Павловна».

Буквы ровные и твёрдые. Почерк человека, который привык составлять тексты для учреждений, но тут всё-таки обращается к живому человеку.

Дальше – несколько строк о здоровье, о делах. Он пишет, что долго не решался, что сейчас нашёл в себе силы, что хочет «восстановить справедливость, пока время позволяет».

Я чувствую, как бабушка напрягается. Она слегка сжимает ладони.

– Вот любил он такие обороты, – сухо комментирует она. – Справедливость.

Я продолжаю.

Сергей Николаевич пишет про дом. Так и называет: «тот дом». Не даёт точного адреса, но понятно, что речь о том самом третьем, который всё время всплывает в его бумагах.

Он вспоминает, как когда-то «принял неверное решение» и «пошёл на поводу у чужих требований», и из-за этого Лидия Павловна «считала себя вычеркнутой из нашей семьи».

– Вычеркнутой, – повторяет бабушка.

Я чувствую, как в её голосе поднимается старое раздражение.

– Это они её вычеркнули, – добавляет она себе под нос.

Я медленно читаю дальше.

Сергей пишет, что дом оформляли «по обстоятельствам», что на тот момент он считал это правильным. Что другие родственники настаивали, что «Лидии там не место».

– Так и было, – подтверждает Мария Ивановна. – Сначала на неё шло всё. Потом решили, что без неё спокойнее.

Я поднимаю на неё глаза.

– Ты тоже была против?

Она отводит взгляд.

– Я тогда молчала. Мне казалось, что меня это не касается. Своих забот хватало. А сейчас вот, видишь.

Я смотрю в текст.

Сергей пишет, что годы прошли, но он понимает: «дом не успокаивается». Что пока живы те, кто помнят, нужно хотя бы назвать всё своими именами.

– Ты слышишь, как он выражается? – бабушка кивком указывает на лист. – Дом не успокаивается. И это пишет человек, который всю жизнь оставался материалистом.

Я улыбаюсь.

– После смерти он тоже не успокоился.

– Я вижу, – она кивает на портрет.

Я дохожу до фразы, которую уже видела.

– «Я должен был рассказать вам это раньше…»

И всё.

Дальше – пустота.

Чернила исчезают в середине строки. Ни точки, ни запятой. Даже последний слог обрывается, словно кто-то врезал по руке, когда он писал.

Мы молчим.

Слышно, как на кухне шумит холодильник.

Я переворачиваю лист. На обратной стороне – ничего.

– Может, он второй лист начал? – тихо говорит бабушка.

Я достаю из конверта следующий.

На нём уже нет обращения. Только строки, похожие на черновик. Фразы не закончены, некоторые зачёркнуты. На полях – адрес третьего дома. Повторён несколько раз, с номером квартиры, с пометкой «ранее принадлежал…» и дальше выведена фамилия, которую он замазал.

– Лидина девичья, – комментирует Мария Ивановна.

Я чувствую, как под ложечкой неприятно тянет.

– То есть дом был её?

– Сначала – да. Потом его переписали.

– На кого?

Бабушка смотрит в окно.

– На тех, кто громче всех говорил, что ей там не место.

Я не перебиваю.

Она долго молчит, потом возвращается взглядом к листу.

– Меня тогда позвали свидетелем. Я подписала бумаги. Сергей всё объяснил так, будто по-другому нельзя. Я поверила.

Я ощущаю, как внутри неё поднимается старое чувство вины.

– Ты была молодая, – говорю.

– Я была удобная, – поправляет она. – Удобным людям легче жить. Пока не приходит время платить по счетам.

Дом откликается лёгким потрескиванием.

Я перевожу взгляд к нижней части листа. Там, где обычно ставят дату и подпись, стоит только половина.

– Смотри, – показываю бабушке.

Внизу видно: «31.12.20…»

Последние две цифры года исчезли. Линия обрывается на полуслове. Чернила идут и тают.

– Новый год, – тихо говорит Мария Ивановна. – Какой-то из его последних.

– Наш сейчас тоже к Новому году идёт, – напомню я.

Она кивает.

– Любил он эти символы, – вздыхает. – Всё у него в календарь укладывалось.

Я снова перечитываю половину даты.

– То есть он решил написать ей под Новый год. Написал часть, не дописал, не отправил. Письмо осталось здесь.

– А теперь его достали, – подтверждает она. – Дом помог.

Меня не отпускает одна мысль.

– А старая обида в чём именно? В том, что дом переписали?

– В том, что её выставили из него, – отвечает бабушка. – Не руками выталкивали, а бумагами. Но суть та же.

– А ты с ней была знакома?

Мария Ивановна поджимает губы.

– Так это же… – она прерывается. – Ладно, об этом попозже.

Я вижу, что ей тяжело.

– Ты не хочешь говорить?

– Хочу, да не знаю, с чего начать. Там целый узел.

Дом будто прислушивается к каждому её слову. Я чувствую это по тому, как меняется воздух в комнате.

– Я ещё не понимаю, – признаюсь. – Но чувствую, что это не просто «отнять дом и вернуть дом».

– Не просто, – подтверждает она. – Там было много лишних людей и лишних слов. Там Лидию сделали виноватой за всё, за что не знали, кого обвинить.

Я провожу пальцем по полям листа. Там, где он замазал фамилию, бумага немного толще.

– А почему он решил исправить именно сейчас?

– Потому что ему стало тяжело смотреть на этот дом, – Мария Ивановна переносит взгляд на портрет. – Он же знал, что не вечный. Хотел хоть что-то поставить на место.

– Не успел.

– Вот поэтому письмо и пришло к тебе, – спокойно говорит она. – Тебе проще. Ты в этом не участвовала.

Мне совсем не кажется, что мне проще.

– То есть ты думаешь, это теперь моё дело?

– А чьё ещё? – бабушка разводит руками. – Дом имеет свой характер. Он к кому попало не лезет.

Я невольно улыбаюсь.

– У меня уже один дом с характером и одна деревенская избушка с настроением. Мне бы с ними разобраться.

– Ты сама выбрала такую жизнь, – напоминает она. – Или она тебя выбрала.

Мы снова смотрим на письмо.

Я перечитываю обрывок фразы.

«Я должен был рассказать вам это раньше…»

Дальше чернила не идут.

Меня не оставляет ощущение, что недостающие слова повисли где-то между строк.

– Смотри, – вдруг говорит бабушка. – Здесь ещё кое-что.

Она подвигает ко мне конверт. На внутренней стороне клапана, где обычно ничего не пишут, тонкой ручкой выведены два слова.

Я подношу ближе.

«Если не успею…»

И всё.

– Видишь? – шепчет Мария Ивановна.

– Да, – у меня пересыхает во рту. – Кому он это писал?

– Скорее себе, – отвечает она. – Но в итоге дописал до тебя.

Мы сидим над письмом, как над странной задачей. Дано: незаконченная строка, половина даты, третий дом, имя Лидии и тяжёлое «вычеркнута». Найти: что именно он хотел вернуть, и можно ли это сделать сейчас.

Я чувствую, как внутри меня включается тот самый режим, в котором я жила с медальоном, табличкой и портретом.

Я не ищу приключений. Я их уже получила. Но если письмо вылезло из стены в конце декабря, если внизу стоит половина даты и начатое «если не успею», то игнорировать это всё равно не получится.

– Бабуль, – говорю. – Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза и положила всё обратно в стену?

Она молчит. Затем берёт мою ладонь.

– Я хочу, чтобы ты не разрушала свою жизнь ради чужих ошибок, – говорит она. – Но я знаю тебя. Ты всё равно полезешь в это. Поэтому лучше я буду рядом и вовремя скажу, где тормозить.

Я вздыхаю.

– Значит, ты мне поможешь?

– Помогу, – кивает она. – Но сразу предупреждаю: там будут старые тени. Не все из них добрые.

– У нас и добрых не слишком много, – уточняю я.

– Добрые есть, – возражает она. – Просто у них методы своеобразные.

Я чувствую, как мне становится спокойнее.

Письмо лежит на столе. Портрет смотрит сверху. Конверт с приоткрытым клапаном словно ждёт, когда его снова отправят, только уже в другую сторону.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Дальше ты позвонишь своей деревне, – отвечает бабушка уверенно. – Настасье Петровне. Она у тебя по знакам специалист. Пусть со своей стороны скажет, что чувствует.

– И всё?

– И начнёшь искать этот дом, – добавляет она. – Нельзя с ним тянуть.

Я киваю.

Чувство, что это не мелочь, с каждой минутой становится сильнее. Это уже не просто старое письмо и даже не только недописанное извинение.

Это как дверь, которую слишком долго держали закрытой. Теперь она приоткрылась, и дом смотрит на меня через щель.

Вопрос только в том, кого я там увижу – Лидию, самого Сергея или тех, кто до сих пор считает, что всё сделали правильно.

К вечеру я всё-таки набираю номер Настасьи Петровны. Но об этом уже нужно рассказывать отдельно.

Глава 3. Папка «Неоконченная история»

Мы с бабушкой ещё долго сидим за столом, хотя письмо уже дочитано до пустой строчки.

Листы лежат перед нами, чуть выгибаются от старого клея, конверт рядом. В комнате тепло, за окном серый декабрь, где-то внизу шуршат машины, но всё это словно отдельно. В центре моей квартиры сейчас только один предмет – это письмо.

Мария Ивановна откидывается на спинку стула, осторожно разминает пальцы.

– Надо его устроить, – наконец произносит она.

– Куда? – спрашиваю. – В музей? В камеру хранения совести?

– В нормальную папку, – бабушка смотрит на меня строго. – Ты ж сама рассказывала, как с медальоном и табличкой у тебя всё по полочкам в голове встаёт, когда бумажки раскладываешь. Тут то же самое.

Я вздыхаю.

– У меня уже есть папка Неоконченная история, – напоминаю. – Она как раз про всё его незавершённое.

– Вот туда и положи, – кивает она. – Только не вперемешку с другими листами. Отдельно.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям.

Письмо лежит открытое, и от него идёт странное напряжение. Не как от злой вещи, а как от человека, который встал посреди комнаты и не знает, куда ему сесть.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Отдельно так отдельно.

Я встаю, иду к шкафу, где у меня лежат канцелярские запасы. Вытаскиваю прозрачные файлы, перебираю. Один с чуть загнутым уголком, другой новый. Беру новый.

Возвращаюсь к столу.

– Осторожно только, – ворчит бабушка.

– Я не порву, – обещаю.

Я беру письмо и конверт. Пальцы сами по себе двигаются мягче. Конверт отправляю первым, за ним – оба листа. Пластик чуть шуршит, воздух выходит, листы устраиваются внутри.

Становится легче.

– Так лучше, – признаётся Мария Ивановна.

Я тоже это чувствую. Письмо теперь не просто лежит на голом столе, а как будто получило временную крышу над головой.

Папка Неоконченная история до сих пор лежит слева, ближе к стене. Я подтягиваю её к себе. Обложка уже немного потёрлась, уголки округлились.

– Ты ей название не меняла? – спрашивает бабушка.

– А зачем, – отвечаю. – Для меня всё, что он не успел сделать, – оно туда.

Я открываю папку. Внутри аккуратные стопки: договоры, копии, его записки. Я прикладываю прозрачный файл к верхнему краю, примеряю, куда его лучше вставить.

Дом реагирует тихим потрескиванием батареи.

– Слышишь? – шепчет бабушка. – Одобряют.

Я улыбаюсь.

– Ладно, – говорю вслух. – Будет у нас отдельное дело.

Достаю простой карандаш из керамической кружки с ручками и карандашами. Секунду думаю и прямо на краю прозрачного файла, над конвертом, аккуратно подписываю: Письмо третьего дома.

Почерк у меня не такой строгий, как у Сергея Николаевича, но буквы получаются понятные.

Как только я ставлю последнюю точку, лампа над столом чуть дрожит светом, словно проверяет, что написано.

– Всё, – вздыхает Мария Ивановна. – Дело открыто.

Она говорит это спокойно, как о чём-то привычном. А я чувствую, как где-то внутри щёлкает невидимый выключатель.

До этого письмо было просто странной находкой. Теперь у него есть своё место, подпись и рамка.

– Ты понимаешь, что этим сейчас всё и началось? – тихо спрашиваю у бабушки.

– Понимаю, – она не отводит взгляда. – Но оно и так началось, как только конверт вылез из стены. Ты только догнала.

Мы молчим.

Тишка выбирается из-под кресла, уверенной походкой подходит к столу, прыгает на стул, потом на столешницу. Я машинально хотела бы его отогнать, но дом, похоже, не против.

Кот подходит к папке, нюхает край файла с письмом и аккуратно ложится рядом. Не сверху, а впритык, так что его бок касается прозрачного пластика.

– Всё, – заключает бабушка. – Охрану назначили.

Я хмыкаю.

– Хоть кто-то в этой истории доволен с самого начала.

Мария Ивановна поднимается.

– Ладно, мне пора. Ты тут не зацикливайся, – советует она. – Чайку попей, квартиру поделай, к слову, привыкни. До вечера у тебя, небось, ещё тысяча бытовых подвигов запланирована.

– Буду героически стирать шторы, – обещаю.

– Потом позвони, как с Настасьей Петровной поговоришь, – напоминает она.

Мы собираемся в коридоре. Я помогаю ей застегнуть пальто, подаю сумку. На пороге она ещё раз оглядывает комнату и задерживает взгляд на портрете.

– Ты уж, Серёжа, не мешай девчонке, – говорит она в пространство. – Она и без тебя на себя дел набрала.

Портрет молчит, но в раме что-то легко щёлкает.

Я провожаю бабушку до лифта. В подъезде пахнет пылью и чужими ужинами. Около окна кто-то уже повесил мишуру, за стеклом неуверенно мигает гирлянда.

– Город к Новому году готовится, – вздыхает Мария Ивановна. – А у нас, как всегда, своё.

– У нас тоже праздник, – отвечаю. – Просто специфический.

Она улыбается и машет рукой.

Я возвращаюсь в квартиру.

Ключ немного туже проворачивается в замке, но дверь открывается мягко. В прихожей тепло. Бабушкина энергетика ещё не успела раствориться.

Я вешаю свой пуховик, перевожу дыхание и иду в комнату.

Папка с письмом спокойно лежит на столе. Тишка переместился на подоконник и изображает равнодушную кошку, но уши у него направлены сюда.

Я беру папку в руки, чувствую её вес. Это уже не просто набор дядиных бумаг. Там теперь и моя задача.

– Ладно, – говорю. – Полежишь пока в шкафу.

Я аккуратно ставлю папку на отдельную полку. Пространство там, конечно, не музей, но всё-таки не самый нижний уровень. Рядом несколько папок с моими документами и одна тонкая – там медальонная история.

Когда я подвожу папку к краю, откуда-то сверху, с антресолей, падает тонкий пучок пыли. Он оседает прямо на корешок.

– Хорошо, – бурчу. – Понимаю, что давно надо было навести порядок.

Шкаф тихо поскрипывает.

Я захлопываю дверцу и почти слышу, как внутри устраиваются полки, подстраиваясь под нового жильца.

Дальше у меня по плану бытовой день.

Чтобы не дать голове закипеть от одних и тех же мыслей, я намеренно начинаю заниматься квартирой.

Снимаю старую скатерть с кухонного стола, вытряхиваю её над ванной, достаю из пакета новую – ту, что купила ещё осенью и до сих пор не расстелила. Пока разглаживаю её по столу, ловлю себя на том, что в глаза всё равно лезет надпись Письмо третьего дома, будто я её не на файле, а у себя на лбу написала.

Пытаюсь отвлечься стиркой.

Сматываю с карниза занавески, снимаю прищепки, складываю ткань, не глядя на окно. Ношу бельё в машинку, закидываю порошок.

Стою, смотрю на крутящийся барабан.

Под монотонный шум всплывают в голове слова Сергея Николаевича: «вычеркнута», «дом не успокаивается», «я должен был рассказать вам это раньше».

Я включаю режим дополнительного полоскания, как будто от этого мысли станут чище.

Из ванной перебираюсь в комнату.

Расставляю по местам свои книги. Часть уже переехала на новые полки, часть до сих пор живёт в коробке.

Открываю коробку. На самом верху лежит блокнот, в который я когда-то выписывала адреса и телефоны всех причастных к истории медальона.

Я перелистываю его. Там старые записи: Настасья Петровна, Олеся, номер участкового из деревни, ещё пара фамилий. На задней странице – столбик адресов.

И среди них тот самый третий.

Я не помню, когда успела его туда внести. Наверное, в один из вечеров, когда пыталась систематизировать дядины бумаги.

Я беру ручку и рядом дописываю: Письмо Лидии Павловне, незакончено.

Рука сама выводит эти слова.

Когда я захлопываю блокнот, из коробки выпадает тонкий листок с покупательским списком: «шторы, крючки, чайник, полка». Листок планировал знакомство с нормальной бытовой жизнью.

Я поднимаю его, усмехаюсь и прикалываю магнитом к холодильнику.

Квартира чуть шумит.

– Я знаю, – говорю дому. – Я обещала сначала жить, а потом расследовать.

Ответа нет, но лампочка на кухне мигает один раз, как подмигивание.

Я продолжаю обустройство.

Прикрепляю на дверь в коридоре крючок для сумок, поправляю коврик, переставляю обувь. Смываю пыль с подоконников.

Каждый раз, когда прохожу мимо комнаты, взгляд всё равно цепляется за шкаф, где поселилась папка.

К обеду я осознаю, что, сколько бы ни раскладывала вилки и тарелки по полочкам, внутри меня всё равно главная полка сегодня одна. На ней – письмо.

Я сажусь на кухне, наливаю себе чай, откусываю кусок бабушкиного пирожка, который она заботливо оставила. Начинка яблочная, спокойно сладкая.

Телефон лежит рядом.

Я обещала Марии Ивановне, что позвоню Настасье Петровне.

– Ещё чуть-чуть, – говорю сама себе. – Сейчас доделаю с кухней, и потом буду заниматься домами и духами.

Дом не против.

Я мою посуду, протираю плиту, вытаскиваю из ящика старую тряпку и отправляю её в стирку. Начинаю разбирать верхние полки в сервантной части шкафа.

На одной из них нахожу коробку с дядиными конвертами. Там пустые чистые конверты, марки, несколько старых открыток с видами города.

Я открываю коробку, просматриваю открытки. На трёх – знакомый фасад того самого третьего дома. Ещё до ремонта, с потёртым фасадом, с облупившейся краской на балконах.

– Ну конечно, – шепчу.

Дом продолжает подбрасывать мне свои подсказки.

Я возвращаю всё на место, но одну открытку оставляю. Ставлю её на стол, прислоняю к настольной лампе. Теперь на меня смотрят сразу две пары окон: нарисованных и настоящих, в моей квартире.

Тишка прыгает на стол, внимательно рассматривает открытку, потом перевозит взгляд на дверь шкафа, где лежит папка.

– Да, это он, – говорю я коту. – Твой будущий объект наблюдения.

Он тихо фыркает и уходит на кухню нюхать миску.

День идет своим ходом.

Я успеваю развесить выстиранные занавески, собрать мусор, вынести пакет до контейнера, по дороге постоять пару минут, глядя на снежную кашу во дворе.

Люди бегут в магазин за мандаринами, кто-то несёт ёлку, дети лепят снежную бабу.

Всё нормально. Только у меня в квартире между папкой и открыткой расстилается тропинка в третий дом.

Когда свет за окном начинает темнеть, я уже не могу притворяться, что просто занята домашними делами.

Шторы на месте, полки тоже, кухня дышит свежепомытой плитой. Пыль почти всю я победила.

Письмо, хранящееся в прозрачном файле, спокойно лежит в папке. Папка стоит на своей полке.

Внутри всё раскладывается примерно так же: медальон – в первой части моей жизни, глиняная табличка – во второй, портрет – в третьей, теперь вот письмо – в четвёртой.

– Ну что, – говорю я вслух. – Кажется, бытовая программа выполнена.

Часы на стене откликаются громким щелчком механизма.

Я возвращаюсь к столу, беру в руки телефон.

Марии Ивановне я обещала позвонить, как только поговорю с Настасьей Петровной.

Я смотрю на открытку с видом третьего дома, потом на шкаф, где покоится папка.

– Ладно, – говорю. – Пора подключать деревню.

Дом слушает.

Я открываю список контактов, нахожу номер Настасьи Петровны. Большой палец зависает над зелёной кнопкой.

Внутри всё равно есть лёгкий страх. Не перед ней – перед тем, что начнётся после разговора.

Но с того момента, как я подписала файл карандашом, у меня уже мало вариантов.

Нажимаю вызов.

Гудки идут в пространстве между городом и деревней, между моей квартирой и тем самым домом на открытке.

А что скажет мне Настасья Петровна, уже тянет на отдельный разговор.

Глава 4. Бабушкины полунамеки

Гудки тянутся один за другим, и я уже успеваю подумать, что Настасья Петровна ушла кормить коз или разбираться с соседями.

На шестом она берёт трубку.

– Ну, – слышу голос, – кто там ещё живой в это время?

– Я, – говорю. – Городская.

– А, Веруся, – тон сразу мягче. – Ну выкладывай. Я чувствую, там у тебя не только шторы стираются.

Я смотрю на шкаф, где стоит папка с файлом «Письмо третьего дома».

– Помнишь, я тебе звонила, когда конверт из стены вылез?

– Помню, – фыркает она. – Такое забудешь. Что, обратно в стену залез?

– Нет, – вздыхаю. – Мы его с бабушкой открыли.

На том конце наступает короткая пауза.

– Ох, – говорит она. – Всё-таки не выдержали до послезавтра.

– Бабушка приехала и сказала, что это уже серьёзно, – оправдываюсь. – Мы сделали всё по инструкции: руки помыли, дом поблагодарили, читали вслух, без смеха.

– Правильно, – одобряет Настасья Петровна. – И что же ваше письмо?

Я выглядываю в окно. Над двором висит серый декабрь, на балконе напротив сушатся коврики, кто-то вешает гирлянду.

– Письмо от Сергея Николаевича Лидии Павловне, – говорю. – По тому самому третьему адресу.

– Живой?

– Письмо – да, – уточняю. – А вот автор, сам знаешь…

– Это понятно, – отмахивается она. – Чего пишет?

Я чувствую, как во мне включается внутренний диктофон.

– Пишет, что когда-то неправильно оформили дом. Что Лидию как бы вычеркнули. Что дом её был, а сделали вид, что нет. Что он тогда пошёл на поводу у родственников.

– Угу, – протягивает она. – Признание значит.

– Ещё говорит, что дом не успокаивается, пока всё не назвать своими именами.

– Это он верно подметил, – спокойно отвечает Настасья Петровна. – Дома такие вещи долго помнят.

– А самое главное, – продолжаю, – он не дописал. На словах «я должен был рассказать вам это раньше…» чернила обрываются.

– Руку отвели, – констатирует она. – Или времени не дали.

– Внизу половина даты. Тридцать первое декабря, какой-то год. И внутри клапана, там, где ты сказала посмотреть, – надпись «если не успею».

Настасья Петровна шумно вдыхает.

– Ну вот, – говорит. – Сами себя и обвели.

– В смысле?

– В том смысле, что письмо он писал не только Лидии, – объясняет она. – Он и себе писал, и дому, и тем, кто после него будет. Ты же видишь: не успел, а письмо всё равно тебя нашло.

Я молчу.

– Ты там не реви, – добавляет она. – Лучше расскажи, как дом себя вёл, пока вы читали.

– Спокойно, – говорю после паузы. – Тише обычного. Батарея поскрипывала, портрет на стене чуть дрожал, но без концерта.