Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома

– Значит, внимательно слушали, – удовлетворённо говорит она. – Если бы были против, лампочку бы тебе сожгли.

Я посмотрю на целую лампу над столом.

– Настасья Петровна, – осторожно спрашиваю, – а ты про Лидию что-нибудь знаешь?

Она не отвечает сразу.

– Имя такое по родне бывало, – наконец произносит она. – Только я не люблю по телефону лишнее говорить. Сначала дом услышит, потом тебе добавит.

– Дом у меня и так всё слышит, – ворчу.

– Твой да, – соглашается она. – Но тут ещё и мой может подключиться.

Я вздрагиваю.

– В смысле?

– Ты думаешь, твои города сами по себе? – спокойно интересуется Настасья Петровна. – У вас всё связанное. Они сначала в городе поругаются, потом кто-то из них к нам на берег приезжает зализывать раны. Ну или наоборот.

В голове сразу всплывает фраза бабушки: «она сама ушла и дверью хлопнула».

– Ты сейчас про кого?

– Было у нас одно время, – говорит она, – что в деревню приехала женщина. Не старая, не молодая. Всё у неё с документами путано, в разговоре осторожная. Тогда я ещё не знала, откуда ветер.

– Она у вас жила?

– Ненадолго, – уклончиво отвечает Настасья Петровна. – Сказала, что к своим приехала, а потом дальше ухала. Только вот, – делает она паузу, – в разговорах у неё проскакивал один дом.

У меня внутри напряжение снова растёт.

– Какой дом?

– Городской. С трамваем мимо окон, с подъездом старым, – перечисляет она. – Всё вспоминала, что по бумагам там ей то ли место осталось, то ли нет. И тоже всё говорила, что сама ушла и дверью хлопнула, значит, теперь и права не имеет.

Фраза совпадает.

Я вспоминаю слова из письма: «считала себя вычеркнутой». И то, как бабушка вчера сказала: «тогда говорили, что она сама ушла».

– Ты её имя помнишь?

– Не уверена, – начинает она. – Тогда по деревне пошёл разговор, что к нам Лида какая-то приехала, а кто говорил Лиза, кто – Лина… Я людей по лицам помню, а по документам у вас вечная путаница.

– А куда она потом делась?

– Дальше уехала, – отвечает Настасья Петровна. – Может, к другим родным. Может, обратно в город, но не в тот дом.

Я поджимаю губы.

– Вы с ней много говорили?

– Настолько, насколько она позволяла, – честно говорит Настасья Петровна. – Она всё больше сидела, смотрела в окно на наш дом и спрашивала, давно ли он так стоит.

– Почему?

– Сказала, что ей снятся чужие стены, – вспоминает Настасья Петровна. – Как будто она ходит по коридору, а дома не узнаёт.

Я перевожу взгляд на открытку с третьим домом.

– Настасья Петровна, – шепчу, – у меня открытка есть. Там дом. Может, ты его узнаешь?

– Ты мне по телефону открытку не суй, – одёргивает она. – Будет время – привезёшь. А пока делай, что можешь.

– Что я могу?

– Для начала записывай. Всё, что узнаёшь и что кто говорит, – объясняет она. – Ты же сама любишь свои блокноты. Одна скажет, что сама ушла и дверью хлопнула, второй напишет «вычеркнута», третий – «дом не успокаивается». Потом сложишь, увидишь, где у вас сказки, а где правда.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Ещё что?

– Бабку свою слушай, – добавляет она. – Она у вас сейчас как проход между тем временем и этим. Она половину помнит, половину стесняется сказать.

– Я вчера с ней была весь день, – возражаю. – Мы всё письмо вместе читали.

– Вчера она была в доме, где письмо родилось, – поясняет Настасья Петровна. – Так непривычно. Ей нужно дома посидеть, чай попить, телевизор послушать, тогда память на место сядет. Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит.

– Ты имеешь в виду сейчас?

– Чуть попозже, – говорит она. – Пускай дом её тоже готов будет.

– То есть у меня в городе дом думает, у неё в дом думает и у тебя в деревне дом думает, – суммирую я.

– Вот, – довольно говорит Настасья Петровна. – Уже начинаешь понимать.

– Хорошо, – сдаюсь. – Я всё записываю.

– И ещё, – добавляет она. – Ты не забывай, что все эти дома не сами по себе. Они по людям скучают. Одни хотят, чтобы вернули обиженных, другие – чтобы признали виноватых.

– А третий чего хочет?

– На третий ты сама посмотришь, – отвечает она. – Не по открытке, а вживую.

В груди что-то ёкает.

– Ты думаешь, мне туда надо ехать?

– Думаю, что ты всё равно туда поедешь, – спокойно отвечает она. – Как к медальону и табличке. Они же тебя не спрашивали, хочешь ты или нет.

– Это точно, – признаю.

– Всё, – подводит итог Настасья Петровна. – Позвонишь мне, когда от своей бабки всё услышишь. Не поленись, записывай слова прямо по ходу разговора. Старики любят полунамеки.

Я улыбаюсь.

– Ты сейчас тоже не всё досказала.

– Я старая, мне можно, – отрезает она. – Сначала твоё дело, потом мои комментарии.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон на стол и некоторое время просто сижу. В комнате тихо.

Часы отмеряют время до следующего звонка.

Я достаю блокнот, тот самый, куда вписала третий адрес, и открываю новую страницу.

Пишу сверху: «Письмо третьего дома. Разговоры».

Ниже записываю: «Лидия/Лида/Лиза? В деревню приезжала. Говорила, что сама ушла и хлопнула дверью. Сон о чужих стенах. Дом с трамваем».

Чернила ложатся ровно.

Из шкафа, где стоит папка, слышится тихий шорох.

– Это не для тебя, – говорю я вслух. – Это для меня.

Дом не возражает.

Я смотрю на телефон. Номер Марии Ивановны на экране как будто сам просится под палец.

«Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит», – сказала Настасья Петровна.

Я прикидываю. Если сейчас около шести, бабушка уже дома.

Звоню.

Она берёт почти сразу.

– Веруся? – голос у неё немного уставший. – Ты уже поужинала?

– Почти, – отвечаю. – А ты?

– Я только что чайник выключила, – говорит она. – Прямо в тот момент, как телефон зазвенел.

Я скосила взгляд на потолок.

– Мне тут деревня посоветовала, – осторожно начинаю, – с тобой ещё раз поговорить.

– А деревня у тебя, значит, отдельный орган власти, – устало усмехается бабушка. – Ладно, что там деревня сказала?

– Что вчера ты много чего не договорила, – говорю прямо. – Про дом. Про Лидию. Про то, как её «вычеркнули».

Она некоторое время молчит.

– Вчера я была в той квартире, – вздыхает она. – Там у меня одно состояние. Сейчас другое. Может, и правда что-то вспомню.

Я устраиваюсь поудобнее, беру ручку.

– Я записываю, – предупреждаю.

– Ты как всегда, – чуть мягче говорит Мария Ивановна. – С самого детства всё записываешь.

– Иначе не соберу, – признаю.

Она хмыкает.

– Ладно. Ты в письме эти слова прочитала, да? Что Лидия считала себя вычеркнутой.

– Да.

– А я помню, как у нас на кухне однажды сказали: «Она сама себя вычеркнула».

Где-то внутри всё сжимается.

– Кто сказал?

– Кто-то из старших, – неуверенно отвечает бабушка. – По-моему, твой прадед. Или его сестра. Они тогда спорили, кому дом отдавать.

– Это тот дом, где ты была свидетелем?

– Нет, – неожиданно говорит она. – Другой.

Я на секунду забываю дышать.

– Как другой?

– До того дома, что тебе по наследству достался, у нас был ещё один, – объясняет бабушка. – Старый, с деревянным подъездом. Там жила наша дальняя родственница.

– Кто она была тебе?

– Двоюродная тётка, наверное, – думает она вслух. – Сейчас уже и не сосчитаю. Женщина непростая, характер с перцем.

– Её тоже вычеркнули?

– Как раз про неё и говорили, – подтверждает бабушка. – Что она сама ушла и дверью хлопнула.

Фраза падает в блокнот почти без моей помощи.

– Что тогда случилось?

– Тогда был большой разговор, – вспоминает Мария Ивановна. – Дом старый, на хорошем месте. Все решили, что он слишком хороший для одной.

Я чувствую, как в голосе бабушки поднимается старое раздражение.

– Сначала её убедили, что ей там плохо. Потом сказали, что документы на других оформят. А про неё – что, если захочет, всегда сможет вернуться.

– Вернулась?

– Конечно, нет, – сухо отвечает она. – Её потом так и вспоминали: «это та, что сама ушла».

Я делаю пометку.

– А где она была после этого?

– Поговаривали, что к родным в деревню поехала, – говорит бабушка. – Куда именно, я тогда не вникала. У меня свои дела были.

У меня в голове тут же всплывает голос Настасьи Петровны: «приехала женщина, говорила про дом с трамваем, потом дальше ухала».

– Мария Ивановна, – осторожно спрашиваю, – а ты улицу помнишь?

– Помню, что там трамвай ходил под окнами, – говорит она. – И магазин на углу, где мы халву брали. А как он назывался…

Она замолкает.

– Что?

– Подожди, – шепчет бабушка.

Я слышу, как она отставляет кружку, как шуршит ткань халата.

– Ты сейчас удивишься, – медленно говорит она. – Но, по-моему, это тот же район, где твой третий дом стоит.

У меня пересыхает во рту.

– Ты уверена?

– На сто процентов уже не уверена ни в чём, – признаёт она. – Но название улицы очень похоже. Тогда, правда, дома там другие были. Одни снесли, другие подлатали.

– То есть сначала одну родственницу «вывели» из одного дома, – подводя итог, говорю я, – потом история повторилась с другой.

– Не сразу, – поправляет бабушка. – Там между этими делами годы прошли. Люди успели умереть, новые подрасти, но слова у нас в семье не менялись. Всё та же «сама ушла, сама виновата».

Я вспоминаю строчку письма: «я пошёл на поводу у чужих требований».

– А ты тогда что делала?

– Слушала, – честно говорит Мария Ивановна. – Мне было мало лет. Кто меня бы всерьёз принимал.

– Тебе было больно за неё?

– Тогда я ещё не понимала, – вздыхает она. – А сейчас, когда те же слова услышала про Лидию, стало нехорошо.

Я слышу, как она наливает себе ещё чая.

– Я всю ночь вспоминала, – признаётся бабушка. – Вспоминала, как говорили «дом не плачет, дом только вздыхает».

– Это кто сказал?

– Твой дядя, между прочим, – отвечает она. – Когда уже Лидину историю обсуждали. Он любил говорить умно.

Как будто в мозгу кто-то ставит галочку.

– В письме он почти то же самое пишет, – медленно говорю я. – Только там про дом, который не успокаивается.

– Вот, – тихо откликается она. – Значит, это у него оттуда пошло.

Мы обе замолкаем.

– Мария Ивановна, – нарушаю паузу, – а Лидия… она ведь не просто чужая женщина?

– Конечно, нет, – устало говорит бабушка. – Она тебе родня. Только по какой линии, я уже сама путаюсь.

– Ты не можешь вспомнить?

– Могу, но не хочу сейчас ошибиться, – честно признаётся она. – Мне для этого не по телефону надо. Мне нужно сесть с твоей мамой, достать фотографии, выписать, кто чей.

– Ты сможешь?

– Попробую, – обещает Мария Ивановна. – Только ты не торопи. У меня голова не архив.

– Мне важно понять, – объясняю я. – Не просто дом и бумажки, а кто там за ними.

– Знаю, – вздыхает бабушка. – Ты у нас всегда по людям.

Я листаю блокнот. На странице уже вырастают два столбика: «что говорил дядя» и «что говорили старшие».

– Бабушка, – задаю ещё один вопрос, – а ты помнишь, чтобы кто-то из тех, кто участвовал в этих спорах, бывал в той деревне, где Настасья Петровна живёт?

Она задумывается.

– Вот это интересно, – произносит она. – Потому что мне сейчас вспомнилось, что однажды говорили: «утащила своих на край света, в такую глушь, где только козы и старые бабы живут».

– Описание подходит, – не выдерживаю.

– Тогда я не знала, что за глушь, – продолжает она. – А потом уже, когда ты к своей Настасье поехала, я увидела её деревню на фотографиях. Знаешь, что подумала?

– Что?

– Что у нас как-то подозрительно всё тянется в одну сторону, – признаётся бабушка. – И дома, и люди, и разговоры.

Я замираю.

– Ты думаешь, Лидия могла быть у Настасьи?

– Думаю, что не напрямую, – осторожно отвечает Мария Ивановна. – Но через кого-то из её соседей или родни вполне. Там круги по воде идут.

Я записываю: «деревня – «глушь с козами» – совпадение описания».

– И что мне теперь с этим делать? – спрашиваю.

– Во-первых, – начинает бабушка, – перестать считать, что это просто городская история.

– Я уже не считаю, – признаю.

– Во-вторых, – продолжает она, – когда поедешь в деревню, не только Настасью слушай. Поспрашивай стариков, были ли у них приезжие городские женщины, которые всё про один и тот же дом говорили.

– Ты уверена, что надо прямо так спрашивать?

– Не обязательно сразу про дом, – советует она. – Спроси про родственников из города, про тех, кто приезжал и уезжал обиженный.

Я закрываю глаза.

В голове выстраивается странная цепочка: один старый городской дом, другая квартира, третий дом, деревня, козы, трамвай под окнами, письмо со словами «если не успею».

– Знаешь, что самое неприятное, – тихо говорит Мария Ивановна, – что ты во всём этом не виновата ни на копейку, а тянуть будешь.

– Я уже тяну, – соглашаюсь.

– Но, – добавляет она, – может, именно поэтому у тебя получится. Тебя никто тогда не видел, ты тогда ещё и не родилась. Значит, ты можешь посмотреть со стороны.

Меня эти слова немного успокаивают.

– Ты не против, если я буду звонить и спрашивать дальше?

– Я, может, и против была бы, – вздыхает она. – Да только кому я это говорю. Ты же всё равно будешь.

Я улыбаюсь.

– Тогда будем честно: я буду, а ты мне будешь говорить то, что помнишь и что не боишься произнести вслух.

– Договорились, – кивает бабушка, хотя я этого не вижу. – Только одну вещь учти.

– Какую?

– У нас в семье любят рассказывать половину и говорить, что так и было, – объясняет она. – Ты проверяй. На письмах, на адресах, на чужих словах.

– Я уже начала, – говорю. – Записываю всё.

– Ну и хорошо, – заключает Мария Ивановна. – А сейчас иди, поешь нормально. Детектив ты наш.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон и какое-то время просто слушаю квартиру.

В коридоре тихо поскрипывает вешалка. Из-под двери кухни тянет запахом чайника. В шкафу, где стоит папка, снова еле слышно что-то шуршит.

Я подхожу к шкафу, приоткрываю дверцу.

Папка Неоконченная история лежит на своём месте. Рядом с ней моя тонкая папка с медальоном и ещё одна с табличкой.

– Значит так, – говорю полкам. – История у нас не только городская.

Дом не спорит.

Я аккуратно беру папку с письмом, открываю.

Файл тихо блестит под лампой. Слово «Письмо третьего дома» смотрит на меня карандашной надписью.

Я добавляю рядом маленькую приписку: «нить уходит в деревню».

Ставлю папку обратно.

Где-то в дальнем углу квартиры отзывается лёгкий щелчок.

И я понимаю, что дальше простой городской жизни у меня уже точно не получится.

Глава 5. Домовой и три ключа

После разговора с бабушкой и Настасьей Петровной квартира какое-то время сидит со мной в одной тишине.

Не давит, не пугает. Просто будто вместе со мной переваривает услышанное.

Письмо лежит в папке, в шкафу. Открытка с третьим домом лежит возле лампы, кот Тишка умывается на подоконнике и делает вид, что всё это его не касается.

Но внутри у меня зудит.

Когда в голове появляется слишком много слов, я спасаюсь вещами. Они конкретнее: их можно подвинуть, вымыть, разобрать.

– Ладно, – говорю я вслух. – Раз уж мы начали раскладывать историю по папкам, надо и остальное разложить.

Дом реагирует лёгким щелчком в коридоре.

У меня сразу всплывает в памяти одна забытая коробочка.

Она стоит на антресоли над вешалкой с тех пор, как я сюда переехала. Тогда, в первые дни, я только проверила, что внутри, увидела горсть старых ключей и решила, что разбираться с этим буду потом.

Потом растянулось на месяцы.

И вот теперь письмо, третий дом, разговоры про «ушла и дверью хлопнула» дружно подталкивают меня к табуретке.

Я ставлю табурет в коридоре, хватаюсь за верхнюю полку, приподнимаюсь и осторожно вытаскиваю пыльную коробку.

Картон шершавый, края потускнели. На крышке старой ручкой выведено: «Ключи. Разное».

– Очень полезное уточнение, – бурчу я. – Спасибо, дядя.

Коробка тяжёлая. В ней не только ключи звенят, но и что-то ещё глухо перекатывается.

Я отношу её на кухню, ставлю на стол, стелю старую газету, чтобы потом не собирать пыль по всей квартире.

Тишка появляется тут же.

Он запрыгивает на стул, вытягивает шею, обнюхивает картон и понимающе смотрит на меня.

– Не бойся, это не для тебя, – успокаиваю. – Хотя кто знает.

Я снимаю крышку.

В нос ударяет сухой запах металла и старой бумаги.

Внутри, как и ожидалось, настоящий слёт железяк: разные ключи всех размеров, несколько старых висячих замков без дуг, один жетон от гардероба, пара шпилек и даже сломанный брелок в виде автобуса.

– Организованный человек, – вздыхаю. – Всё, что жалко выбросить, – сюда.

Я перевожу всё это на газету и начинаю разбор.

Нормальные люди, наверное, в такую минуту выбрасывают половину, а вторую половину складывают в один пакет.

Но я уже знаю, что в нашей семье и из сломанного ключа может вылезти новая история. Поэтому раскладываю по кучкам.

Современные ключи более-менее узнаваемы: гладкие, с пластиковыми головками. Их немного. Часть я уже встречала на связке, которая досталась мне вместе с квартирой.

Отдельно откладываю совсем маленькие, игрушечные – от чемоданчиков, тетрадей с замочком и старых детских шкатулок.

Остаётся то, ради чего, похоже, меня сюда и вывели: старые, тяжёлые ключи с узкими бородками и потёртыми ушками.

Их три.

Я замечаю это не сразу. Сначала просто беру один, рассматриваю, потом другой.

И вдруг понимаю, что каждый из них висел на своей маленькой металлической дуге, но металл у всех один и тот же – потемневший, тёплый на ощупь, с мелкими царапинами.

– Так, – шепчу я. – Семейство.

Тишка вытягивает лапу и осторожно трогает ближайший ключ подушечкой. Металл звенит едва слышно.

Я подсаживаюсь ближе.

У первого ключа голова круглая, с двумя овальными дырочками. На бородке нет ни одной современной насечки, только старый прямоугольный зуб.

У второго голова более вытянутая, с одним овальным проёмом, а бородка чуть длиннее.

Третий отличается особенно. У него и голова тяжёлая, почти квадратное ушко, и бородка с двумя выступами, не похожими на сегодняшние.

– Дедушка ключи коллекционировал, – шучу я, хотя улыбаюсь мало.

В ответ на столе тихо побрякивает один из замочков, будто кто-то локтем задел.

Я поднимаю глаза.

Лампочка над столом горит уверенно, на кухне больше никого, кроме меня и кота.

– Хорошо, – говорю. – Можно и по-другому: домовой, если это важно, давай разбираться по очереди.

Сверху из вентиляции приходит лёгкий вздох.

Я беру первый ключ, тот, у которого круглое ушко. По форме он похож на старые мебельные.

– От шкафа, – предполагаю.

В комнате у меня как раз стоит тот самый старый шкаф, который достался от Сергея Николаевича вместе с портретом. Массивный, с распахивающимися дверцами и отдельным узким отделением сбоку, которое до сих пор закрывается на щелчок.

В том отделении ещё не так давно лежали стопки его рубашек, а теперь – мои свитера и какие-то странные бумаги, которые я туда же временно засунула.

Я беру ключ, иду в комнату.

Тишка идёт следом, как сопровождающий.

Шкаф стоит у стены напротив окна, слегка гудит деревянным телом.

Я нахожу маленькую замочную скважину сбоку, на уровне талии.

– Ну давай, – говорю я мягко. – Посмотрим, на кого ты работал раньше.

Ключ входит легко.

Настолько, словно каждый день заходил сюда и сегодня просто вернулся.

Мой живот реагирует больше, чем голова: будто что-то на место стало.

Я поворачиваю ключ. Внутри шкафа что-то щёлкает, и дверца узкого отделения чуть отходит.

– Первый пошёл, – шепчу я.

Я не открываю шкаф полностью, только приоткрываю. Там мои свитера, коробка с носками и небольшой кувшин, который я временно спрятала туда, когда не нашла ему места.

Никаких дополнительных тайн.

Но сам факт, что ключ жив, греет.

Я возвращаюсь на кухню. Ключ всё ещё в руке, тёплый от дерева.

– Значит так, – заключаю. – Ты у нас от шкафа.

Я откладываю его в сторону, делаю маленькую бумажку и подписываю: «Шкаф в комнате». Надеваю эту бумажку на металлическую дугу, как бирку.

Тишка довольно фыркает.

Второй ключ по виду явно из подъездного мира. Лёгкий, плоский, но не пластиковый, а старый, латунный.

У него по бородке идут узлы, которые часто бывают у ключей от металлических дверей или почтовых ящиков.

– Ну привет, почта, – говорю я.

На кухне отзывается лёгкий звон посуды в сушилке.

Я беру второй ключ, спускаюсь в подъезд.

Тут у нас всё без мистики: серый свет лампочки, запах краски и чужих супов, резиновый коврик у соседей.

Наши почтовые ящики стоят вдоль стены, как солдаты на построении. На моём уже висит новый замочек, который мне поставили, когда оформляли квартиру. С ним выдали и ключ.

Но ящик изначально был дядин, долгое время.

Я прикладываю старый ключ к замку.

По размеру он подходит. Я настраиваюсь на то, что будет просто щелчок, и никаких чудес.

Вставляю.

Ключ входит чуть туже, чем мебельный, но всё равно без усилия. Я поворачиваю его.

Замочек отвечает сухим щелчком и открывается.

– Молодец, – шепчу я металлической дверце.

Внутри – несколько рекламных листовок и тонкий конверт от управляющей компании. Всё настоящее, сегодняшнее.

От старых писем Сергея Николаевича здесь, конечно, не осталось ничего. Но сам факт, что у этого ящика до сих пор работает его ключ, заставляет сердце немного сжаться.

– Ну ты даёшь, – тихо говорю я дяде, хотя его здесь нет. – Даже почта у тебя под контролем.

Соседская дверь открывается, выглядывает плечо какого-то подростка в наушниках.

Я улыбаюсь.

– Ключ проверяю, – объясняю.

Он пожимает плечами и исчезает обратно.

Я закрываю ящик своим ключом, старый забираю, возвращаюсь в квартиру.

Теперь у меня два понятных адресата: шкаф и ящик. Две точки, где прошлое дяди цепляется с моим настоящим.

Остался третий.

Я сажусь за стол, смотрю на последний ключ.

Он самый тяжёлый. На нём почти нет блеска, только матовое тёмное железо. Бородка длинная, с двумя выступами, один чуть выше другого. Ушко квадратное, с потертостями по краям.

Если бы у ключей были характеры, этот явно молчаливый, но упёртый.

– От кого ты? – спрашиваю я.

Тишка осторожно приближается и обнюхивает ключ. Потом отстраняется и чихает.

– Понимаю, – говорю. – Запах чужой.

Дом в ответ тихо шуршит в районе коридора.

Я начинаю по-честному.

Сначала пробую этот ключ на своём входном замке.

Нет. Он не входит даже наполовину.

Потом иду в комнату, подхожу к шкафам, к тумбочке, к балконной двери.

Там вообще нет таких замков.

Затем вспоминаю, что в кладовке на лестничной площадке есть маленький личный замочек, которым дядя когда-то закрывал общую полку. Я проверяю и его.