Варгас: Долг и собственность

Слёзы текли беззвучно, растворяясь в ткани подушки. «Синие комнаты» больше не были клеткой или лабораторией. Они стали склепом. Местом, где сегодня ночью была окончательно похоронена та Эмили, которая когда-то, казалось, бесконечно давно, ещё могла мечтать, надеяться и думать, что она – человек, который может быть свободным. Отныне здесь лежало лишь его создание. Наказанное. Послушное. Мёртвое внутри.

Глава 4: Бархат на стали

Боль стала моим новым, постыдным и интимным спутником. Она жила под кожей, пульсирующим напоминанием о поражении. Она будила меня среди ночи, когда я во сне неосторожно переворачивалась на спину. Она говорила со мной каждым движением, каждый раз, когда я вынуждена была садиться на жёсткий стул во время уроков мадам Орсини. Преподаватель по этикету однажды заметила мою скованность, её тонкие брови поползли вверх, но она промолчала. В этом доме первым и главным правилом было не замечать того, чего не положено. Мои синяки, моя боль, моё унижение – всё это было частью фона, как цвет обоев.

Церемония бракосочетания приближалась с неумолимостью приговора, который уже вынесен и осталось лишь привести его в исполнение. За день до неё Ирина Петровна внесла в комнату что-то, завёрнутое в ткань. Она развернула – и я увидела платье. Не белое, не пышное. Цвета слоновой кости, строгое, с высоким воротником и длинными рукавами, почти полностью закрывающими руки. Прямой силуэт, никаких открытых участков. Оно было красивым в своей сдержанности и абсолютно безрадостным. Оно скрывало бы всё. Даже следы его наказания. Мысль о том, что он предусмотрел и это – подобрал фасон, который скроет последствия его собственной жестокости, – была горькой, отравляющей пилюлей. Это была не забота. Это была маскировка.

Роберт не появлялся два дня после того вечера в подвале. Его отсутствие было двойной пыткой. С одной стороны – облегчение. Я не видела его ледяных глаз, не слышала его голоса. С другой – это ожидание было хуже всего. Каждый звук за дверью заставлял меня вздрагивать. Я ждала его шагов, ждала новой порции унижений, нового урока покорности. Вместо этого была лишь гробовая тишина, нарушаемая механическим тиканьем огромных напольных часов в холле и бесшумными шагами Ирины.

На третий день, за сутки до свадьбы, он вошёл. Без стука. Я была в гостиной и под присмотром тренера пыталась, скрипя зубами от боли, выполнять простейшие упражнения на растяжку – часть моего «восстановления». Тренер, всегда сосредоточенный на секундомере, первым заметил его в дверном проёме. Он мгновенно выпрямился, замер, затем, получив от Роберта почти невидимый кивок, бесшумно, как тень, удалился.

Роберт остался смотреть на меня. Я застыла в нелепой и уязвимой позе, чувствуя, как жгучий стыд и страх заставляют кровь приливать к лицу. Я ждала насмешки. Колкости. Ещё одного холодного напоминания о моём месте. О том, что даже эта боль – его дар, его урок.

– Как твоя спина? – спросил он нейтрально, без выражения.

Вопрос был настолько простым и неожиданным, что застал меня врасплох. Я растерялась.

– Лучше, – пробормотала я, опуская взгляд на ковёр.

– Покажи.

Я вздрогнула, инстинктивно отпрянув.

– Роберт, пожалуйста… не надо…

– Я не спрашиваю твоего разрешения, – его голос оставался ровным, но в нём появилась привычная, не терпящая возражений сталь. – Я сказал – покажи. Я должен оценить ущерб.

В его тоне не было той зловещей, животной ярости, что была в подвале. Была усталая, деловая требованность. Хозяина, проверяющего состояние своей собственности после инцидента. Медленно, скованно, чувствуя, как каждое движение отзывается тупой болью, я повернулась к нему спиной. Задрала край спортивного топа, обнажив поясницу и верхнюю часть леггинсов. Я слышала, как он сделал бесшумный шаг ближе. Потом почувствовала прикосновение. Его пальцы, прохладные и удивительно лёгкие, коснулись кожи чуть ниже талии, там, где буйство синяков уже переходило из лилово-багровых оттенков в болезненно-жёлтые и зелёные. Я вздрогнула всем телом, ожидая боли, нажатия на больное место, но он был осторожен. Его прикосновение было почти клиническим.

– Заживает, – констатировал он без эмоций. Его пальцы скользнули по коже, не причиняя боли, просто изучая рельеф повреждений. – Мазала мазью, как я говорил?

– Ирина… помогает, – выдавила я, стиснув зубы.

– Хорошо.

Он отошёл, и я поспешно опустила топ, снова повернувшись к нему лицом, чувствуя себя абсолютно обнажённой, даже будучи одетой.

– Садись. Сможешь?

Я кивнула и, стараясь двигаться плавно, опустилась на край кресла. Он сел напротив, в своё кресло у холодного камина. В его руках, я только сейчас заметила, была небольшая коробочка из тёмно-синего бархата. Он открыл её, не сводя с меня глаз.

Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежало кольцо. Оно было не просто большим. Оно было огромным. Холодный, идеально огранённый бриллиант, размером с мою ногтевую фалангу, окружённый россыпью более мелких, но не менее сверкающих камней. Оно ловило свет из окна и бросало на стены ядовитые, радужные блики. Оно было красивым так, как может быть красивым ледяной осколок – ослепительно и смертельно.

– Завтра ты наденешь это, – заявил он и протянул коробку мне.

Я не протянула руку. Просто смотрела на это сверкающее чудовище.

– Это не помолвочное. Это твоё обручальное кольцо, – пояснил он, как будто это что-то меняло. Не дожидаясь, он сам взял кольцо, затем – мою левую руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Хватка была твёрдой, уверенной, но не причиняла боли – сейчас. Он надел кольцо на безымянный палец. Металл был холодным, как лёд, а камень – невероятно тяжёлым. Оно сидело идеально. – По размеру подошло. Я знал.

– Ты всё предусмотрел, – сказала я плоским, безжизненным голосом, глядя на то, как это бездушное великолепие сверкает на моей руке.

– Я предусматриваю всё, что имеет значение, – поправил он. – И это кольцо – не просто украшение. Это знак. Для всех, кто будет когда-либо смотреть на тебя. Яркий, недвусмысленный знак. Знак того, что ты находишься под моей защитой. И, что важнее, под моей абсолютной властью. Ни один мужчина не посмотрит на тебя без моего молчаливого позволения. Никто не посмеет даже случайно коснуться. Они будут видеть сначала его, – он кивнул на кольцо, – а потом уже тебя.

В его словах снова зазвучала привычная, негнущаяся сталь. Но в них, к моему изумлению, прозвучала и другая нота. Не просто чувство собственности. Охрана. Пусть уродливая, тоталитарная, но охрана. Как будто я была не только его пленницей, но и… ценным активом, который нужно маркировать и оберегать от посягательств извне.

– Я ненавижу это кольцо, – прошептала я, поворачивая руку, наблюдая, как свет играет в гранях. – Оно похоже на кандалы.

– Со временем привыкнешь. Как и ко всему остальному в этой новой жизни, – он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал изучающим. – Ирина докладывает, что ты почти не ешь. Это прекратится.

– Я не могу. Не хочу. Меня тошнит от одной мысли.

– Заставишь себя. Ты не ребёнок, чтобы капризничать. Тебе нужны силы. Завтра будет долгий и трудный день. Ты должна выстоять его с достоинством.

Он протянул руку и дёрнул за шнур колокольчика, висевшего у камина. Почти мгновенно вошла Ирина.

– Принеси чай. Крепкий, с лимоном и мёдом. И тот шварцвальдский торт, что привезли сегодня утром из кондитерской.

Она кивнула и так же бесшумно исчезла. Мы сидели в тягостном молчании. Я вертела тяжёлое, неудобное кольцо на пальце, чувствуя, как его холод проникает в кости.

– Почему я? – спросила я снова, но на этот раз без прежней истерики, с какой-то опустошённой, почти философской покорностью. – Ты мог найти кого угодно. Богатую наследницу. Знаменитую красавицу. Кого-то из своего круга, кто понимает твои правила игры.

Он задумался, его взгляд устремился куда-то в пространство за моим плечом, в прошлое.

– Они все… предсказуемы. Испорчены. Развращены этим миром с пелёнок. Их можно купить, их уже давно купили, продали и перепродали. В них нет… ценности новизны. Ты же… – его глаза медленно нашли мои, и в них, к моему потрясению, вспыхнул какой-то странный, холодный огонь, – ты чистая. Испуганная, дикая, неотёсанная, но чистая. В тебе нет этой врождённой, привычной лжи, этого вечного социального расчёта. Ты ненавидишь меня искренне, всей душой. И ты не умеешь притворяться, не умеешь носить маски. В моём мире такая искренность, даже если это искренняя ненависть, – редчайшая и оттого ценная валюта. Я устал от фальши.

Ирина внесла поднос. Фарфоровый чайник, две тонкие чашки, маленькие серебряные ложки. И кусок торта – тёмный, влажный бисквит с вишнями и взбитыми сливками. Роберт налил чай в одну из чашек и протянул её мне.

– Пей. Согрейся.

Я взяла чашку. Она была горячей. Я сделала маленький глоток. Чай оказался обжигающим, очень сладким и невероятно крепким. Он согревал изнутри, разливаясь по телу тяжёлым, успокаивающим теплом.

– Теперь ешь, – он подвинул ко мне тарелку с тортом.

– Я не голодна…

– Ешь, Эмили. Это не просьба и не предложение. Это часть твоего восстановления. Ты истощена, и завтра ты не должна упасть в обморок от слабости.

Я взяла вилку, отломила крошечный кусочек. Вкус взорвался у меня во рту – горьковатый шоколад, кислинка вишен, сладость сливок. Я не ела ничего настолько… живого, настолько насыщенного с тех самых пор, как переступила порог этого дома. Еда здесь была идеальной, но безликой. А этот торт был почти грубым в своей вкусовой интенсивности. Неожиданно для себя я сделала ещё один глоток чая. Потом ещё. Потом отломила уже больший кусок торта. Роберт молча наблюдал за мной, не притрагиваясь ни к чаю, ни к десерту. Казалось, его удовлетворял сам факт моего подчинения, моего вынужденного принятия его «заботы».

Когда я доела, отставив тарелку, он сказал:

– Завтра церемония состоится здесь, в зимнем саду. Будет только священник, два моих самых проверенных человека в качестве свидетелей и Ирина. Никаких гостей, никаких лишних глаз, никакой прессы. После обряда… мы поужинаем. Только мы вдвоём.

В его голосе, когда он произнёс последнюю фразу, прозвучала странная, чуть смущённая, неуверенная нота. Как будто он делал мне уступку, предлагал что-то, в чём сам не был до конца уверен, как себя вести.

– Я не хочу ужинать, – сказала я автоматически, по привычке.

– Но мы будем, – парировал он, и привычная сталь мгновенно вернулась в его голос. – Это важно. Это… часть ритуала.

Он встал, поправил манжет рубашки.

– Теперь отдыхай. Завтра с утра Ирина поможет тебе одеться и подготовиться.

Он уже сделал пару шагов к двери, когда я, движимая внезапным, необъяснимым импульсом, остановила его:

– А ты… ты тоже будешь носить кольцо?

Он замер, медленно обернулся. Его лицо, как всегда, было маской, но в глазах промелькнуло что-то вроде удивления.

– Да. – Он опустил руку в карман жилетки и достал ещё одну бархатную коробочку, поменьше. Открыл её. Внутри лежало простое, но массивное платиновое кольцо без камней, лишь с выгравированными по внутреннему ободку какими-то символами. – Под стать твоему. Без излишеств, но весомо.

Он надел его на безымянный палец правой руки, посмотрел на него, затем поднял глаза на меня. И в этот миг я увидела нечто, что заставило мое сердце на мгновение замереть. В его взгляде мелькнула не тень, а целая вспышка чего-то очень сложного. Решимости? Обречённости? Той самой усталости, о которой он говорил? Это был не взгляд победителя. Это был взгляд человека, заключающего сделку, последствия которой ему до конца не ясны.

– До завтра, Эмили.

Церемония была коротким, сюрреалистичным кошмаром наяву. Платье, красивое и бездушное, давило на плечи, его высокий воротник казался удавкой. Зимний сад был полон жизни, которой не было в основных комнатах: шум воды в маленьком фонтанчике, запах влажной земли, орхидеи причудливых форм и расцветок. Всё это казалось насмешкой, слишком яркой, слишком живой декорацией к моим личным похоронам.

Священник, которого привезли, был старым, с дрожащими, покрытыми пигментными пятнами руками и потухшим, невидящим взглядом. Он торопливо, почти невнятно пробормотал положенные слова, будто спешил поскорее закончить и получить оплату. Его голос сливался с журчанием воды.

Я стояла, уставившись в каменную плитку пола, чувствуя невыносимую тяжесть кольца на пальце. Когда священник, кашлянув, спросил: «Согласна ли ты, Эмили, взять этого человека в мужья…», мои веки сами поднялись. Мой взгляд встретился со взглядом Роберта. Он смотрел на меня не с триумфом, не с высокомерием. Его взгляд был сосредоточенным, почти болезненно интенсивным. Как будто и для него эти минуты были тяжким испытанием. Как будто он ждал, что я сорвусь, закричу, упаду, сделаю что-то, что разрушит этот хрупкий, жестокий спектакль.

«Согласна ли ты?»

Слово «да» вырвалось из моих губ. Оно прозвучало хрипло, чуждо, тихо, но его было достаточно. Я не соглашалась. Я капитулировала. Но для церемонии этого хватило.

Он надел мне второе кольцо – простое обручальное – поверх того ослепительного бриллиантового монстра. Двойные оковы. Когда священник объявил нас мужем и женой, Роберт наклонился. Его губы коснулись моих. Поцелуй был быстрым, сухим, абсолютно формальным, лишённым какого-либо чувства. Но в тот самый миг, когда наши губы соприкоснулись, его рука сжала мою. И это было не сдавливающие, не больно. Это было… крепко. Твёрдо. Как будто он не просто держал мою руку, а держался за меня. Как за якорь.

Всё закончилось меньше чем за двадцать минут. Свидетели – Глеб и ещё один суровый мужчина – молча кивнули и удалились. Священник, получив из рук Ирины толстый конверт, быстро и неловко скрылся. Мы остались одни среди этой буйной, не замечающей нас растительности.

– Пойдём, – сказал Роберт. Его голос был непривычно тихим, без обычной повелительной интонации. – Ужин ждёт.

Он повёл меня не в главную столовую, которую я видела лишь мельком, а в небольшую, уютную комнату, о существовании которой даже не подозревала. Комнату с низким потолком, тёплым деревянным полом и настоящим, живым камином, в котором весело потрескивали поленья. Стол на двоих был накрыт прямо у огня. Простая скатерть, пара толстых свечей, скромный букет полевых цветов в глиняном кувшине. Еда выглядела домашней: запечённая курица с травами, овощи на гриле, тёплый хлеб.

Он придержал для меня стул. Жест был светским, автоматическим, но в контексте всего, что произошло между нами, он казался сюрреалистичным, почти пугающим в своей обыденности. Мы сели. Он налил мне вина из графина.

– Выпей. Оно согреет и немного… снимет напряжение.

Я послушно поднесла бокал к губам. Вино было тёплым, пряным, с лёгкой сладостью. Оно действительно разлилось приятным теплом.

– Я знаю, что сегодня было тяжело для тебя, – начал он, вращая свой бокал, глядя на играющие в вине блики огня. – Я не жду благодарности или радости. Я иллюзий не строю. Но это свершилось. Юридически, социально, перед лицом… чего-то высшего. И теперь мы – вместе. Связаны.

– Как тюремщик и заключённая, – вырвалось у меня, горько и резко.

Он поморщился, будто от внезапной физической боли.

– Не только. Хотя я понимаю, почему ты так думаешь. – Он отложил вилку, сложил руки на столе. – Эмили, я… я не знаю, как быть другим. Мой мир, тот, который я сам для себя построил и в котором выжил, – это мир чистой силы и тотального контроля. Так я дышу. Так я правлю. Я не умею… ухаживать. Просить. Уговаривать. Я привык брать то, что хочу. И я захотел тебя. Просто и без обиняков.

Это признание, грубое, прямое и беспощадное к нему самому, повисло в воздухе между нами, густея от тишины и треска поленьев.

– И ты испортил всё, – прошептала я. – Ты превратил это в насилие. В грязную сделку. В похищение.

– Да, – согласился он без тени колебаний. – Я испортил самое начало. И я не могу это отменить, как не могу отменить закон всемирного тяготения. Я действовал в рамках тех инструментов, что у меня есть. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью, – я могу попытаться сделать так, чтобы то, что будет после, не было лишь продолжением этого начала.

– После чего? После того как ты публично выпорол меня, как непослушную рабыню? – мои слова были отравлены всей накопленной болью и унижением.

Он вздрогнул, и я ясно увидела, как что-то тёмное и болезненное – стыд? – мелькнуло в глубине его глаз. Быстро, мгновенно, но он не успел это скрыть.

– Это была необходимость, – сказал он сдавленно. – Жесткая, неприятная, но необходимость. Чтобы ты на физическом, животном уровне поняла правила. Чтобы ты выжила в моём мире, не совершая в будущем гораздо более фатальных ошибок. Следующая твоя попытка бежать могла бы закончиться для тебя не болью, а смертью. И не от моей руки. От рук тех, кто считает меня врагом. Ты – моя слабость, которую они с радостью используют. – Он произнёс это с такой леденящей, бесстрастной уверенностью, что по моей спине пробежал холодок страха, куда более глубокого, чем страх перед ним. – Я предпочту видеть тебя живой, покорной и даже ненавидящей меня, чем мёртвой и на секунду почувствовавшей свободу.

Он помолчал, давая мне осознать смысл его слов. Потом, медленно, как будто преодолевая сопротивление, протянул руку через стол. Не чтобы схватить, не чтобы принудить. Ладонь была открытой вверх. Уязвимой.

– Я не прошу прощения. Это было бы лицемерием. Я не прошу забыть. Это невозможно. Но… дай мне шанс. Дай шанс показать тебе, что быть моей женой – это не только цепи, клетка и боль. Что может быть… что-то ещё.

Я смотрела на его руку. Сильную, с длинными, ухоженными пальцами, на которых теперь сверкало простое платиновое кольцо. На руку, которая могла держать ремень с такой сокрушительной силой. Которая сейчас лежала безоружной, предлагая не пакт, а… перемирие. Это был жест. Первый за всё время жертвенный, рискованный жест с его стороны. Жест, в котором была крошечная, тщательно скрываемая, но уязвимость.

Я не положила свою руку в его. Мои пальцы сжались в кулак на коленях под столом. Но я и не отдернулась, не проигнорировала его полностью. Я просто смотрела на эту протянутую ладонь, чувствуя, как в душе что-то клокочет и сопротивляется.

– Почему я должна верить хоть одному твоему слову сейчас? – спросила я тихо.

– Потому что у меня больше нет причин лгать тебе, – ответил он так же тихо. – Ты уже моя. По всем законам – и человеческим, и, как сегодня выяснилось, божьим. Тебе некуда деться, и я это знаю. Я мог бы просто запереть тебя и приходить, когда захочется. Но я этого не делаю. Я здесь. И я говорю. Возможно, это единственное доказательство искренности, на которое я способен.

Он убрал руку, когда стало ясно, что я не приму её. Ужин продолжался почти в тишине. Он не пытался больше что-то говорить, убеждать. Он просто ел, изредка бросая на меня взгляды – не оценивающие, а скорее… наблюдающие. И я, к собственному изумлению, медленно, но съела почти всё, что было на тарелке. Может, от нервного истощения. А может, потому что в его грубых, неуклюжих, но откровенных словах была какая-то страшная, исковерканная правда. Правда о нём. О его мире. И о той ловушке, в которую мы попали оба.

Когда мы закончили, он встал.

– Я провожу тебя в твои комнаты.

– В мои? – уточнила я, поднимая глаза. – Не в… наши?

– В твои, – повторил он твёрдо, и в его тоне снова зазвучала та самая сталь, но теперь направленная, как ни странно, на защиту моих границ. – Пока. Пока ты сама… не захочешь иного. Или пока я не решу, что время пришло. Но не сегодня. Сегодня ты заслужила покой.

Он снова предложил мне выбор. Пусть иллюзорный. Пусть в рамках тех стен и правил, что он сам и установил. Но это был шаг. Незначительный, но шаг.

Он шёл рядом со мной по длинным, тёмным коридорам. Когда мы подошли к знакомой двери в «синие комнаты», он остановился.

– Спокойной ночи, Эмили.

– Роберт, – остановила я его, сама не зная, что хочу сказать. Спасибо? За что? За ужин? За то, что не изнасиловал меня в первую же брачную ночь? Слова застряли в горле. – Спасибо… за ужин. И за… комнату.

Он кивнул, и в самом уголке его губ, обычно столь строгом, дрогнуло что-то. Что-то, что могло быть принято за начало самой осторожной, самой неуверенной улыбки.

– Доброй ночи, жена.

Дверь закрылась с привычным щелчком. Я осталась одна, в своём подвенечном платье цвета слоновой кости, с двумя холодными кольцами на пальце. И впервые за все те недели, что провела в этом доме, я не чувствовала себя просто пленницей, вещью, разбитой куклой. Я чувствовала себя… сбитой с толку. Ошеломлённой. Он был монстром. Методичным, жестоким, не знающим пощады. Но сегодня, сегодня вечером, я увидела в этой броне не просто трещину. Я увидела человека. Человека, который, возможно, просто не знал иного способа что-либо получить, кроме как сломать и взять. И который, возможно, начинал смутно, с огромным трудом понимать, что сломанная вещь теряет часть своей ценности. Что обладать можно по-разному.

Была ли это ложь? Новая, более изощрённая форма контроля, тонкая игра на моих надеждах? Я не знала. Не могла знать. Но те вспышки стыда в его глазах, тот неуклюжий, отозванный жест с протянутой рукой, этот простой ужин у огня – всё это были семена. Крошечные, хрупкие семена, брошенные в мёрзлую, отравленную ненавистью почву моего отчаяния. И я, к своему глубочайшему ужасу и смятению, чувствовала, как какой-то предательский, крошечный росток не любви, нет, ещё нет, но живого интереса начинает пробиваться сквозь толщу льда. Интереса к человеку, скрывающемуся за маской бездушного палача. К тому, что могло таиться под непроницаемой сталью его воли. И этот интерес пугал меня почти так же сильно, как когда-то пугал он сам.

Глава 5: Доведение до грани

Прошла неделя с того странного, двусмысленного вечера после свадьбы. Семь дней, в течение которых реальность медленно, но неотвратимо перестраивалась под новые правила. «Синие комнаты» все еще были моей резиденцией, но их статус незаметно изменился. Самым значимым знаком стала дверь: она больше не запиралась на ключ в течение дня. Я обнаружила это утром, случайно нажав на ручку – и она поддалась. Сердце на мгновение ёкнуло дикой, безумной надеждой, но тут же в дверном проёме возникла фигура Ирины. Она просто стояла и смотрела, давая понять: ты можешь выйти, но не одна. Это не было свободой. Это было пространство для прогулки под конвоем, чуть большее, чем прежняя клетка. Но разница ощущалась физически – воздух казался менее спёртым, когда знаешь, что можешь его покинуть, даже если всего на несколько шагов. Я могла, сопровождаемая Ириной, спуститься в библиотеку, пройтись по пустынным коридорам первого этажа, посидеть в зимнем саду, где состоялась та кошмарная церемония. Цветы там цвели, не зная о моей трагедии.

Роберт появлялся каждый вечер. Точно, как по расписанию, около восьми. Иногда он просто входил, кивал, садился в своё кресло и погружался в чтение документов, пока я сидела напротив с книгой по истории искусств, чувствуя его присутствие как тихий гул высоковольтной линии. Иногда он задавал вопросы: что узнала сегодня, что сказала мадам Орсини об английском чайном этикете, каковы были мои результаты в бассейне. Его тон был деловым, безразличным. Иногда мы ужинали вдвоём в той же маленькой комнате с камином – он стал нашим негласным местом. Разговоры за столом были редкими и краткими. Он был сдержан, отстранён, но его присутствие больше не вызывало приступа чистого, животного ужаса. Оно стало… фоновым шумом моей новой жизни. Как хроническая болезнь, с которой учишься существовать. Тень, которая всегда рядом, но к которой уже не вздрагиваешь при каждом её движении.

Физические следы его наказания почти исчезли. На коже остались лишь бледные, желтоватые тени, которые скоро растворятся. Но память о боли, о том унижении, горела ярче любого синяка. Мои занятия с тренером стали интенсивнее, почти жестокими. «Вы должны быть сильной, миссис Варгас, – говорил он, заставляя делать очередной подход. – Физическая слабость порождает слабость духа». И странно, нелепо было слышать это новое имя – миссис Варгас. Оно звучало как чужое пальто, надетое на меня силой, слишком широкое и не по сезону.

Однажды вечером, после особенно тихого ужина, Роберт не ушёл сразу, как обычно. Он остался стоять у камина, где уже догорали поленья, с бокалом коньяка в руке. Я собиралась подняться к себе, но его молчаливая поза – прямая спина, задумчивый взгляд, устремлённый в тлеющие угли – заставила меня замереть. Я сидела в кресле, пытаясь сосредоточиться на узоре ковра, но кожей чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым, пристальным, полным невысказанных мыслей.

– Ты хорошо выглядишь, – произнёс он неожиданно, не поворачиваясь. Его голос был низким, чуть хрипловатым от крепкого алкоголя и вечерней усталости. – Заметно лучше, чем неделю назад. Цвет вернулся в щёки. Глаза не такие пустые.