Варгас: Долг и собственность

Мой первый инстинкт, дикий, животный – бежать. Я рванулась к этой стеклянной стене, к балконной двери, отчаянно нащупывая ручку, задвижку, щель.

– Заблокирована, мисс, – раздался за моей спиной тот же бесстрастный голос. Я обернулась. Он стоял на пороге, не входя внутрь. – И окна тоже. Всё остекление – бронированное ламинированное стекло, с электронным замком и сигнализацией. Давление более трёх килограммов на квадратный сантиметр – и сработает не только сирена в доме, но и сигнал в службе безопасности. Не пытайтесь. Это бесполезно и… нежелательно для вас.

Его голос был ровным, как будто он объяснял правила пользования бытовым прибором.

– Где… где я? – прошептала я, всё ещё держась ладонями за холодное, непробиваемое стекло.

– В доме мистера Варгаса. В ваших личных апартаментах.

– Это тюрьма, – выдавила я из себя, и это прозвучало как обвинение, но такое же бессильное, как стук кулака по этому стеклу.

Мужчина, не меняясь в лице, лишь слегка пожал одним плечом, не споря.

– У вас есть всё необходимое. Гардеробная полностью укомплектована одеждой, обувью, аксессуарами, всё – по вашим меркам, снятым с ваших вещей и медицинской карты. Ванная комната. Если что-то конкретное понадобится – нажмите кнопку вызова у изголовья кровати. Вам принесут. Ужин будет доставлен сюда позже.

– Я не хочу ужинать, – сказала я, отворачиваясь от окна. – Я хочу домой. Я хочу поговорить с отцом.

На это он не ответил вовсе. Просто слегка кивнул, вышел и закрыл дверь. Я услышала, как щёлкнул замок. Не громко. Но этот звук прозвучал в тишине комнат громче любого хлопка. Я была одна. В роскошной, стерильной, идеальной клетке.

Первым, диким порывом было сломать что-нибудь. Опрокинуть этот абстрактную металлическую скульптуру на столе, разбить вазу из молочного стекла, сорвать с вешалок эти чужеродные, безупречно развешенные платья и разорвать их в клочья. Но даже эта ярость была бессильной. Всё здесь было настолько прочным, тяжёлым, что само подавляло любую агрессию. Да и силы, физические и душевные, уже покинули меня, вытекли вместе со слезами, которые я пыталась сдержать в машине. Я медленно, как в замедленной съёмке, сползла по холодной, шёлковой стене на ещё более холодный пол, покрытый коротким серым ковром, обхватила колени руками, прижала к ним лоб и зарыдала. Уже не сдерживаясь. Громко, безнадёжно, разрываясь от рыданий, от которых болела вся грудная клетка и сводило челюсть. Здесь, в этой гулкой, бездушной пустоте, можно было не сдерживаться. Здесь не было никого, кто мог бы услышать. Или тем, кто мог услышать, было абсолютно всё равно.

Не знаю, сколько времени прошло. Слёзы иссякли, оставив после себя пустоту, сухость в глазах и тяжесть во всём теле. Снаружи окончательно стемнело, и сад за стеклом погрузился в кромешную тьму, лишь кое-где подсвеченную точечными светильниками, похожими на парящие в воздухе светлячки. В комнатах же автоматически, как по волшебству, зажглись светильники: скрытые за карнизами, встроенные в мебель. Они создавали приглушённое, многоуровневое освещение, которое должно было быть уютным, но здесь казалось лишь ещё одной частью системы, ещё одним доказательством тотального контроля. Даже темнота не принадлежала мне.

Дверь снова открылась. Бесшумно. Вошла незнакомая женщина. Немолодая, лет пятидесяти, с собранными в тугой серый пучок волосами и строгим лицом. На ней было простое, но безупречно сшитое платье-футляр чёрного цвета и лёгкий шёлковый передник. Она несла поднос из тёмного дерева, на котором были расставлены серебряные крышки, хрустальный графин с водой и одна роза в тонкой вазочке. Она двигалась бесшумно, как тень.

– Ужин, мисс Эмили, – сказала она, ставя поднос на низкий стол в гостиной. Её тон был вежливым, но отстранённым, абсолютно профессиональным, как у старшей медсестры в элитной частной клинике. В нём не было ни капли тепла или сочувствия. – Мистер Варгас просил передать, что вы должны поесть.

– Я не буду, – пробормотала я, не поднимая головы с колен. Мой голос звучал сипло и чуждо.

Она не ушла. Стояла и ждала. Через несколько секунд тишины она снова заговорила, чуть более чётко: – Мистер Варгас будет недоволен, если вы откажетесь от еды. Он придаёт большое значение дисциплине и распорядку. Для вашего же благополучия рекомендую не пренебрегать его указаниями с первого же дня.

В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. Страшно было не его возможное недовольство, а то, что эта женщина, похожая на бухгалтера от ада, так спокойно об этом говорила, как о погоде. Она явно знала, что стоит за словами «будет недоволен».

– Оставьте, – повторила я слабее.

– Я вернусь за подносом через час, – сказала она, как будто не услышав моего отказа. – Пожалуйста, также примите душ и переоденьтесь. Одежда, в которой вы прибыли… не соответствует стандартам дома и будет утилизирована.

И она вышла. Снова щелчок замка.

Я осталась сидеть ещё несколько минут, глядя на поднос, как на яд. Но в конце концов желудок, привыкший к скудной пище и режиму, дал о себе знать слабым спазмом. И ещё… где-то в глубине зашевелилась крошечная, рациональная мысль. Силы. Мне нужны были силы. Чтобы что? Бежать отсюда, где окна бронированные и с сигнализацией? Сопротивляться человеку, который купил меня, как вещь, и чьи приказы выполняют без тени сомнения? Я ещё не знала. Но инстинкт выживания, глупый и упрямый, заставил меня подняться и подойти к столу.

Я сняла серебряные крышки. Под ними была еда, которая выглядела как произведение искусства: прозрачный бульон с плавающими в нём тонкими ломтиками чего-то зелёного, небольшая порция запечённой белой рыбы под соусом, два вида хрустящих овощей, миниатюрный десерт в виде шоколадной полусферы. Всё пахло изысканно, но аппетита не было. Я заставила себя съесть несколько ложек супа и кусочек рыбы. Еда была идеальной, пресной и чужой. Я запила её водой. Она была идеально чистой, холодной и тоже безвкусной.

Потом, повинуясь тому же странному автоматизму, я пошла осматривать свои «владения». Гардеробная была размером с мою прежнюю комнату и, возможно, всю квартиру. Стеллажи, штанги, полки, вращающиеся стенды – всё было заполнено. Платья, блузы, брюки, юбки, джинсы (дорогие, дизайнерские, с идеальными потертостями), пиджаки. Обувь на всех мыслимых каблуках и без. Сумки. Ремни. Шарфы. Нижнее бельё из шёлка и кружева, упакованное в шёлковую же бумагу. Всё. Все бирки были аккуратно срезаны, но качество ткани, безупречный, сложный крой, вес аксессуаров кричали о баснословной, немыслимой цене. И всё… всё было моего размера. Точь-в-точь. Даже чашечки бюстгальтеров, даже длина рукава. Он подготовился. Заблаговременно. Тщательно. Как к приобретению дорогого животного, для которого заранее обустраивают вольер и закупают корм. От этой мысли стало физически плохо, в глазах потемнело, и я схватилась за стеллаж, чтобы не упасть.

Я взяла с полки самую простую, самую скромную вещь, что нашла – длинную ночнушку из мягкого, немнущегося хлопка, без единого украшения, почти монашескую. Пошла в ванную.

Ванная комната была ещё одним шоком. Цельное помещение из молочно-белого мрамора, в центре – огромная, утопленная в пол прямоугольная ванна, рядом – душевая зона со стеклянной перегородкой и тремя дождевыми панелями. Два умывальника. Туалетный столик, на котором в идеальном порядке стояли флаконы, баночки, склянки с непонятными надписями. Всё новое, никем не тронутое. Всё для меня.

Я заперла дверь ванной (хоть какая-то иллюзия уединения) и включила душ, как можно горячее. Пар быстро заполнил пространство. Я стояла под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя этот день, этот ужас, это ощущение грязи от его прикосновений, от взглядов, от самой этой ситуации. Горячая вода немного сняла физическую дрожь, но страх, тяжёлый и чёрный, как смола, остался внутри, прилип к рёбрам. Я посмотрела на своё отражение в запотевшем, огромном зеркале. Бледное лицо с огромными, пустыми глазами, красными от слёз веками. Синяки под глазами. Чужая девушка. Разбитая кукла в чужом, слишком роскошном зеркале.

Когда я вышла, завернувшись в банный халат из того же невесомого хлопка, в спальне уже был не он. А Он. Роберт.

Он вошёл бесшумно. Я не слышала щелчка замка. Он снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы белоснежной, идеально отглаженной рубашки, закатал рукава до локтей, обнажив сильные, жилистые предплечья с дорогими, но не кричащими часами на левой руке. Он стоял у той самой стеклянной стены, спиной ко мне, с бокалом тёмно-рубинового вина в руке, неподвижный, как статуя, глядя в чёрную бездну сада. Казалось, он не просто заполнил собой комнату – он изменил её атмосферу, вытеснил из неё и без того разреженный воздух, наполнил пространство напряжённой, опасной энергией. Даже его спина, прямая и негибкая, излучала абсолютный контроль.

Я замерла на пороге ванной, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе.

Он не обернулся. Не пошевелился.

– Ты поела?

Его голос в гробовой тишине комнаты прозвучал громко, как выстрел, заставив меня вздрогнуть всем телом.

– Немного, – прошептала я, едва шевеля губами.

– Мало, – констатировал он, всё ещё не поворачиваясь. – Это неприемлемо. Завтра будешь есть всё, что тебе подадут. И в положенное время. Тебе нужны силы. Ты истощена.

– Для чего? – сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло и дерзко. – Для чего мне силы в тюрьме?

Наконец, он повернулся. Медленно, как хищник, которому некуда спешить. Его взгляд, тот самый, ледяной и всевидящий, медленно, с невыносимой обстоятельностью прошёлся по мне: от мокрых, тёмных волос, спадающих на плечи, по лицу, шее, дальше, по контуру тела под тонким халатом, до босых ног на холодном полу. В его глазах не было ни восхищения, ни вожделения, ни даже простого мужского интереса. Была лишь холодная, безжалостная оценка. Как оценивают только что прибывшую на склад партию товара, проверяя, нет ли повреждений, соответствует ли она спецификациям.

– Для жизни здесь, Эмили. Для всего, что ждёт тебя впереди. Ты не в тюрьме. Ты в своём новом доме. И у тебя будет определённый… ритм жизни.

Он сделал небольшой глоток вина, поставил бокал на стеклянную консоль у стены и подошёл ближе. Его движения были плавными, экономичными, в каждом мускуле чувствовалась сила, привыкшая повелевать. Я отступила, пока спиной не упёрлась в косяк двери ванной. Дальше отступать было некуда. Позади была только кафельная стена.

– Послушай меня внимательно, Эмили, – он остановился в полушаге, его близость была невыносимой, физически давящей. От него пахло тем же одеколоном, дорогим вином и чем-то ещё – холодной сталью, абсолютной властью. – Я понимаю твой шок. Твой испуг. Ты вырвана из привычной среды. Это нормально. Но период непонимания, отрицания – он закончен. Сейчас. В эту минуту. Ты здесь. Это непреложный факт. И чем быстрее ты его примешь, чем быстрее перестанешь брыкаться и рыдать, тем легче и… безболезненнее тебе будет.

– Вы похитили меня! – выдохнула я, и в голосе снова зазвучала та самая бессильная ярость, от которой сжимались кулаки под халатом. – Вы купили, как вещь на рынке! За долги моего отца!

– Я урегулировал финансовые обязательства и предложил брак в качестве цивилизованного решения, – поправил он холодно, без единой эмоции. – Социально приемлемое, легитимное. Твой отец дал своё добровольное согласие, о чём есть соответствующая расписка, заверенная нотариусом из моей компании. С юридической, да и с любой другой точки зрения, всё чисто и прозрачно. Ты – невеста, спасающая семью от разорения. Романтично, не правда ли?

– С моей точки зрения – это кошмар! Насилие!

– Твоя точка зрения сейчас ничего не решает, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь, острая и не допускающая возражений. – Решает моя. И моя точка зрения такова: ты теперь моя ответственность. Моя собственность. И я намерен обращаться с тобой соответственно. – Он поднял руку, и я инстинктивно вжалась в стену, зажмурилась, ожидая удара, пощёчины, боли. Но удар не последовал. Он лишь провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, от виска до подбородка. Его кожа была прохладной, сухой, прикосновение – обезличенным, как прикосновение врача. – Я не собираюсь мучить тебя, Эмили, без необходимости. Я не садист. Но я требую и буду требовать беспрекословного подчинения. Это основа нашего… сосуществования. Итак, правила. Первое и главное: не пытаться сбежать. Это не только бесполезно, но и будет строго, очень строго наказано. Причём наказание коснётся не только тебя. Второе: выполнять мои распоряжения и распорядок, который для тебя установлен. Без обсуждений. Третье: учиться. Учиться всему. От манер за столом до понимания того, как устроен мой мир. Ты должна стать частью этого мира. Моей достойной женой. Моим отражением.

Он говорил ровным, дикторским тоном, как будто зачитывал устав или договор о предоставлении услуг.

– А если я откажусь? – прошептала я, заставив себя открыть глаза и глянуть ему прямо в глаза, в эти бездонные серые глубины, пытаясь найти там хоть искру человечности, сострадания, понимания. Хоть что-то.

В уголках его губ, таких тонких и выразительных в своей строгости, дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Но в глазах не было ни тени веселья.

– Тогда будет больно, – сказал он просто. – Сначала – тебе. Физически. Потом, если не поймёшь с первого раза – твоему отцу. Я не люблю повторяться, и я не люблю, когда мои вещи портятся от глупости. У меня нет ни желания, ни времени применять грубую силу по каждому поводу, Эмили. Я предпочитаю добровольное подчинение. Но добровольность… – он сделал микроскопическую паузу, – её можно воспитать. Привить. Как рефлекс.

Его рука, всё ещё находившаяся у моего лица, скользнула с щеки на шею. Его большой палец упирался в шейную впадину, нащупывая бешено колотящийся, как у пойманной птицы, пульс.

– Я не твой враг, – прошептал он, и его голос вдруг стал низким, почти интимным, отчего стало ещё страшнее. – Я – твоя единственная реальность теперь. Твой воздух. Твоя пища. Твоя безопасность. Твой закон. Прими это. Сейчас. Пока не стало поздно.

Он наклонился, и я снова зажмурилась, ожидая поцелуя, укуса, не знала чего. Но он лишь коснулся губами моего виска, коротко, сухо, без тени ласки. Это был скорее знак, печать, метка.

– Спи. Старайся. Завтра начнём. Завтра я начну показывать тебе твой новый мир. И советую набраться сил.

Он отпустил мою шею, повернулся и вышел из спальни так же бесшумно, как и появился. Я услышала, как щёлкнул замок не в самой спальне, но в гостиной, ведущей в коридор. Я была заперта не в комнате, а в клетке. Клетка была просторной, но от этого не переставала быть клеткой.

Ноги наконец подкосились, и я снова, уже во второй раз за этот бесконечный вечер, съехала на холодный пол, обхватив себя руками, стараясь сдержать новую волну рыданий. Его слова висели в воздухе, отравляя его: «твоя единственная реальность», «прими это», «будет больно». В них не было истерики, не было крика. Была лишь спокойная, ледяная уверенность в своей правоте и своей силе. Он был абсолютно уверен, что сломает меня, переделает, превратит в то, что ему нужно. И глядя на эти непробиваемые стены, на заблокированные окна, чувствуя на шее след его пальцев, а в ушах – эхо его голоса, я с ужасом, постепенно, как холодная вода, заполняющая лёгкие, начала понимать, что он, возможно, прав. Что сопротивление может быть не просто бесполезным, но и смертельно опасным. И не только для меня.

Ночь была долгой, беспокойной и почти без сна. Я забралась в центр огромной, холодной кровати с белоснежным, пахнущим чужим кондиционером бельём, уткнувшись лицом в подушки, которые были слишком мягкими, слишком идеальными. Сны приходили обрывками, жуткими и бессвязными: лицо отца, но не заплаканное, а спокойное, даже довольное, когда он подписывал какую-то бумагу; ледяные глаза Роберта, увеличивающиеся до размеров окон, смотрящие на меня отовсюду; и я, бегущая по бесконечному тёмному коридору этого дома, где все двери были заперты, а стены постепенно сдвигались, чтобы раздавить…

Я проснулась от звука. Не громкого. Щелчка. Затем тихих шагов. В комнату с новым подносом вошла та же женщина – экономка. Позже, через несколько дней, я узнала, что её зовут Ирина Петровна, и она ведает всем хозяйством в доме. Она была таким же бездушным элементом системы, как и эти стены.

– Доброе утро, мисс Эмили, – произнесла она тем же бесстрастным тоном. – Мистер Варгас ожидает вас в своём кабинете ровно через час. Вам следует одеться и позавтракать.

Она поставила поднос на стол у кровати – на нём был завтрак: омлет, тосты, фрукты, кофе. Потом, не спрашивая моего мнения, подошла к гардеробной и вернулась с подобранным комплектом одежды. Она разложила его на кровати рядом со мной: строгое, но элегантное платье-футляр светло-бежевого, почти песочного цвета, колготки тончайшей вязки, туфли-лодочки на низком, устойчивом каблуке. Всё лежало, ожидая меня, как униформа. Выбора не предлагалось. Вопросов не задавалось.

Я покорилась. Молча. Что ещё оставалось? Я съела немного завтрака (еда снова не лезла в горло), приняла душ и надела то, что для меня приготовили. Одежда сидела идеально, как влитая, подчёркивая линии тела, которые я сама в себе никогда не замечала. Он даже это просчитал. Знал мой размер, мой рост, мои пропорции лучше, чем я сама. От этой мысли по коже пробежали мурашки.

Ровно через час, минута в минуту, в дверь постучали, и на пороге появился тот же молчаливый мужчина, что вчера. Он проводил меня вниз, по тому же маршруту, через гулкий холл, в другую часть дома.

Кабинет Роберта находился на первом этаже, в противоположном от парадного входа крыле. Это была комната, ещё более пугающая, чем всё, что я видела до этого. Огромное, почти пустое пространство. В центре – массивный стол, похожий на монолит из чёрного дуба. За ним – кожаное кресло. Перед столом – два таких же кресла для посетителей. Одна стена была полностью занята экраном, сейчас тёмным. Другая – панелью из чёрного стекла, за которым, я подозревала, скрывалась сложная электроника. На стенах висело несколько крупноформатных картин Они не украшали комнату, а скорее усиливали ощущение напряжённой, сконцентрированной силы.

Роберт сидел за столом, погружённый в чтение документа на планшете. На нём был безупречный тёмно-серый костюм, галстук. Он выглядел свежим, отдохнувшим, собранным, как швейцарские часы. Полным неисчерпаемой энергии и воли. Я же, в своём новом платье, чувствовала себя куклой, разбитой изнутри, натянутой на каркас чужих ожиданий.

Он не поднял на меня взгляд сразу. Дав мне время постоять у двери, почувствовать себя лишней, мелкой, незначительной в этом царстве холодной власти. Дав осознать всю пропасть между нами. Наконец, он отложил планшет, откинулся в кресле и устремил на меня свой всевидящий взгляд.

– Подойди.

Я сделала несколько неуверенных шагов по скользкому полу.

– Ближе. К самому столу.

Я подчинилась, остановившись в двух метрах от него.

– Садись.

Я опустилась на краешек одного из кресел. Оно было жёстким, неудобным, заставляющим держать спину прямо.

– Сегодня, Эмили, мы обсудим два ключевых вопроса, – начал он тем же деловым, лишённым эмоций тоном, каким обсуждают смету или логистику. – Первый – юридическое оформление. Наши отношения должны быть легализованы. Через три дня, в пятницу, здесь, в доме, состоится приватная церемония бракосочетания. Будет присутствовать только необходимый минимум: священник (у меня есть доверенное лицо), два свидетеля из числа моих сотрудников, нотариус для оформления брачного контракта. Никаких гостей, родственников, торжеств, прессы. Ты будешь выглядеть подобающе – платье уже готово. Ты произнесёшь положенные слова. Кивнешь в нужный момент. Всё остальное, включая документы, я беру на себя. Твой отец дал письменное согласие и доверенность. Его присутствие не потребуется.

Я молчала, переваривая этот холодный, безрадостный приговор. Через три дня. Жена. На бумаге и в глазах закона. Брачный контракт. Меня охватила новая волна паники, но я сжала руки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя.

– Второй вопрос, более объёмный – твоя адаптация и интеграция. Ты абсолютно невежественна в том, что касается моего мира, моих правил, моих ожиданий. Это дыра, которую необходимо срочно ликвидировать. Для тебя составлен подробный распорядок дня, рассчитанный на ближайшие несколько месяцев. – Он взял со стола ещё один планшет, провёл по экрану, но не стал показывать его мне. – Утренний блок, с девяти до часа: занятия с преподавателями. Этикет (европейский, в первую очередь), основы истории искусств и антиквариата (чтобы ты могла отличить Матисса от Модильяни и не позорила меня на аукционах), базовый курс финансов и корпоративной структуры моих активов (для общего понимания). После ланча – физическая активность. Плавание в крытом бассейне, занятия с персональным тренером на пилатесе и легких силовых нагрузках. Ты слишком худая, мышечный тонус слабый, осанка ужасная. Это нужно исправить. Около семи – ужин. Затем – время для самостоятельных занятий или, если я буду свободен и сочту нужным, время со мной. В десять – отбой.

Он говорил быстро, чётко, как диктует перечень предметов для дрессировки дорогой породистой собаки перед выставкой. Ни одного слова о моих желаниях, о моих прежних планах, об учёбе, о работе.

– Я… я не хочу… – попыталась я вставить, мой голос прозвучал тихо и жалко. – У меня есть своя жизнь… учёба…

– Твоя прежняя жизнь закончилась, – перебил он резко, без повышения голоса, но с такой силой, что я физически отпрянула. – Твои «хочу» или «не хочу», твои прежние планы – это мусор. Пыль. Они меня не интересуют. Ты будешь делать то, что я говорю. Потому что это необходимо. Это не просьба и не предложение. Это приказ. Это не обсуждается. Ирина Петровна будет следить за соблюдением расписания и твоим прогрессом. – Он снова откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – Есть вопросы по распорядку?

Вопросов было море. Они клокотали во мне, требовали выхода. Но все они, как я с ужасом понимала, упирались в один и тот же глухой, бетонный забор: «Почему я? За что?» И я уже знала ответ. Потому что я была активом. Потому что я была молодой, относительно привлекательной и совершенно беззащитной. Потому что он мог. Я покачала головой, глядя в пол.

– Хорошо. Тогда первый, вводный урок, начнётся прямо сейчас. – Он встал, подошёл к огромному окну, которое выходило на внутренний двор-сад, такой же стерильный и идеальный, как и всё здесь. – Мой мир, Эмили, – это не мир твоих студенческих кафе, подработок и дешёвых развлечений. Это мир иерархии. Силы. Денег. Контроля. Ты сейчас находишься на самом его дне. На уровне… грунта. Твоя задача – не выкарабкаться. Её нет. Твоя задача – позволить себя поднять. Под моим руководством. Стать достойным отражением. Не на равный со мной уровень – это невозможно по определению. Но стать приемлемым его дополнением. Ты – моя визитная карточка. Моё публичное лицо в определённых ситуациях. И я не потерплю, чтобы эта карточка была мятая, грязная или вызывала недоумение. Ты должна стать безупречной. Снаружи. А что внутри… – он обернулся, и его взгляд стал пронзительным, как шило, – внутри должно быть послушание. А всё остальное – лишнее. Его я выжгу.

Он помолчал, давая словам впитаться. Потом произнёс следующее, и его голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым:

– Сегодня, после обеда, сюда приедет врач. Мой личный врач. Он сделает тебе инъекцию импланта долговременной контрацепции. Действует три года. Детей в наших планах на обозримое будущее нет. Возможно, никогда не будет. Этот вопрос, как и все остальные, решу я. Когда и если сочту нужным.

Это было последней каплей. Последним рубежом, за которым уже не оставалось ничего святого, ничего своего. Моё тело. Моё будущее. Самая интимная, самая личная возможность – стать матерью. И он распоряжался ею, как распоряжался цветом моей новой одежды. Унижение, ярость, отвращение – всё это смешалось в единый, кипящий коктейль и на миг пересилило леденящий страх.

– Вы не имеете права! – выкрикнула я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал громко и резко в этой звукопоглощающей комнате. Я вскочила с кресла. – Это моё тело! Вы не можете решать за меня такое! Это… это насилие! Это преступление!

В комнате повисла тишина. Густая, давящая, как перед грозой. Роберт не двинулся с места. Он смотрел на меня. Сначала с лёгким удивлением, как смотрят на животное, которое неожиданно заговорило. Потом это удивление сменилось холодной, медленной яростью. Он медленно, очень медленно сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Он не спешил. Он наслаждался моментом, моим бунтом, который был так же беспомощен, как удар мотылька о стекло.

– Повтори, – мягко произнёс он, остановившись в метре от меня.

Я задрожала всем телом, но не отступила. Адреналин давал ложную смелость.

– Вы не имеете права распоряжаться мной… как вещью! Как своей собственностью! Я человек!