Варгас: Долг и собственность

Вероника Вольф

Варгас: Долг и собственность

Из самой тёмной земли вырастают самые ядовитые и самые прекрасные цветы. Нашей любовью стала та ночь, когда он закопал мою старую жизнь. И из этого праха проросло что-то новое. Страшное. Наше.

Вероника Вольф

Глава 1: Цена отца

Мир делился на «до» и «после». И грань между ними была не громом с небес, а тихим, почти учтивым стуком в дверь нашей скромной квартиры в панельной девятиэтажке, затерявшейся на окраине города, где уличные фонари мигали, словно от последних сил, а серость будней въедалась в стены и души.

«До» – это была жизнь в серых тонах, но своих. Ритм, отмерянный дешевыми тарифами на общественный транспорт, запахом несвежего пива в подъезде и вечным полумраком в комнатах, даже в солнечный день. Я, Эмили, разрывалась между учебой на вечернем филфаке, шестью часами на ногах в сети кофейни «Арт» и усталыми попытками склеить воедино осколки нашего с отцом существования. Деньги утекали сквозь пальцы, как песок, а папины «большие дела» пахли водкой, бесплодными надеждами и смутными бормотаниями о светлом будущем, которое вечно откладывалось на завтра. Это «завтра», казалось, никогда не наступит, и я уже почти смирилась с бесконечным «сегодня», полным счетов, пересчитанных до копейки, и тихого отцовского страха, витавшего в воздухе гуще табачного дыма.

«После» началось в тот непримечательный осенний вечер, когда за дверью стоял Он. Небо за окном было свинцовым, обещая первый мокрый снег. Я мыла посуду, наблюдая, как мыльные пузыри рождались и лопались на тарелках с остатками дешевой пасты – нашего стандартного ужина. Вода была едва теплой, экономя копейки на газе. Отец, Иван, нервно похаживал по тесной гостиной, поглядывая на часы с потрескавшимся стеклом. Он ждал гостя. Говорил, что наконец-то решил все вопросы, нашел выход из долговой ямы, что настал его звездный час. У меня в животе скреблись кошки. Его «выходы» обычно заводили нас в еще более темный и глубокий тупик, заставляя переезжать все дальше от центра, менять номера телефонов, прятать глаза от соседей.

Стук повторился: три отмеренных, властных, не терпящих промедления удара. Так не стучали соседи. Не стучал почтальон. Этот звук высекал тишину, разрезал ее, как нож.

– Открывай, – сипло прошипел отец, лихорадочно поправляя воротник заношенной рубашки. На его висках выступила испарина.

Я медленно вытерла руки об потертое полотенце, подошла к двери, повернула тяжелый, скрипящий ключ. И замерла, чувствуя, как леденеет воздух в легких.

Он заполнил собой весь дверной проем, будто поглотив тусклый свет из прихожей. Высокий, в идеально сидящем темно-сером пальто из мягчайшей шерсти, накинутом на плечи поверх безупречного костюма, сшитого явно не в местном ателье. Его лицо не было злым или жестоким в привычном понимании. Оно было… высеченным из холодного, отполированного мрамора. Резкие скулы, прямой, почти античный нос, тонкие губы, сложенные в невыразительную, лишенную всякой теплоты линию. Но глаза… Глаза были самой пугающей частью. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном, они медленно, с непозволительной обстоятельностью скользнули по мне, от маковки до носков старых кроссовок, оценивающе, без тени смущения или интереса, с которой разглядывают вещь на полке. Мне показалось, что я перестала дышать, что сердце замерло где-то в горле.

– Эмилия? – его голос был низким, бархатным, но в этом бархате звенела тончайшая стальная струна. Он знал мое имя. Знал.

– Эмили, – поправила я едва слышным шепотом, инстинктивно отступая на шаг, натыкаясь на вешалку.

– Роберт, – представился он, не протягивая руки, и шагнул внутрь, будто это была его законная территория, которую он инспектирует после долгого отсутствия. За ним, как беззвучные тени, проследовали двое крупных, квадратных мужчин в строгих, но дорогих костюмах. Они остались у двери, став ее живым продолжением, скрестив мощные руки на груди. Их лица были каменными масками.

Отец засуетился, как мальчишка перед строгим учителем.

– Роберт Викторович! Прошу, проходите, располагайтесь! Эмили, что стоишь? Поставь чайник! Самый лучший чай, понимаешь? – Его голос визжал от подобострастия.

Роберт проигнорировал его, словно не услышав. Он снял пальто, и один из его людей ловко, почти незаметно, поймал его в воздухе, аккуратно сложив на сгибе локтя. Медленно, с неподдельным, почти клиническим интересом, он прошел по нашей убогой гостиной. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, скользил по потрескавшейся штукатурке в углу, по жалкому кинескопному телевизору, по засиженной мухами лампе, по единственной ценной вещи – старой фотографии мамы на комоде, в самодельной рамке. Мама улыбалась с того «до», которое казалось теперь раем.

– Уютно, – произнес он наконец, и в этом одном слове было столько ледяной, уничижительной насмешки, что у меня похолодели не только пальцы, но и спина. Он опустился в папино кресло, единственное более-менее целое в комнате, и откинулся на спинку, приняв позу владельца. – Иван, мы знакомы давно. Три года. Ты брал на развитие своего… «бизнеса». – Он сделал театральную паузу, дав слову «бизнес» повиснуть в спертом воздухе комнаты уничижительным, ядовитым эхом. – Сроки прошли. Все сроки. Неоднократно.

– Роберт Викторович, я же объяснял, ситуация сложная! – отец стоял перед ним, сгорбившись, руки его тряслись. – Дела вот-вот наладятся, контракт почти подписан, я жду звонка…

– Мне надоело слушать про твои «почти», – Роберт отрезал мягко, почти ласково, но так, что отец физически съежился, будто от удара. – Цифра тебе известна. С процентами, которые набежали за время твоего… творческого бездействия. Двести семьдесят тысяч долларов. Где они?

В комнате повисла гробовая, давящая тишина. Я услышала, как где-то на кухне с интервалом в секунду капает вода из неплотно закрытого крана. Тик-так. Тик-так. Двести семьдесят тысяч. Долларов. Сумма невообразимая, космическая для нашего мира. У нас таких денег не было никогда, даже в самых безумных мечтах. Отец лгал. Он не просто влип – он упал в пропасть, и теперь эта пропасть пришла к нам в дом в образе этого ледяного человека.

– У меня их нет, – прохрипел отец, и в его голосе послышались слезы, стыд и животный страх. – Отнимите все, что есть. Квартиру, машину старенькую…

– Эта конура? – Роберт фыркнул, брезгливо окинув взглядом стены. – Она даже на проценты от процентов не тянет. А твоя «тачка» – металлолом. Нет, Иван. У тебя есть только один актив. Единственный ликвидный и ценный актив в этом убожестве.

Его ледяной, цепкий взгляд снова, будто магнит, притянулся ко мне. Я стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в ушах начинается шум. Он смотрел не на меня как на человека, а как бухгалтер смотрит на цифру в графе «баланс».

– Что… что вы имеете в виду? – жалко спросил отец, но по его внезапно побелевшему, посеревшему лицу было ясно, что он уже все понял и лишь тянет время, надеясь на чудо.

Роберт медленно, со змеиной грацией поднялся из кресла. Он был на голову выше отца и казался сейчас гигантом, заполнившим собой все пространство. Он подошел ко мне. Я не могла пошевелиться, загипнотизированная этим приближением, как кролик перед удавом. Он пахнул дорогим, холодным одеколоном с нотками кожи, бергамота и чего-то неуловимого, но опасного – металла, мороза, абсолютной власти. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, контрастирующее с ледяным взглядом. Его пальцы, длинные, ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, приподняли мою прядь выцветших каштановых волос, отвели ее за ухо. Прикосновение было обжигающим, как удар током, оскорбительным в своей интимности.

– Ее. Эмили. Твоя дочь. Ее молодость. Ее… будущее.

– Нет! – вырвалось у меня, инстинктивный, первобытный крик ужаса, от которого содрогнулось все мое тело.

– Вы с ума сошли! – закричал отец, но в его крике не было силы защитника, только визгливое отчаяние загнанного в угол зверька. – Она не имеет к этому никакого отношения! Она просто ребенок!

– Она уже не ребенок, – Роберт не отрывал от меня своих зимних глаз. Его взгляд, словно сканер, скользнул по моим губам, остановился на прыгающей жилке на шее, медленно опустился ниже, к груди, к бедрам, оценивая товар. – Ей двадцать два. Она твоя кровь. Твоя плоть. Твоя ответственность. Ты задолжал. В этом мире, Иван, долги отдают. Все. Весь мир так устроен. Или ты думал, правила для тебя другие?

– Я… я буду работать на вас! – Отец упал на колени, его руки схватились за полу пальто Роберта. – Что угодно! Где угодно! Пожалуйста, только не ее… это же моя дочь…

Роберт наконец-то отвел от меня взгляд, смерив отца долгим, испытующим взглядом, полным неподдельной брезгливости, как если бы на дорогой ковер заползло насекомое.

– Ты ни на что не годишься, Иван. Ты доказал это не раз. Ты – ноль, бракованный товар. Но я не варвар. У меня есть предложение. Цивилизованное, даже благородное. – Он вновь повернулся ко мне, и в глубине его серых глаз что-то промелькнуло, что-то темное, хищное и жадное, что заставило мое сердце бешено заколотиться в груди. – Эмили выходит за меня замуж. Брак, что называется, по расчету. С моей стороны, разумеется. Ваш долг аннулируется. Сгорит дотла, как будто его никогда и не было. Более того, – он сделал широкий, великодушный жест рукой, – я позабочусь о твоем отце. Устрою его. Дал бы бог, может, под моим присмотром он не сопьется окончательно. У него будет крыша над головой и работа. Сторожем. На одном из моих удаленных объектов. Вдали от соблазнов.

В комнате завертелось, поплыло. Слова «замуж», «брак», «жена» бились в висках вместе с паническим, оглушающим «НЕТ!». Он был вдвое старше меня. Он был чудовищем. Он покупал меня, как покупают рабыню на рынке.

– Вы сумасшедший, – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я вас даже не знаю! Я не выйду за вас! Это абсурд!

Он наклонился ко мне, сократив и без того ничтожную дистанцию. Его губы почти коснулись моего уха. Его шепот был тихим, ласковым и оттого в тысячу раз более страшным, чем крик.

– Милая Эмили, это не просьба. Не предложение руки и сердца. Это условие. Единственное. Альтернатива… – он бросил короткий, ничего не значащий взгляд на своего человека у двери, тот молча, почти ритуально, положил руку на внутренний карман пиджака, – альтернатива будет очень, очень некрасивой. И окончательной. Для твоего отца. И, в конечном счете, для тебя. Я не люблю, когда портят то, что должно принадлежать мне. А долг твоего отца сделал тебя моей собственностью.

– Я не ваша вещь! – вырвалось у меня с внезапной, отчаянной силой, и я отшатнулась, натыкаясь спиной на холодную стену, ища опоры в мире, который рушился.

– С сегодняшнего вечера – да, моя, – холодно, констатируя факт, произнес он. – Время дискуссий истекло. Собирай вещи. Только самое необходимое. Личные, женские мелочи. У меня для тебя все уже есть. Одежда, украшения, все, что потребуется.

– Я не поеду с вами! Вы не можете меня заставить! Это похищение! Я вызову полицию! – Я попыталась вложить в слова гнев, но получился лишь испуганный визг.

Он рассмеялся. Это был короткий, сухой, абсолютно безрадостный звук, похожий на треск ломающейся ветки.

– Пожалуйста. Сделай мне одолжение. Позвони. – Он кивнул своему человеку, тот, не меняясь в лице, достал из кармана мобильный телефон и протянул его мне, как милостыню. – Набирай 102. Прямо сейчас. Посмотрим, кто приедет и чем закончится этот звонок. Для тебя. И для него.

Я смотрела на черный экран телефона, потом на его бесстрастное, выточенное изо льда лицо, потом на отца, который, рыдая, уткнулся лицом в потертый ковер, его плечи судорожно вздрагивали. Бессилие, горькое, тошнотворное и всесокрушающее, подкатило к горлу, сдавив его. Он был прав. Он был всемогущ здесь и сейчас. В этом новом, ужасном мире, в который нас втянул, продал, обменял отец. Мир, где я стала разменной монетой.

– Что… что вы собираетесь со мной делать? – мой голос дрожал мелкой дрожью, которую я не могла остановить.

Он выпрямился, снова глядя на меня сверху вниз.

– Сначала мы поженимся. Быстро, тихо и официально. Все документы уже готовы. Потом ты будешь жить со мной. Учиться. Учиться быть моей женой. – Он снова приблизился, его рука с железной, неоспоримой силой обхватила мой подбородок, заставив резко поднять голову. Его пальцы впились в кожу почти болезненно, оставляя синяки. – Ты будешь послушной. Милой. Покорной. Чистой. А я, в свою очередь, позабочусь обо всем остальном. О твоем отце. О твоей прежней жизни, учебе, подругах, соседях. Ты ее больше не увидишь. Она закончилась. В эту дверь ты войдешь еще раз. Выйдешь – никогда.

Слезы, наконец, хлынули из моих глаз, потекли горячими струями по щекам, попадая на его пальцы, сжимавшие мою челюсть. Он не отпустил меня, лишь наблюдал за этим проявлением слабости с холодным любопытством.

– Пожалуйста… – всхлипнула я, уже не зная, о чем прошу – о пощаде, об отсрочке, о чуде.

– «Пожалуйста» уже ничего не изменит, – он стер мои слезы большим пальцем, жестко, без тени сочувствия, как стирают пыль или случайное пятно. – Решение принято. Оно было принято еще до того, как я вошел сюда. Иван, – его голос стал громче, обращаясь к сжавшемуся на полу комку страха, – ты подтверждаешь свое согласие с условиями? Ты отдаешь свою дочь в жены мне в счет полного погашения долга со всеми вытекающими последствиями?

Отец медленно поднял заплаканное, опухшее, жалкое лицо. В его мокрых глазах я не увидела ни борьбы, ни отцовской ярости, ни даже капли сожаления. Я увидела лишь жалкое, всепоглощающее, гадкое облегчение. Его спасли. Ему подарили шанс выжить. Ценой меня. Его взгляд мельком скользнул по мне – и я прочла в нем мольбу: «Соглашайся. Не порть».

– Да… Да, Роберт Викторович. Я согласен. От всего сердца. – Его голос был предательски ровным.

В этот миг, в эту секунду, что-то хрупкое и невероятно важное внутри меня разбилось навсегда, с тихим, лишь мне слышным звоном. Мир «до» рухнул в тартарары, и на его обломках воцарилось ледяное, бездушное «после».

– Хорошая девочка, – сказал Роберт, будто хваля дрессированную собаку за выполненную команду. – Теперь иди собирайся. У нас очень мало времени. Поездка предстоит долгая.

Один из его людей, тот что помоложе, с квадратной челюстью, мягко, но с неумолимой, машинальной силой взял меня под локоть и повел в мою комнату, узкую клетушку с окном во двор-колодец. Я шла, как автомат, спотыкаясь о собственные ноги, глотая соленые слезы и комок безысходности, вставший в горле. За моей спиной, в гостиной, Роберт говорил отцу что-то тихим, спокойным, деловым тоном, рисуя ему картину новой жизни: сторож на дальнем складе, отдельная комната, гарантии безопасности и скромное, но стабильное содержание. Покупая меня. Оформляя сделку.

Я на автомате сунула в старый школьный рюкзак несколько вещей: любимый потертый свитер, единственные джинсы без дыр, потрепанный томик стихов Ахматовой, который когда-то читала мама, и ту самую фотографию в рамке. Все, что было моим, частью меня. Все, что должно было остаться здесь и сейчас, в прошлом.

Когда я вышла обратно в прихожую, отца уже не было. Его увели, вероятно, в другую комнату – оформлять документы, давать расписки. Роберт стоял у двери, надевая тонкие кожаные перчатки, тщательно расправляя каждый палец.

– Готово?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Голова была пустой и тяжелой одновременно.

Он подошел, без всякой церемонии взял рюкзак из моих дрожащих, бессильно повисших рук и отдал его тому же человеку.

– Оставь это здесь. Ей больше ничего из прошлого не понадобится. Все будет новым.

Затем его рука в перчатке обхватила мою кисть. Его хватка была холодной и железной, как наручники. Он не вел меня, он выводил, как ценный, но бесправный трофей, из моей прежней жизни, из этого дома, который перестал быть домом.

На улице, у подъезда, ждал черный лимузин, длинный и зловещий, как катафалк, с абсолютно тонированными стеклами. Холодный, промозглый ночной воздух с хлопьями мокрого снега обжег лицо, но не смог разбудить оцепенение. Я сделала последнюю, отчаянную попытку вырваться, рванув руку с такой силой, что боль пронзила плечо. Он просто сильнее, до хруста в костях, сжал мои пальцы в своей перчатке.

– Не делай этого, Эмили, – его голос прозвучал у меня над головой, спокойно и устало. – Ты только сделаешь себе больно. И испортишь вечер. Привыкай. Это важно. Теперь ты – моя. Моя законная жена. Моя собственность. Мой… долг, который я предпочитаю считать инвестицией.

Дверь лимузина бесшумно открылась, и оттуда пахнуло дорогой кожей, ароматизатором «морозная свежесть» и его устойчивым, властным одеколоном. Он легким, но непререкаемым движением подтолкнул меня внутрь, на мягкое, утопающее сиденье. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком высокоточной механики. Звук тюремной камеры.

Машина тронулась плавно, беззвучно. Я прижалась лбом к ледяному, темному стеклу, глядя, как уплывают во тьму знакомые, жалкие огоньки моего района, моего автобуса, моей кофейни, моей свободы, моей жизни. Они таяли в черноте, как последние искры.

Рядом, в полуметре от меня, сидел он. Роберт. Мой жених. Мой похититель. Мой хозяин. Он откинулся на спинку сиденья, и в слабом свете приборной панели его профиль казался вырезанным из камня. Его рука лежала на сиденье между нами, и через мгновение его указательный палец в тонкой коже начал медленно, почти задумчиво водить по моей дрожащей бедренной кости, через тонкую ткань джинсов. Это был не жест ласки, а жест утверждения права собственности. Метка.

– Не бойся, – сказал он тихо, не глядя на меня, устремив взгляд в темноту за лобовым стеклом, где расступался перед нами ночной город. – Я буду с тобой нежен. Пока ты заслуживаешь нежности. И пока помнишь свое место.

И в его голосе не было ни капли утешения или тепла. Только спокойное, неоспоримое обещание. И начало долгой, темной, холодной ночи, в которую только что превратилась вся моя жизнь.

Глава 2: Синие комнаты

Лимузин плыл сквозь ночной город, превращая его в размытое полотно из неоновых росчерков и чужих, далеких огней, которые не имели ко мне никакого отношения. Я сидела, прижавшись к дверце, всем телом пытаясь создать хоть какую-то иллюзию расстояния, дистанции, воздуха между нами. Между мной и Ним. Между мной и этой новой, чудовищной реальностью. Моё запястье всё ещё ныло, но эта тупая, физическая боль была лишь слабым эхом того ледяного ужаса, что сковал все внутренности. Боль была проще, понятнее. Её можно было локализовать, перетерпеть. А вот ледяное, гнетущее молчание, наполнявшее салон, было всеобъемлющим. Оно просачивалось в легкие с каждым вдохом, давило на виски, заставляло сердце сжиматься в комок. Он создавал это молчание просто своим присутствием, без усилий, как создают вакуум.

Роберт не смотрел на меня, не обращал на меня ни малейшего внимания после той последней фразы. Он изучал что-то на экране смарт-часов и планшета, которые он держал в другой руке, его классический, резкий профиль в призрачном синем свете дисплея казался ещё более бесстрастным и высеченным, лишенным души. Он полностью игнорировал мои тихие, неудавшиеся всхлипы, мои тщетные попытки сдержать слезы, которые всё равно текли беззвучно, оставляя солёные дорожки на щеках. Я была для него уже свершившимся, оформленным фактом, неприятным, но необходимым грузом, который взяли на борт и теперь везут к месту назначения. В этом равнодушии, в этой абсолютной уверенности, что я уже никуда не денусь, не сделаю ничего, заключалось самое глубокое, самое унизительное поражение. Я перестала быть человеком с волей. Я стала предметом интерьера его планов.

Мы ехали долго. Городской пейзаж за тонированным стеклом постепенно менялся. Исчезли яркие вывески, потоки машин поутихли. Широкие, залитые светом проспекты сменились более узкими, тенистыми улицами, где дома прятались за высокими заборами. Потом и они остались позади. Мы выехали за город, или, вернее, в ту его часть, где город заканчивался, а начинались частные владения, отгороженные от мира не просто заборами, а целыми стенами.

Машина замедлила ход и свернула к массивным, чёрным, кованым воротам, которые уходили ввысь на добрых четыре метра. Они были украшены абстрактным, но явно дорогим орнаментом. Никаких камер видно не было, но они, несомненно, были. Ворота беззвучно разъехались, пропуская нас внутрь, и так же бесшумно сомкнулись за бампером лимузина. Мы вкатились в приватную аллею, вымощенную тёмным, отполированным до блеска камнем. По обе стороны в искусственной, но безупречной темноте угадывались очертания не домов, а скорее замков или музеев современной архитектуры, утопающих в массивах хвойных и лиственных деревьев, высаженных с математической точностью. Ни души. Ни звука, кроме мягкого шуршания шин по камню.

Наконец, мы остановились. Я подняла голову. Перед нами высился он. Не дом. Не особняк. Крепость. Сооружение из тёмного, почти чёрного стекла и полированного бетона стального оттенка. Оно было угловатым, строгим, лишённым каких-либо смягчающих линий, каких-либо намёков на уют. Это был бастион власти и денег, холодный, современный и абсолютно чужой. Над парадным входом, больше похожим на портал, горел тусклый, направленный вниз свет, подчёркивающий бездушную геометрию фасада. Ни одного лишнего окна, ни одного цветка на клумбе. Лишь ровный газон, стриженный под ноль.

Дверь лимузина открыл тот же безмолвный человек, что сопровождал нас всю дорогу. Роберт вышел первым, не обернувшись, не протянув руку, не удостоив меня взглядом. Он бросил через плечо, уже поднимаясь по широким, низким ступеням из чёрного гранита:

– Выводи её. В синие комнаты на втором. Не выпускать.

Меня снова, уже привычно, взяли под локоть и мягко, но с непререкаемой силой выпроводили из машины. Ночной воздух здесь был другим. Он не пах бензином, пылью, чужими обедами и жизнью, как в моём районе. Он пах стерильной чистотой, хвоей, влажной после полива землёй и холодным камнем. Воздух был таким же дорогим и бездушным, как и всё вокруг. Я задрав голову, смотрела на этот монолит, этот вертикальный гроб, который должен был стать моей тюрьмой, моим домом, моей вселенной. В горле встал тяжёлый, горячий ком отчаяния.

Роберт уже поднимался по ступеням. Его силуэт растворялся в свете портала. Он был дома. Он вошёл внутрь, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Меня повели за ним. Мои ноги, обутые в старые кроссовки, почти скользили по отполированному камню. Мы вошли.

Холл оглушил меня не размерами (они были огромны), а пустотой. Это был просторный, трёхсветный объём, выдержанный в оттенках серого, чёрного и белого. Пол – глянцевый мрамор с прожилками серебра. Стены – грубый, но идеально обработанный бетон. Потолок – тёмное стекло, в котором тускло отражались наши фигуры. Ни мебели, кроме пары низких, угловатых диванов из чёрной кожи, похожих на арт-объекты. Ни картин. Ни ковра. Ничего, что могло бы поглотить звук. Наши шаги отдавались гулким, чётким эхом, словно мы шли по пустому собору или по холлу главного офиса корпорации из антиутопии. Воздух был прохладным, пахнущим озоном, как после грозы.

Меня не задержали здесь ни на секунду. Мой проводник, молчаливый и эффективный, как робот, повёл меня через этот зал к широкой лестнице. Лестница была монолитной, из того же тёмного бетона, с перилами из чёрного матового металла, холодными на ощупь даже на расстоянии. Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному, широкому коридору, стены которого также были голыми, освещёнными скрытыми светильниками, встроенными в пол у самого плинтуса. Коридор казался бесконечным.

Наконец, он остановился у одной из немногих дверей – массивной, из тёмного дерева, без номерка, но с едва заметной панелью сбоку. Приложил к ней карту, щёлкнул замок, и дверь отворилась.

– Синие комнаты, мисс, – произнёс он своим бесцветным голосом и сделал шаг в сторону, пропуская меня.

Я переступила порог.

«Синие комнаты» оказались не просто комнатой. Это были апартаменты. Целая череда помещений, которые в моём старом мире могли бы считаться роскошными хоромами. Прихожая-гардеробная, просторная гостиная с зоной отдыха и небольшим рабочим столом у окна, огромная спальня с кроватью невероятных размеров, и дверь, ведущая, как я предположила, в ванную. Всё было выдержано в заявленной палитре, но это были не уютные, тёплые синие тона. Это были холодные, глубокие, почти чернильные оттенки индиго, угольно-серый, металлическое серебро и белый цвет снега. Мебель – минималистичная, дорогая, вся из стекла, металла и тёмного дерева. Ткани – тяжёлый шёлк, бархат, грубый лён. Ничего личного. Ничего живого. Одна стена в гостиной была целиком стеклянной, но не было видно ручки или задвижки. Вместо этого – огромная, от пола до потолка, раздвижная система. За стеклом – небольшой балкон, огороженный тем же стеклянным, почти невидимым парапетом, и вид на тёмный, подсвеченный снизу сад.