Десять дней до нашей любви

Тишина между нами – если это можно было назвать тишиной – налилась невысказанными вопросами. Я стоял, сливаясь с тенью, а внутри всё кричало:

«Сделай шаг. Скажи что‑нибудь. Хотя бы просто появись».

И тут Север издал тихий, но отчётливый звук, точнее, скорее сдавленное ворчание, полное немого укора. Он посмотрел на меня, потом на горку, потом снова на меня. В его голубых, в полутьме почти невидимых глазах читалось ясно, как надпись:

«Ну? И что мы будем делать? Стоять здесь, как два пня?»

Я сглотнул. В этом простом взгляде пса было больше смелости, чем во всей моей продуманной, выверенной жизни. Он не боялся выглядеть нелепо. Не боялся ошибиться. Он просто хотел быть там.

А я?

Я продолжал прятаться в тени, убеждая себя, что это разумно. Что это – контроль. Что это – благоразумие.

Только вот сердце уже бежало вперёд, туда, где смеялась Ангелина, где кружился снег, где жизнь била ключом – а я всё ещё стоял на месте, держа поводок так крепко, будто он был последней нитью, связывающей меня с привычным, безопасным миром.

Этот взгляд стал последней каплей. Он был прав. Я вёл себя не как мужчина – как мальчишка, испуганный возможностью отказа.

Лена ушла не потому, что я был недостаточно хорош. Она ушла, потому что я сам построил между нами стену из своего долга и молчания, а потом сделал вид, что это она её возвела. Я годами убеждал себя, что защищаю её, семью, отца – но на самом деле защищал лишь собственный страх.

И точно не здесь. Не с ней.

С ней, чей смех звенел в ушах даже сейчас, сквозь шум ветра, будто колокольчик, зовущий куда‑то за горизонт.

– Ладно, – пробормотал я, больше себе, чем псу. – Ты прав. Пора перестать быть тенью.

Я отпустил поводок.

– Идём. Но только не устраивай драк. Договорились?

Север, кажется, понял. Он не рванул с места, как я боялся, а встал и пошёл рядом – но его уши и хвост выдавали крайнее напряжение предвкушения. Он будто говорил: «Наконец‑то. Наконец‑то ты проснулся».

Мы вышли из тени. Прямо на освещённый склон.

Я шёл ровным, чересчур быстрым шагом – тем самым, каким хожу на важные совещания, когда нужно скрыть нервозность. Ангелина как раз съехала вниз, заливаясь самым серебристым смехом, и теперь поднималась, отряхивая снег с рукавов.

Увидев меня, она замерла. На её лице промелькнуло то самое смущение, которое я заметил днём у кафе, – но теперь оно смешалось с искренним удивлением, будто она пыталась понять: это правда он? Или мне показалось?

– О, Виталий! Привет! – крикнул сверху тот самый мужчина в синей куртке.

Теперь, при ярком свете фонарей, я разглядел его лучше: открытое, дружелюбное лицо, чуть хитрая улыбка, в глазах – ни тени враждебности. Я даже не сразу понял, откуда он знает моё имя – мы ведь не обменивались любезностями, не представлялись.

– Не хотите на этот раз к нам присоединиться? – добавил он, и в голосе не было ни насмешки, ни вызова – только искреннее приглашение.

Я проигнорировал его – так же, как днём проигнорировал протянутую руку. Весь мой фокус был на Ангелине.

Она стояла, переводя дыхание, и смотрела на меня, будто пытаясь расшифровать мой внезапный выход из темноты. В её глазах читалось:

«Что ты здесь делаешь? Почему пришёл?»

– Добрый вечер, – сказал я, и мой голос прозвучал неестественно громко и официально на фоне всеобщего веселья. – Прогуливаетесь?

Фраза повисла между нами, глупая и неуклюжая, как первый шаг на тонком льду. Я тут же пожалел о ней – но было поздно. Ангелина чуть улыбнулась, будто пытаясь смягчить неловкость.

– Добрый. Ага, – ответила она, отряхивая варежку от снега. – Решили немного размяться. А вы?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Север, почувствовав моё замешательство, тихо ткнул меня носом в бедро.

«Давай, хозяин. Ты же сам решил».

И я решился.

– Я… тоже решил размяться, – выговорил я, наконец, и на этот раз голос звучал тише, искреннее. – И, кажется, немного опоздал.

Её улыбка стала шире – не насмешливая, а тёплая, почти ободряющая.

– Немного, – согласилась она. – Но лучше поздно, чем никогда.

В этот момент Север, не выдержав напряжения – или, быть может, устав от моих метаний, – рванул к Айрис. И в одно мгновение всё изменилось: две собаки, забыв про людей, про правила, про неловкие паузы между фразами, сцепились в радостной возне. Они крутились, валялись в снегу, поднимая брызги, то ли боролись, то ли танцевали – и это мгновенно разрядило обстановку.

Ангелина рассмеялась – искренне, легко, запрокинув голову. В этом смехе не было ни тени осуждения, ни намёка на неловкость – только чистое, незамутнённое удовольствие от зрелища.

– Кажется, они уже лучшие друзья, – сказала она, и её голос звучал так тепло, что мне на миг стало жарко под зимней курткой.

– Кажется, – согласился я, но в голове стучала одна‑единственная мысль: «Что дальше, идиот? Сказал „добрый вечер“ и „тоже решил размяться“. Блестяще».

В этот момент к нам подошёл мужчина. Он двигался легко, без напряжения, будто вся эта ситуация была для него естественной, привычной. Снова попытался установить контакт – протянул руку с открытой, дружелюбной улыбкой:

– Максим. Мы вчера вроде не познакомились нормально.

Я кивнул в его сторону, но руки не протянул. Вместо этого нарочито медленно поправил перчатку, будто она вдруг стала невыносимо тесной. Это было невежливо до ужаса – и я понимал это отчётливо, словно кто‑то снаружи комментировал каждое моё движение. Но мысль о том, чтобы пожать руку человеку, который только что кричал ей «Ангел, сильнее оттолкнись!», вызывала физическое отвращение.

– Виталий, – отрезал я, и звук собственного имени в этом контексте показался мне чужим, резким, неуместным.

Максим не смутился. Его улыбка не дрогнула, хотя в глазах мелькнуло что‑то – не обида, скорее лёгкое удивление, будто он пытался понять: что именно сейчас произошло?

Наступила тягучая пауза, в которой каждый звук, каждый взгляд обретают вес и значение. Максим пожал плечами, убрал руку и с наигранной лёгкостью, будто отмахиваясь от неловкости, произнёс:

– Ну что, Ангел, ещё один заход?

В его тоне снова прозвучала эта фамильярность – ласковая, привычная, его фамильярность. И меня будто кольнуло под рёбра: острый укол чего‑то, что я не хотел называть.

И тут мой взгляд упал на валявшуюся в стороне огромную надувную «плюшку» – круг для катания, явно рассчитанный на нескольких человек. Идея вспыхнула мгновенно, яркая и безумная, прежде чем успел вмешаться внутренний цензор, этот вечный страж моих «нельзя» и «не стоит».

– А на этой можно? – я указал на «плюшку», и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Ангелина и Максим удивлённо переглянулись. В её глазах – любопытство, в его – лёгкое недоумение.

– Можно, но она тяжеловата, чтоб затащить одному, – сказал Максим, и в его голосе проскользнула тень вызова.

– Я справлюсь, – заявил я с такой уверенностью, будто речь шла не о надувном круге, а о подъёме железобетонной плиты.

Я подошёл, ухватился за верёвку и потащил «плюшку» к вершине. Она и правда оказалась неподъёмной: скользкая, неповоротливая, норовила вырваться, тащила меня за собой, будто проверяла на прочность. Я чувствовал, как выгляжу – нелепо, неуклюже, как человек, который вдруг решил сыграть роль, не соответствующую его амплуа. Но отступать было поздно.

Дойдя до верха, я с трудом перевёл дух. Грудь горела, ладони вспотели под перчатками, но внутри что‑то пело: я сделал это. Я не остановился.

Ангелина поднялась следом – озадаченная, но без насмешки, без снисхождения. Максим остался внизу, наблюдая с каменным лицом, будто судья, который ещё не решил, засчитывать ли этот странный манёвр.

– И что… мы будем с этим делать? – спросила она, переводя взгляд с «плюшки» на меня. В её голосе не было раздражения – только искреннее любопытство.

– Кататься, – выдавил я, и это прозвучало не как безумная идея, а как самое логичное предложение в мире. – Вдвоём. Если, конечно, вы не против.

Она широко раскрыла глаза, потом неожиданно рассмеялась – уже не смущённо, а весело, от души.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно, – ответил я и, не дав ей опомниться, уселся на холодный винил, откинувшись назад. – Садитесь. Впереди.

Она колебалась всего секунду – но в этой паузе я успел увидеть борьбу: осторожность против любопытства, сдержанность против желания рискнуть. А потом – лёгкий кивок, почти незаметный, и вот она уже садится передо мной, решившись на эту безумную авантюру.

Её спина почти касалась моей груди. Я ощутил тепло её тела сквозь слои одежды, уловил тонкий аромат шампуня – корица и что‑то сладкое, неуловимо знакомое, будто из забытого сна. Вся моя нервная система мгновенно перешла в режим повышенной готовности: каждый нерв натянулся, как струна, каждое ощущение обострилось до предела.

Я сглотнул, пытаясь собраться. Руки сами потянулись к верёвке, но пальцы дрожали.

Максим что‑то крикнул снизу – я не расслышал, да и не хотел слышать. Всё, что имело значение, сосредоточилось здесь: на снежном склоне, на этой дурацкой «плюшке» и на её улыбке, которая вдруг сделала мир чуть ярче, чуть легче, чуть живее.

– Держитесь, – прошептал я ей на ухо, сжимая ручки по бокам «плюшки». Её волосы едва коснулись моего лица, оставив едва уловимый аромат сладости.

– Ой, – вырвалось у неё, прежде чем мы тронулись.

Я оттолкнулся ногами. Первый толчок вышел робким – «плюшка» лишь дёрнулась и замерла, будто сомневаясь, стоит ли начинать это безумие. Где‑то внизу раздался сдавленный хохот Максима.

Кровь прилила к лицу – унижение обожгло, но в то же время разожгло во мне упрямую решимость. Я собрал всю силу, что была во мне, и оттолкнулся с яростью, до хруста в мышцах.

И мы поехали.

Нет, не поехали – полетели.

«Плюшка», словно оживший вихрь, рванулась вниз по крутому склону. Скорость нарастала с каждой секундой, превращая мир в размытое полотно: огни фонарей растягивались в светящиеся полосы, снег летел навстречу, а небо кружилось в безумном танце. Ангелина вскрикнула – короткий, пронзительный звук, тут же унесённый ветром. Я инстинктивно прижал её к себе, чувствуя, как её спина упирается в мою грудь, а пальцы вцепляются в мои рукава.

Мы врезались в мягкий сугроб у подножия, и «плюшка», издав хлюпающий звук, перевернулась, словно уставшая от собственной дерзости.

Время растянулось, превратившись в хаотичный калейдоскоп: снег, винил, перепутанные конечности. Когда мир наконец перестал вращаться, я осознал, что лежу на спине, погребённый под пушистым белым покрывалом.

А она… Она была сверху.

Её грудь прижималась к моей, дыхание вырывалось частыми, горячими клубами пара. Руки упёрлись в снег по обе стороны от моей головы, будто она пыталась удержаться на краю этого странного, застывшего мгновения. Наши выдохи смешивались, образуя маленькое облачко между нашими губами – тёплое, почти живое.

Я не видел ничего, кроме её глаз. Огромных, тёмных, с золотыми искорками, вспыхивающими в отсвете фонарей. В их глубине отражалось всё: небо, усыпанное звёздами, искрящийся снег и моё собственное лицо – растерянное, заворожённое. На её щеке медленно таяла снежинка, оставляя влажный след, похожий на слезу.

Я чувствовал её тепло сквозь слои одежды – оно проникало глубже, чем просто физическая близость. Её сердце билось часто, отчаянно, и этот ритм сливался с моим, создавая единую, сбивчивую мелодию. А её дыхание… Тёплое, с лёгким привкусом глинтвейна или, может быть, мороженого, оно касалось моих губ, обещая что‑то невысказанное, почти запретное.

В этом мгновении мир сузился до расстояния между нашими лицами – до сантиметра, который казался одновременно бесконечно малым и непреодолимо большим.

Всё вокруг – смех прохожих, заливистый лай собак, голос Максима – растворилось в небытие. Остался лишь этот крохотный сантиметр воздуха между нами, наэлектризованный до предела, будто перед грозой.

Её взгляд медленно скользнул с моих глаз на губы – и в тот же миг она слегка облизнула свои. Невинный, почти неосознанный жест, от которого внутри у меня всё сжалось, а сердце пропустило удар. Моя рука, всё это время лежавшая на её спине, словно обрела собственную волю: пальцы сжались, невольно притягивая её чуть ближе.

Она не сопротивлялась. Лишь веки дрогнули, опускаясь на долю секунды, будто она на мгновение потеряла связь с реальностью.

Я хотел поцеловать её. Боги, как я этого хотел! Всего один сантиметр – ничтожное расстояние, которое вдруг превратилось в непреодолимую пропасть. Всё моё существо кричало, умоляло преодолеть его, стереть эту мучительную грань между «почти» и «наконец». Воображение уже рисовало тепло её губ, мягкость её дыхания, тот миг, когда…

– Эй, вы там живы? – резкий голос Максима ворвался в наше застывшее мгновение, разрывая хрупкую магию.

Она вздрогнула, ахнула и мгновенно оттолкнулась от меня, вскакивая на ноги. Её движения были порывистыми, почти испуганными. Она принялась торопливо отряхивать снег с одежды, избегая моего взгляда. Щёки пылали ярким, жгучим румянцем, выдавая её смятение.

– Да‑да, живы! Всё в порядке! – выпалила она скороговоркой, всё ещё не решаясь посмотреть в мою сторону.

Её голос дрогнул на последнем слове, и я понял: она тоже чувствовала этот оборванный на полувдохе момент, который мог всё изменить.

Я медленно поднялся, ощущая, как холодный снег забивается за воротник, царапает шею. Встретился взглядом с Максимом. Его лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из камня, но в глубине глаз я прочёл всё без слов: он видел. Видел ту паузу, ту немыслимую близость, что возникла между мной и Ангелиной.

– Весёлое катание, – произнёс он сухо, без тени улыбки. – Прямо цирк.

– Да, – согласился я, механически отряхивая снег с брюк. Голос звучал ровно, привычно сдержанно, но внутри бушевала настоящая буря – вихрь чувств, от которого кружилась голова. – Очень весёлое. Спасибо за… компанию.

Я отыскал глазами Ангелину. Она смотрела на меня и в её взгляде уже не было прежнего смущения. Да, лёгкая растерянность ещё читалась, но поверх неё явный, неподдельный интерес. Такой пронзительный, что становилось трудно дышать.

– Мне пора, – выговорил я, больше не в силах выдерживать этот электрический вихрь эмоций, окутавший нас обоих. – Север! Ко мне!

Пёс, с явным сожалением оторвавшись от Айрис, подбежал. Я машинально накинул поводок на руку, чувствуя, как подрагивают пальцы.

– Доброй ночи, Ангелина. Максим.

Кивнув, я развернулся и пошёл прочь, твёрдо решив не оглядываться. Прошёл метров двадцать – и не выдержал.

Обернулся.

Она всё ещё стояла там, у перевёрнутой «плюшки». Взгляд её был прикован ко мне, а Максим что‑то говорил, но, кажется, она его не слышала. В её позе читалась нерешительность, будто она колебалась – остаться или пойти за мной.

Я резко отвернулся и зашагал быстрее. Сердце колотилось так, словно я только что пробежал стометровку на пределе сил. В голове навязчиво пульсировала одна мысль: «Ты это сделал. Ты вышел из тени. И теперь… теперь всё стало только сложнее».

Но под слоем тревоги, под этим вихрем сомнений и вопросов жило другое чувство – тёплое, живое, пугающе настоящее. Ощущение её тела, прижатого к моему. Её взгляд в полутьме, полный невысказанных слов. Тот самый сантиметр, который мог всё изменить.

Я шёл, а Север шагал рядом, время от времени поглядывая на меня с выражением глубокого собачьего удовлетворения. Казалось, он понимал всё без слов. «Наконец‑то, – будто говорил его взгляд. – Наконец‑то ты начал действовать, хозяин. Пусть это выглядело нелепо и по-мальчишески, но ты хотя-бы начал».