Десять дней до нашей любви

И тогда я увидел её.

Ангелина была у себя во дворе. Но она была не одна.

Рядом с её самоедом, который носился кругами, взметая снежные брызги, стоял… ретривер. Золотистый, улыбчивый, с этими характерными глуповато‑добрыми глазами, которые, кажется, излучали чистое, незамутнённое счастье. А рядом – его хозяин. Мужчина примерно моего возраста, в яркой синей куртке, с дурацким лицом и такой выразительной жестикуляцией, что её можно было разглядеть даже с тридцати метров.

Он что‑то говорил, показывая на телефон. Ангелина наклонилась, и её рыжие волосы, словно огненная волна, выскользнули из‑под шапки. Она улыбнулась.

Не смущённой, робкой улыбкой, что мелькнула в сугробе, когда наши взгляды случайно встретились. А широкой, непринужденной, что дарится легко, без задней мысли, без оглядки на прошлое. Улыбкой, в которой не было ни тени напряжения, ни намёка на неловкость.

Я замер, чувствуя, как внутри что‑то сжалось. Это было не ревность – скорее странное, щемящее ощущение, будто я увидел что‑то очень настоящее, очень живое, но при этом совершенно недоступное для меня.

Что‑то, что существовало в параллельной реальности, куда мне не было хода.

Снег продолжал падать, укрывая мир белой пеленой, а я стоял у окна, пытаясь понять, почему эта простая сцена – женщина, смеющаяся в заснеженном дворе, мужчина с собакой, беззаботный разговор – вдруг заставила моё сердце сжаться так сильно.

Я стоял у окна, и прошлое нахлынуло волной, выдергивая меня из настоящего. Вот так же когда‑то, в школьной юности, я замерял шагами танцпол на дискотеках – выверял каждый шаг к девушке по сложному, вымученному алгоритму. Продумывал фразы, репетировал улыбку, рассчитывал угол подхода… И всё равно каждый раз терпел крах. А рядом другие парни просто подходили, шутили, смеялись – и девушки улыбались им в ответ, будто это было так же естественно, как дышать.

Так же, как сейчас, я наблюдал со стороны за коллегами на корпоративах: они легко завязывали беседы, перебрасывались шутками, создавали вокруг себя вихрь общения. А мои реплики неизменно звучали как сухое зачитывание технического задания – чётко, по делу, без тени лёгкости. Я видел, как люди морщились, как взгляды скользили мимо, и понимал: опять не то.

Сейчас картина за окном словно зеркалила те давние неудачи. Мужчина оживлённо что‑то объяснял, размахивая руками с той непринуждённой экспрессией, которой мне всегда недоставало. Его ретривер, будто вторя хозяину, вилял хвостом так энергично, что сметал снежные брызги с крыльца соседнего домика.

Айрис, прервав свои бешеные круги, подбежала знакомиться. Началась привычная собачья церемония: истеричный лай, осторожные обнюхивания, кружения вокруг друг друга – полная идиллия живого, спонтанного общения.

Ангелина что‑то сказала – и мужчина засмеялся, запрокинув голову. Я не слышал звука, но по тому, как дрожало его плечо, по лёгкой сутулости тела, отдавшегося смеху, всё было предельно ясно.

«Совсем недавно она лежала со мной в снегу, опутанная поводками, а теперь…» – мысль оборвалась, оставив во рту горький привкус незавершённости. В этом «а теперь» умещалось слишком многое: и её непринуждённая улыбка, и лёгкость чужого жеста, и та естественность, с которой она сейчас существовала в этом мире – мире, куда мне, похоже, не было входа.

Мысль оборвалась сама собой – резкая, нелепая, раздражённая. «Что значит „со мной“?»

Я мысленно усмехнулся. Да, именно так. Мы были всего лишь случайными сообщниками по несчастью. Не более. Её жизнь, её улыбки, её смех – всё это существовало в параллельной вселенной, к которой я не имел никакого отношения.

Это правило я усвоил давно, выстрадал, как горькое лекарство: если не предъявляешь прав, не испытываешь и боли. Чёткие границы, жёсткие рамки – вот что спасало. Работа. Отец. Север. Три точки опоры, три незыблемых столпа моего мира. Всё остальное – неконтролируемые переменные, хаотичные всплески эмоций, от которых лучше держаться подальше.

Как и история с Леной.

Я до сих пор анализировал её, словно неудачный проект. Холодный, беспристрастный разбор: ошибка в изначальных условиях. Я не мог оставить отца – он нуждался во мне, как в опоре, как в последнем якоре. Она не могла отказаться от карьеры – её амбиции горели ярче любых чувств. Логичное завершение. Идеальный расчёт.

Но почему‑то в тишине, особенно перед сном, когда мир затихал и оставались только я и мои мысли, я прокручивал не логику, не сухие факты, а её улыбку. Тёплую, чуть насмешливую, с искоркой в глазах. Улыбку, которую уже не мог вернуть, не мог коснуться, не мог вдохнуть её аромат, как когда‑то.

И этот провал, эта щемящая пустота где‑то в районе солнечного сплетения, была моей платой за «правильность» выбора. Платой за то, что когда‑то решил: лучше холодная ясность, чем обжигающая неопределённость. Лучше пустота, чем риск потерять всё.

Север, проснувшись, подошёл ко мне и упёрся мордой в стекло – прямо рядом с моей рукой. Из его груди вырвался низкий, заинтересованный гул, будто он пытался разобрать, что там, за стеклом, так сильно приковывает его внимание. Его взгляд был намертво прикован к Айрис – она всё ещё резвилась во дворе, то кружась на месте, то бросаясь в снежные заносы.

– Что, тоже завидуешь им? – проворчал я.

Голос прозвучал неожиданно резко, чужим – голосом моего отца, каким он был до болезни: сухим, безапелляционным, не терпящим возражений. Я вздрогнул от этого звука, словно услышал призрака.

– Забыл уже, как это «облако» чуть не оторвало нам конечности? – добавил я, и в интонации проскользнула та самая отцовская жёсткость, которую я столько лет старался из себя вытравить.

Север лишь вильнул хвостом, не отводя глаз от Айрис. Его взгляд… был заинтересованным. Предатель. Он не мучился сомнениями, не взвешивал риски, не выстраивал логические цепочки. Он видел друга – и тянулся к нему с безоглядной, обезоруживающей искренностью.

Я резко дёрнул шнур, опуская плотную рулонную штору. Стекло мгновенно скрылось за плотной тканью, отрезав нас от двора, от снега, от Айрис и её беззаботной игры. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь холодным, мертвенным сиянием экрана ноутбука.

– Нечего глазеть, – бросил я, уже мягче, почти про себя. – Мне нужно работать. А потом, вечером, выйдем и погуляем хорошенько. Идёт?

Север тихо фыркнул, будто соглашаясь, но я знал: его мысли всё ещё там, за окном. И в этом – вся разница между нами. Он живёт сердцем. Я – расчётами.

Но график был безнадёжно сорван.

Я пытался вернуться к расчётам – методично, упрямо, как человек, цепляющийся за спасательный круг в бушующем море. Но перед глазами, словно назойливый слайд‑проектор, вспыхивала одна и та же картинка: её смеющееся лицо, обращённое к незнакомцу в синей куртке. Его открытое, незакомплексованное лицо – такое, где каждая эмоция читается без усилий, без маски, без намёка на внутреннюю борьбу.

Такие, как он, всегда вызывали у меня глухое, тягучее раздражение. Они жили, будто на другом плане бытия – не вычисляя последствия каждого шага, не выстраивая вокруг себя невидимые, но прочные фортификации из графиков, сроков и «если‑то». Они могли позволить себе спонтанность. Могли просто быть – без оглядки, без анализа, без страха совершить ошибку.

А я… Я даже эту поездку планировал три месяца. Скурпулёзно сверялся с графиком врачей отца, с рабочим календарём, с прогнозом погоды, с возможными форс‑мажорами. Каждое «если» требовало своего «тогда», каждый шаг – обоснования. «Спонтанность» для меня давно превратилась в синоним «угрозы». В потенциальную лавину, которая может снести всё, что я с таким трудом удерживаю на плаву.

Это бесило. Бесило иррационально, яростно, до скрежета в зубах. Я понимал, что не имею на это никакого права – не имею права злиться на чужую лёгкость, на чужую свободу, на чужой смех. Но понимание лишь подливало масла в огонь, превращая раздражение в едкую, разъедающую горечь.

Потому что в глубине души я знал: дело не в нём. Дело во мне. В том, что где‑то внутри, под слоями контроля и рациональности, тлеет зависть – тихая, стыдная, непризнанная. Зависть к тому, чего я сам себе запретил.

***

Я натягивал поводок, чувствуя, как Север нетерпеливо переминается у двери. Его энергия пульсировала в воздухе, будто электрический разряд – он буквально излучал нетерпение, дрожа всем телом и кося взглядом на порог.

«Просто быстрая прогулка по периметру, – мысленно очертил я границы дозволенного».

Но у Севера, судя по всему, имелся собственный маршрут.

Едва мы переступили калитку, он – обычно равнодушный к собратьям по четвероногому братству – демонстративно проигнорировал приветственное виляние хвостом колли из пятого домика. Вместо этого пёс решительно потянул меня в сторону центральной аллеи, ведущей к главному корпусу… и, конечно же, к кафе.

– Север, не туда, – буркнул я, натягивая поводок.

Но пёс оставался неумолим. Он шёл с поразительной целеустремлённостью, словно миссионер, несущий важнейшее послание. Уши настороженно торчали вперёд, хвост был поднят – но не вилял в игривом порыве, а держался твёрдо, как флаг на мачте.

Это не было спонтанным капризом – это был какой-то собачий план. Ну или мне так показалось.

Мне, с моими длинными ногами, приходилось почти бежать следом, подстраиваясь под его решительный шаг. Внутри закипало раздражение:

«Что за блажь? С каких пор он такой инициативный?»

Ветер играл с воротником куртки, а я всё ещё пытался удержать контроль над ситуацией, которая явно выходила из‑под него.

Север не замедлялся, не оглядывался – он знал, куда идёт.

– Ладно, ладно, – наконец проворчал я, сдаваясь. – Только давай полегче, ладно?

Пёс едва заметно дёрнул ухом, будто принимая мои условия – но я уже понимал: это лишь иллюзия компромисса.

Именно в тот момент, когда мы поравнялись с остеклённой верандой кафе, из двери вышла Ангелина. Айрис крутилась у её ног, поводок свободно болтался, словно подчёркивая эту непривычную для меня лёгкость, беспечность момента.

Они были метрах в пятнадцати, спиной к нам, и, судя по всему, собирались направиться к домикам. Я остановился как вкопанный, будто натолкнулся на невидимую стену. Север тут же сел у моей ноги, приняв ту самую выжидательную позу, которую я знал наизусть: уши насторожены, взгляд прикован к белому пятну Айрис.

Внутри что‑то ёкнуло – не больно, но ощутимо, как лёгкий удар током. «Вот она», – подумал я с горькой, почти издевательской иронией. «Отличная возможность поздороваться. Сказать „как дела?“. Нормальные люди так и делают».

А я… Я ведь приехал сюда отдыхать, а не погружаться в аскетичное затворничество. Если сейчас развернусь и уйду, то окончательно превращусь в того самого замшелого мизантропа, каким стал после… всего.

Может, стоит сделать шаг? Хотя бы маленький. Не ради неё – ради себя. Ради практики социальных навыков, если уж не ради чего‑то большего. Ради того, чтобы доказать себе: я ещё могу. Могу подойти. Могу заговорить. Могу быть… обычным.

Я набрал в грудь воздуха, готовясь окликнуть её. И в этот миг дверь кафе снова распахнулась.

Вышел он.

Мужчина в синей куртке, что утром околачивался у её домика. В руках он держал два картонных стаканчика, от которых поднимался лёгкий пар, а рядом степенно вышагивал его ретривер – спокойный, уверенный, будто знал, что всё идёт по плану.

Время будто замедлилось. Я почувствовал, как воздух становится гуще, а мысль, только что казавшаяся такой разумной, рассыпается на осколки.

Я видел всё – до мельчайших, режущих деталей.

Как он, улыбаясь, протягивает один стаканчик Ангелине. Как она, с той же лёгкой, непринуждённой улыбкой, берёт его. Как их пальцы почти соприкасаются – мимолётно, почти случайно, но достаточно, чтобы внутри у меня что‑то оборвалось. Как он что‑то говорит, и она кивает, отводя взгляд на Айрис, но улыбка не сходит с её лица – та самая, которую я уже видел сегодня, и которая теперь принадлежала не мне.

Всё.

Мой робкий, только что зародившийся порыв – рассыпался в прах. Его сменило что‑то острое, колючее, знакомое до тошноты. Не просто досада. Не раздражение. Это была ревность. Глупая, бесправная, ядовитая. Она вспыхнула в груди, как сухой спирт, обжигая изнутри, разъедая то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивал.

Я не владел этой женщиной. Я едва был с ней знаком. Мы обменялись парой фраз, упали в сугроб – и всё. Но вид этого дурацкого стаканчика в его руке, этой простой, бытовой сцены «я принёс тебе кофе», казался мне личным оскорблением. Таким же, как когда‑то смех Лены в трубке, когда она рассказывала про «креативного итальянца». Тогда я тоже молчал. Душил в себе всё – сомнения, вопросы, боль – пока не стало поздно. Пока не осталось только эхо того, что могло быть.

– Чёрт, – выдохнул я шёпотом, сжимая и разжимая пальцы, будто пытаясь стряхнуть с них это ощущение бессилия.

И в этот момент Север, словно дождавшись немого сигнала, рванул с места. Поводок, который я держал в ослабевшей от напряжения руке, выскользнул, будто живой, устремившись вслед за псом.

– Север! К ноге! – мой голос прозвучал резко, почти грубо, но уже поздно.

Он нёсся к Айрис – грациозный, стремительный, полный той самой беззаботной энергии, которой мне так не хватало.

Адреналин ударил в голову – резкий, обжигающий, будто впрыснутый прямо в кровь. Я бросился за Севером, проклиная всё на свете: свою вечную неловкость, эту нелепую ситуацию, этого парня в синей куртке – и особенно собаку, которая вдруг решила разыграть сцену из мыльной оперы, будто ревнивый любовник.

Ангелина услышала топот и обернулась. Увидев сначала Севера, а потом и меня, она на миг замерла – на её лице проступило чистое, незамутнённое удивление. Но уже через секунду его сменила краска смущения. Она выглядела… пойманной. Словно её застали за чем‑то, чего она не должна была делать.

Север, подбежав, ткнулся носом в шею Айрис. Та ответила радостным визгом – и вот уже началась их привычная ритуальная возня: кружения, лёгкие покусывания, игривые прыжки. И тут к ним, весело виляя хвостом, подошёл ретривер – добродушный, открытый, явно жаждущий присоединиться к веселью.

И случилось нечто.

Север, ещё секунду назад нежно обнюхивавший Айрис, резко развернулся и встал между ней и золотистым псом. Вся его поза мгновенно изменилась: спина выгнулась, холка встала дыбом, губы приподнялись, обнажив белые клыки. Из груди вырвалось низкое, предупреждающее рычание – не истеричное, не паническое, а холодное.

Это было не проявление слабости. Это было заявление:

«Дальше – ни шагу».

Ретривер отпрянул, озадаченно наклонив голову, будто пытаясь понять, что пошло не так. Айрис испуганно прижалась к ногам Ангелины, её игривое настроение испарилось в одно мгновение.

Я, наконец, добежал и судорожно ухватился за волочившийся поводок. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, а в груди бушевала смесь ярости и паники.

– Север! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Что ты себе позволяешь?!

Пёс на секунду отвёл на меня взгляд. В его голубых глазах читалось что‑то неуловимое – не вина, не страх, а скорее тихое, упрямое «ты ничего не понимаешь». Но от Айрис он не отошёл. Продолжал стоять, напряжённый, настороженный, блокируя ретривера, будто охранял нечто драгоценное.

Время застыло.

Я чувствовал, как горят щёки, как пульсирует кровь в висках. Вокруг нас – Ангелина, её смущение, этот чертов мужчинка в синей куртке с кофейными стаканчиками, растерянный ретривер – всё это слилось в один размытый фон. А в центре – мой пёс, который вдруг стал воплощением моих невысказанных чувств: ревности, неуверенности, страха потерять то, что даже не было моим.

Я резко дёрнул поводок, заставив Севера сделать шаг назад. Пёс огрызнулся – не кусаясь, а так, коротким, сердитым «рррав!», которого я от него прежде никогда не слышал. Это был собачий бунт. Открытый, бескомпромиссный.

– Виталий, всё в порядке? – раздался голос Ангелины.

Она стояла чуть в стороне, сжимая в руках поводок Айрис. В её глазах – растерянность, лёгкая тревога и что‑то ещё, неуловимое, будто она пыталась понять, как оказалась в центре этой нелепой сцены.

– Всё под контролем, – процедил я сквозь зубы, натягивая поводок с такой силой, что ошейник впился псу в шею.

Север сдался, позволил оттащить себя, но всё его тело оставалось напряжённой пружиной. Айрис жалобно запищала, сделала шаг вперёд, но не решилась подойти ближе.

Мужчина в синей куртке молча наблюдал за происходящим. Его бровь была приподнята – не насмешливо, скорее с любопытством. Я чувствовал его взгляд на себе, как ожог, и от этого становилось ещё нелепее.

– Простите, – бросил я Ангелине, намеренно не глядя на её спутника. – Кажется, Север ревнует Айрис.

– И правда, похоже… – она запнулась, её взгляд метнулся от меня к мужчине и обратно. – А мы тут кофе пьем… не хотите присоединиться?

– Да, я вижу, – сказал я, и фраза прозвучала невыносимо сухо, колко, совершенно не так, как мне хотелось.

Пауза повисла между нами – тяжёлая, неловкая, наполненная невысказанными смыслами. Я понимал, что нужно что‑то добавить, сгладить, но слова будто застряли в горле.

– Ну… не буду мешать, – наконец выдавил я. – Идём, Север.

Я круто развернулся и потащил за собой пса. Он шёл, постоянно оглядываясь на Айрис, всем видом выражая протест: уши прижаты, хвост опущен, но взгляд – упрямый, непокорный.

Мы прошли метров двадцать, скрывшись за углом корпуса. Только тогда я остановился, прислонился лбом к холодной деревянной стене и выдохнул, чувствуя, как дрожат руки. Сердце колотилось где‑то в горле, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Что это было? Почему я так отреагировал?»

Опустившись на корточки перед Севером, я посмотрел ему прямо в глаза.

– Ну и зачем ты это сделал, а? – прошептал я с искренним недоумением. – Что это было? Ты что, решил, что она твоя?

Пёс тихо фыркнул, будто говоря: «Ты сам знаешь ответ». Его взгляд был спокойным, почти снисходительным, словно он понимал что‑то, недоступное мне.

Север тяжело вздохнул, высунул язык и легонько лизнул мне руку. В его взгляде не было ни капли раскаяния – лишь усталое превосходство, будто он объяснял очевидные вещи безнадёжно слепому в вопросах чувств существу. Этот вздох говорил яснее любых слов: «Я показал, кто здесь свой. А ты стоял и смотрел на эти дурацкие стаканчики. Кто из нас собака?»

Я провёл рукой по его голове, по холке, которая ещё недавно стояла дыбом, а теперь постепенно расслабилась.

– Ладно, – выдохнул я. – Пойдём домой. Всё сегодня пошло наперекосяк.

Мы двинулись обратной дорогой, но теперь в походке Севера не осталось и тени прежней целеустремлённости. Мы просто шли – два неудачника. Один только что публично облажался из‑за стаканчика кофе, другой попытался развязать собачью войну из‑за белого самоеда. Ирония ситуации была горькой, почти невыносимой.

Север, кажется, понял всё с полуслова. А я лишь начинал смутно догадываться, что моя проблема – не в Ангелине и не в парне в синей куртке. Моя проблема сидела гораздо глубже.

Она была во мне.

В том, как я годами выстраивал стены из рациональности, боясь даже приблизиться к приоткрытой двери. В том, как предпочитал анализировать, а не чувствовать. В том, как убеждал себя, что контроль – это безопасность, а отстранённость – залог спокойствия.

И вот теперь моя же собака, похоже, пыталась вышибить эту дверь лапой.

Я покосился на Севера. Он шёл рядом, время от времени поднимая на меня взгляд – не осуждающий, не насмешливый, а скорее… сочувствующий? Будто говорил: «Ну что, хозяин? Понял хоть что‑то?»

– Знаешь, – прошептал я, скорее себе, чем ему, – может, ты и прав. Может, я действительно слишком долго смотрел не туда.

Север тихо фыркнул, будто соглашаясь, и ускорил шаг, потянув меня за собой. А я вдруг осознал, что впервые за долгое время не сопротивляюсь. Не пытаюсь удержать контроль. Просто иду – туда, куда ведёт меня собака, которая, кажется, лучше меня понимает, что такое жизнь.

Весь вечер я тонул в состоянии тихого, но оттого лишь более гнетущего раздражения. Злился на Ангелину – за её лёгкость, за эту непринуждённость, которая казалась мне почти вызывающей. Злился на того мужчину – просто за то, что он существует, за его уверенные жесты и открытый смех. И больше всего злился на себя – за эту дикую, неадекватную реакцию, за то, как мгновенно вспыхивала ревность, не оставляя места рассудку.

Север явно скучал. Он подходил к двери, принюхивался, шумно вздыхал и возвращался на место. Его тоска была таким явным, живым упрёком, что я наконец не выдержал.

– Ладно, – пробормотал я, натягивая куртку и чувствуя себя последним скрягой. – Пойдём, посмотрим на звёзды.

Мы вышли.

Ночь оказалась ясной, морозной, звёздной. Я глубоко вдохнул, пытаясь вобрать в себя холод и спокойствие вселенной, этот безупречный космический порядок. На миг показалось – получилось. Разум начал проясняться, напряжение отступало…

Пока мы не вышли на центральную аллею.

И пока я не услышал голоса.

Знакомый, чуть хрипловатый от мороза смех.

На небольшой освещённой горке для катания на ледянках собралась кучка людей. И среди них – она. Ангелина.

Она сидела на пластиковой тарелке, а мужчина в синей куртке стоял сзади, давая ей какой‑то дурацкий совет.

– Сильнее оттолкнись, Ангел! – донёсся его голос, громкий и бодрый.

«Ангел».

Это слово ударило, как пощёчина.

Какая фамильярность. Какая… простота.

У меня в горле мгновенно пересохло, будто кто‑то выжал из него всю влагу.

Она оттолкнулась и съехала вниз с визгом – но это был не испуг, а счастливый, детский смех, чистый и звонкий, как колокольчик. Её самоед носился вокруг, лая от восторга. Ретривер солидно бежал следом, словно телохранитель, охраняющий веселье.

Я замер, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Это было не просто раздражение. Не просто ревность. Это было ощущение… потери.

Потери чего‑то, что даже не успело стать моим. Чего‑то, что я сам не позволил себе взять.

Север тихо ткнул меня носом в руку. Я посмотрел на него – его глаза в свете фонарей казались двумя тёмными озёрами, полными немого вопроса.

И в этот момент я понял: он не осуждает. Он просто ждёт. Ждёт, когда я наконец решусь сделать шаг – не за ним, а за собой.

Я замер в тени огромной, заснеженной ели, чувствуя себя законченным идиотом – и подонком в придачу.

Что я здесь делаю? Шпионю?

Я, Виталий Серебрянников – архитектор, выигравший два профессиональных конкурса; человек, который вытащил отца из самой чёрной полосы, держался за него, как за канат над пропастью; мужчина, привыкший рассчитывать каждый шаг, – стою в кустах и ревниво наблюдаю за девушкой, которую видел всего дважды в жизни.

Это было ниже всякого достоинства.

Это была слабость, которую я презирал в других и боялся обнаружить в себе.

Север явно думал о другом. Его нос уловил знакомый запах, глаза нашли Айрис – и хвост начал медленно, но неумолимо вилять, сметая снег с лапника.

Пёс напрягся, готовый рвануть вперёд.

– Сидеть, – прошипел я, натягивая поводок.

В моём голосе прозвучала та же холодная сталь, что и в голосе отца, когда он говорил мне – семилетнему, всхлипывающему от боли после падения с велосипеда:

«Мужчины не показывают, что им больно. Соберись».

Эти слова врезались в память, как клеймо. Они стали моим внутренним законом: не выдавать слабости, держаться, контролировать все.

И всегда.

Но сейчас… сейчас я стоял, спрятавшись за елью, и следил за чужой радостью – за смехом Ангелины, за её беззаботными движениями, за тем, как она, откинув голову, слушала этого мужчину в синей куртке.

И понимал: всё это – не про неё, и не про него.

Всё это – про меня.

Про страх признать, что мне не хватает именно этой лёгкости.

Именно этого смеха. Именно этого тепла, которое я сам оттолкнул, спрятавшись за стенами из «надо», «правильно» и «нельзя».

Мой пёс сел, но всё его тело оставалось натянутой струной – мышцы дрожали от сдерживаемого порыва ринуться в тот весёлый, светлый круг, где царили смех, движение и беззаботность.

В этот момент Ангелина, поднимаясь на горку, вдруг посмотрела в мою сторону. Я не мог сказать наверняка, разглядела ли она меня в сумраке под елью – но её взгляд на секунду замер на тёмном силуэте у дерева. На моём силуэте.

Она приостановилась. Всего на миг – но этого хватило, чтобы сердце сбилось с ритма. Мужчина наверху что‑то крикнул ей; она махнула рукой – «иду» – и побежала дальше, взбираясь по заснеженному склону.

Но мне показалось – нет, я почти был уверен – что перед тем, как повернуться, она чуть замедлила шаг. И взгляд её не был рассеянным, случайным. Он был… целенаправленным. Ищущим.