Десять дней до нашей любви

И теперь каждый раз, когда о ней вспоминали, я спрашивал себя: а было ли это подвигом? Или просто трусостью, прикрытой красивыми словами о долге?

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. Надо сосредоточиться. На отце. На его давлении. На том, как он сегодня говорил – чуть хрипловато, будто задыхался на полуслове.

Я представил, как он сидит там, в своей квартире, с таблетницей на столе и уговаривает себя принять лекарство «просто потому, что сын велел».

«Всё под контролем, – повторил я про себя, словно мантру. – Ты всё контролируешь. С ним всё будет хорошо».

Резкий вздох прервал мои мысли. Север, обычно невозмутимый, стоял у того же окна, куда я смотрел минуту назад. Хвост его медленно, но ритмично вилял, метя пол снежной пылью с шерсти. А из горла вырывалось тихое, тонкое подвывание – звук, который он издавал, только когда видел что‑то невероятно интересное или… живое. В его мире, судя по всему, это было синонимами.

– Что там, а? – пробормотал я, подходя.

За соседним домом, на крохотной заснеженной полянке, кружилась Ангелина.

Она выглядела словно персонаж из зимней сказки: белоснежный пуховик, смешная шапка с пушистым помпоном, а в руках – длинная светящаяся на солнце штуковина. То ли гирлянда, то ли дразнилка для кота. Её самоед, похожий на живое белое облако, носился вокруг, пытаясь схватить сверкающий кончик. Время от времени пёс с разбегу врезался в ноги хозяйки, заставляя её покачиваться, но она лишь смеялась и продолжала своё причудливое действо.

Я невольно улыбнулся. Уголки губ дрогнули, будто жили собственной жизнью, вопреки моему обычному хладнокровию.

Ангелина пыталась устроить фотосессию. Это было очевидно по её движениям: пошатываясь после очередного столкновения с четвероногим «облаком», она тыкалась в телефон, затем высоко поднимала его, отчаянно пытаясь поймать удачный ракурс. А самоед то радостно прыгал на неё, полностью закрывая собой кадр, то внезапно терял интерес к игре и с азартом начинал рыть яму в сугробе, осыпая хозяйку снежной пылью.

Но она не злилась. Она смеялась – искренне, заразительно. Я видел, как её плечи содрогались от смеха. Даже сквозь стекло и разделявшее нас расстояние я ощущал эту беззвучную, но ощутимую вибрацию радости.

А потом она упала на спину в снег, широко раскинув руки. Самоед мгновенно воспользовался моментом – бросился к ней и принялся усердно облизывать лицо.

Эта сцена – абсурдная, лёгкая, полная собачьего счастья – вдруг показалась мне одновременно чужой и невероятно притягательной. В ней было что‑то первозданное, настоящее: ни тени притворства, ни намёка на расчёт. Только чистый, незамутнённый восторг бытия. И от этого зрелища внутри что‑то дрогнуло, будто тонкая льдинка, треснувшая под тёплым лучом.

В этот миг она случайно повернула голову в сторону моего окна. Я отпрянул – словно школьник, застигнутый за подглядыванием. Глупо, конечно: в тёмном стекле она вряд ли могла разглядеть меня. Но ощущение было странным, почти виноватым – будто я нарушил негласное правило, вторгся в чужое приватное пространство.

Я заставил себя отвернуться.

– Север, хватит. Нечего глазеть.

Но сам, не в силах устоять, украдкой бросил ещё один взгляд.

Она уже поднялась, отряхивая снег. Что‑то говорила своей собаке, грозя пальцем, а потом взяла её за морду и слегка потрясла – явно выговаривала за проказы. Снег искрился в её волосах, выбившихся из‑под шапки. Они были цвета тёмного мёда, и даже отсюда, сквозь стекло, казалось, в них плясали солнечные блики. Щёки пылали румянцем, глаза сияли – и не только от мороза, но и от неудержимого смеха.

Она была… живой. По‑настоящему живой. И красивой. Я это заметил сразу же, когда она, неуклюже подбежала ко мне. В ней было что-то хаотичное, нелепой и смешной – одновременно. И оттого, это казалось мне жутко пьянящей…

Я резко оборвал мысль. Что я делаю? Зачем разглядываю соседку, пусть даже у неё самый искренний смех и самая неугомонная собака?

Я приехал сюда не за этим. Я приехал, чтобы привести в порядок мысли.

Чтобы работать.

Чтобы перестать чувствовать.

– Всё, – произнёс я вслух, скорее для себя, чем для Севера. – Поработаем.

Усевшись за стол, я раскрыл ноутбук и запустил чертёжную программу. На экране возникли чёткие, строгие линии небоскрёба, над которым я корпел уже месяц. «Башня „Согласие“». Ирония названия не ускользнула от меня.

Я погрузился в расчёты нагрузок, изо всех сил стараясь вытеснить из сознания картину с полянки: она падает в снег, смеётся, а самоед лижет ей лицо.

Но краем глаза я всё равно замечал, как Север, тяжело вздохнув, улёгся на коврик у двери, не отрывая взгляда от окна. И его хвост ещё долго, даже во сне, подрагивал, выбивая тихий, тоскливый ритм по полу.

Этот ритм отчего‑то отзывался эхом в моей груди – глухим, настойчивым отголоском, который не могли заглушить ни стук клавиш, ни сухие, безжизненные строки цифр на экране.

Глава 3. Ангелина

Я долго не могла уснуть на новом месте. Ворочалась, взбивала подушку, то откидывала одеяло, то натягивала его до носа. Глаза упорно не желали закрываться, а мерный треск дров в камине только раздражал.

Наверное, зря я сюда приехала. Рядом мирно сопела Айрис. Ей, как и мне, было непривычно в незнакомой постели – сон её оставался тревожным, прерывистым. Казалось, треск камина и свежий морозный воздух должны успокаивать, но в груди нарастала непонятная тяжесть.

Я поднялась с кровати. Прохладный пол коснулся босых ступней. Айрис тут же приоткрыла глаза и внимательно посмотрела на меня.

– Тоже не спится? – тихо спросила я.

Собака едва заметно наклонила голову. Я тихо вздохнула:

– Мне тоже.

Подойдя к окну, я уставилась на заснеженный вечерний пейзаж. И вдруг заметила вдалеке мужской силуэт – он стоял неподвижно почти у самого края территории санатория. Снег оседал на его плечах, руки были глубоко засунуты в карманы куртки.

Я жадно всматривалась в его силуэт, словно в нём таились ответы на все мои вопросы. Он казался… удивительно спокойным и умиротворённым. Я не видела его лица, но отчего‑то была уверена: он, как и я, пришёл сюда в поисках тишины – в этот отдалённый уголок мира, где можно наконец перевести дух и обрести равновесие.

Через какое-то мгновение к нему подбежал его хаски, прямо выныривая из ближайших сугробов. Мужчина ласково потрепал собаку за ушком и они вместе пошли к своему дому. Мне пришлось отойти от окна, чтобы он меня не заметил.

***

На следующий день ровно в одиннадцать утра я, как и положено ответственной хозяйке, пришла на большую поляну у корпуса. Здесь по расписанию собирались владельцы с собаками – сегодня обещали целую программу развлечений для четвероногих гостей и их спутников.

Санаторий, оказывается, не просто место для уединённого отдыха. Для собак тут устроили настоящий зимний фестиваль: полоса препятствий с тоннелями и барьерами, конкурс на самый оригинальный новогодний наряд, даже специальная фотозона с ёлочкой и пряничными домиками. Для хозяев – мастер‑классы по уходу за питомцами, лекции о собачьей психологии и чаепития у камина с обсуждением любимых пород.

В воздухе витала весёлая предновогодняя неразбериха. Лай смешивался со смехом, команды тонули в общем гаме – собаки явно не собирались подчиняться, предпочитая знакомиться, играть и требовать внимания. Айрис, разумеется, тут же оказалась в центре событий: виляла хвостом каждому встречному псу, принимала знаки внимания как должное и с достоинством несла звание самой обаятельной собаки на поляне.

Я держалась в стороне и с улыбкой наблюдала за этим шумным, но таким безобидным зрелищем. Вдыхала морозный воздух, пропитанный запахами хвои и горячего чая из полевой кухни, слушала весёлый гомон и чувствовала, как внутри понемногу тает напряжение вчерашнего вечера. Почти удалось полностью раствориться в этой уютной суете – пока мой взгляд неожиданно не наткнулся на него.

Виталий стоял под огромной заснеженной елью, в стороне от основной толпы. Он был одет во всё тёмное, и на этом фоне его пёс Север казался неземным, графическим существом – словно вырезанным из чёрного силуэта на фоне ослепительно‑белого снега.

Север сидел безупречно прямо, как на параде: спина ровная, взгляд сосредоточенный, уши настороженно приподняты. Лишь изредка он повозил головой, следя за суетой на поляне, но ни на миг не терял выдержки. Ни лай, ни беготня других собак, ни звонкие команды хозяев – ничто не могло вывести его из состояния почти медитативного спокойствия.

Его хозяин скрестил руки на груди, и вся его поза недвусмысленно заявляла: «Я присутствую на мероприятии, но душой – где‑то в другом месте». В отличие от остальных владельцев, которые с энтузиазмом участвовали в конкурсах, фотографировались с питомцами у праздничной фотозоны или оживлённо обсуждали собачьи повадки у полевой кухни, Виталий словно оградил себя невидимым кругом.

Я невольно залюбовалась этой парой. В их сдержанности, в этой почти театральной статичности было что‑то завораживающее. Остальные собаки носились между тоннелями полосы препятствий, прыгали через барьеры, позировали в новогодних нарядах – а Север и его хозяин оставались островком тишины посреди весёлого хаоса.

«Ну вот, – подумала я с досадной горечью. – Даже в толпе он умудряется создать вокруг себя вакуум. Очень странный мужчина».

Айрис тем временем, закончив обходной манёвр, тоже заметила их. Её уши навострились, хвост замер в позиции «высокое напряжение» – верный признак, что в её пушистой голове уже созрел очередной авантюрный план. Я почувствовала знакомое подёргивание поводка и инстинктивно сжалась.

– Нет, моя хорошая, нет, – зашептала я предостерегающе, натягивая поводок. – Мы не идём туда. Мы идём… вон к тому добродушному лабрадору. Смотри, какой он милый!

Но было уже поздно. В глазах Айрис вспыхнул недвусмысленный огонёк решимости. Она припала к земле, словно готовясь к прыжку, а потом рванула с такой силой, что скользкая петля поводка мгновенно вырвалась из моих пальцев.

– Айрис! – вскрикнула я, бросаясь следом.

Моё облако помчалось, не разбирая пути, сметая на своём ходу маленького шпица и вызывая недоумённый лай таксы. Айрис неслась прямо к Северу, описывая вокруг него широкие, ликующие круги.

И тут случилось невероятное.

Север вдруг встал. Не резко, но очень решительно. Он потянул носом воздух, его голубые глаза, всегда такие отстранённые, сузились, сосредоточившись на белом вихре. Он сделал шаг. Ещё один.

Виталий, явно не ожидавший такого предательства от своего идеального пса, автоматически ослабил поводок.

– Север, – прозвучало его предупреждение, но в нём уже не было холодного расчета. Интонация, на удивление, смягчилась.

А дальше всё произошло с кинематографической скоростью и нелепостью. Айрис, решив, что её пригласили поиграть сделала ещё один виток – на этот раз вокруг нас обоих. Я инстинктивно рванулась вперёд, пытаясь схватить поводок, и на мгновение мне даже показалось, что я успела. Но было поздно: длинный нейлоновый шнур обвил мои ноги по щиколотку. В тот же миг Север, следуя за ней, обошёл Виталия, и его поводок, натягиваясь, захлестнул ноги хозяина.

Мы стояли в двух шагах друг от друга, опутанные поводками. Собаки, довольные собой, продолжали кружить, затягивая петли, будто водили вокруг нас какой‑то древний, только им понятный хоровод.

Наши взгляды встретились.

В его глазах я прочитала панику, раздражение и полную беспомощность перед лицом собачьего произвола. А ещё – что‑то неуловимое, от чего внутри всё странно сжалось.

Щеки предательски запылали.

– Я… – начала я, нервно сжимая в руке бесполезный конец поводка.

– Опять вы… – одновременно начал он, пытаясь сделать шаг и тут же запутавшись ещё сильнее.

Повисла неловкая пауза. Я чувствовала, как пульсирует кровь в висках, а сердце стучит где‑то в горле. Запах его парфюма – свежий, с лёгкой ноткой цитруса – неожиданно оказался слишком близким. Слишком ощутимым.

– Наверное, нужно… – я запнулась, пытаясь сообразить, с какой стороны лучше начать распутывать этот узел.

– Да, точно, – он неловко кивнул, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое, почти смущённое.

Мы одновременно потянулись к переплетённым поводкам, и наши пальцы случайно соприкоснулись. Электрический разряд пробежал по коже, заставив обоих вздрогнуть. Я отпрянула, чувствуя, как жар приливает к лицу ещё сильнее.

И в этот момент Айрис, будто узрев неведомый только ей знак, рванула в сторону с такой силой, что поводок обжёг ладонь. Север, до этого момента сохранявший стоическое спокойствие, вдруг встрепенулся – не яростно, а с какой‑то неизбежной решимостью, словно подчиняясь древнему инстинкту. Он рванул следом.

Мир опрокинулся. Не было времени на крик – только внезапная потеря почвы под ногами и плотное, мягкое приземление в снежную пучину. Воздух вырвался из груди со стоном. Я лежала, уставившись в белёсое небо, чувствуя, как холод мгновенно просачивается сквозь ткань куртки. А потом – тепло чужого дыхания у самого виска.

Я замерла, боясь пошевелиться. Потом, преодолевая оцепенение, повернула голову.

Его лицо было так близко, что я могла бы сосчитать каждую ресницу. Они были тёмными, чуть влажными от тающего снега. Я разглядела мельчайшие морщинки у глаз – не от возраста, а от привычки щуриться, будто от яркого солнца или от сосредоточенной мысли. Лёгкая щетина золотилась на скулах, и я, к своему ужасу, поймала себя на желании узнать, колется ли она на ощупь. Его дыхание, ровное, но участившееся, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным – сбивчивым и прерывистым

Мы лежали, связанные не только опутавшими ноги поводками, но и этим нелепым, невыносимо интимным положением. Бедро прижалось к бедру, плечо – к плечу под толщей пуховиков. Любое движение, любая попытка высвободиться лишь сильнее стягивали узлы и приближали нас друг к другу. Я чувствовала тепло его тела сквозь все слои одежды и безумно смущалась этого.

В его тёмных, всегда таких отстранённых глазах я увидела собственное отражение: глаза, широко раскрытые от шока, растрёпанные волосы, прилипшую к щеке снежинку. И ещё что‑то – не панику, а то же самое ошеломлённое осознание абсурда. Он молчал, и эта тишина была громче любого крика. Она была наполнена свистом ветра, ударами сердца в ушах и жужжащим сознанием того, насколько непозволительно близко оказались наши лица.

Тишину разорвал его голос. Негромкий, приглушённый снегом, он прозвучал прямо у моего уха – и по спине пробежали мурашки.

– Как вы еще дожили…, – произнес он с медленной, почти обреченной четкостью, – до такого возраста с вашей собакой?

В его голосе не было злости. Была глубокая, бесконечная констатация факта, смешанная с таким недоумением, что у меня внутри что-то дрогнуло и рассыпалось. Истерический пузырь подкатил к горлу. Я сдержала смех, но он вырвался наружу тихим, сдавленным фырканьем, которое тут же превратилось в неконтролируемый смех. Я смеялась, чувствуя, как дрожат плечи и как слезы от смеха смешиваются с тающим снегом на ресницах.

– Не понимаю, что тут смешного? – вновь сраказ Виталий, а я продолжила смеяться, будто бы мне в рот попала смешинка.

К моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Это была еще не улыбка, но явная трещинка в ледяной маске, которую он так старательно носил. Он попытался пошевелиться, высвободить руку, но лишь сильнее затянул узел на моей ноге.

– Вы делаете хуже!– вскрикнула я, невольно дёрнувшись. – Так мы вообще не выберемся отсюда.

Мы замерли, тяжело дыша.

– Предлагаю перемирие, – произнесла я тише, чем собиралась. Голос звучал непривычно робко. – Иначе нас здесь найдут весной – в виде двух обледеневших статуй.

Он задержал на мне взгляд дольше обычного, потом кивнул – едва заметно, почти неохотно.

– Согласен. И что предлагаете?

Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться.

– Выбраться отсюда, правда, без резких движений.

Мы начали двигаться медленно. Он приподнялся на локте, стараясь не засыпать меня снегом, а я попыталась освободить руку, чтобы дотянуться до узла на его ноге. Наши пальцы в толстых перчатках неуклюже скользили по мокрому нейлону, то и дело соприкасаясь. Каждое такое прикосновение отзывалось странными мурашками где‑то между лопатками.

– Позвольте, – вдруг произнёс он, и его рука в тёмной перчатке накрыла мою, мягко отодвигая в сторону. Прикосновение длилось долю секунды, но по спине пробежал явственный разряд. – Здесь нужно потянуть вот так.

Его пальцы ловко нащупали нужный узел, движения стали увереннее. Я невольно залюбовалась этой точностью – будто он всю жизнь только и делал, что распутывал узлы в сугробах.

Мы были настолько поглощены процессом, что почти не замечали окружающего мира. Только шум собственного дыхания, хруст снега и это странное, нарастающее тепло между нами.

Где‑то сбоку раздался тихий вздох. Айрис, видимо устав от суеты, улеглась рядом, положив голову мне на бок. Север сел у головы Виталия, но с видом глубокого удовлетворения – словно знал что‑то, чего не знали мы.

Наконец последняя петля ослабла. Он осторожно высвободил свои ноги, потом протянул руку мне. Его ладонь, даже сквозь перчатку, оказалась твёрдой и тёплой. Я ухватилась за неё, чувствуя, как по телу пробегает волна странного, необъяснимого тепла.

Поднявшись, я принялась отряхивать снег, который успел забиться за воротник и в рукава. Когда я наконец выпрямилась, мы оказались лицом к лицу – оба взъерошенные, красные от мороза и усилий, с искрящимися от снежинок волосами. Совершенно нелепые.

И всё же… в этом было что‑то до странности правильное.

Тишина снова опустилась на нас, но теперь она была другой. Не неловкой, а наэлектризованной. Наполненной невысказанными словами и неосознанными желаниями.

– Спасибо, – вымолвила я наконец, чувствуя, как горят щёки – то ли от мороза, то ли от чего‑то другого. .

– Взаимно, – отозвался он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. Потом он посмотрел на собак, которые теперь выглядели как закадычные друзья: Айрис нежно покусывала поводок Севера, а тот лишь снисходительно поглядывал на неё. – Кажется, они подружились.

– Айрис со всеми дружит, – улыбнулась я, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. – Это её жизненная позиция. Всегда идти на контакт, несмотря ни на что.

Он усмехнулся – на этот раз по‑настоящему, без тени сдержанности. И от этой улыбки что‑то внутри меня перевернулось.

– Похоже, нам стоит взять с неё пример.

Это было сказано так тихо, так невпопад – словно признание, вырвавшееся против воли. Я даже не сразу поняла, что он это произнёс вслух. А когда осознала, странное тепло растеклось где‑то в груди, будто крошечная льдинка растаяла от неожиданного прикосновения.

– Новогодние будут громкие, – сказала я, осторожно подбирая слова. – Может, стоит уйти в лес, подальше? Или в домике переждать с включённой музыкой?

Он вскинул на меня глаза – в них мелькнуло искреннее удивление. Видимо, он ожидал шутки или лёгкого подтрунивания, а не вполне разумного предложения. На секунду его лицо стало таким… обычным. Человеческим. Без этой привычной ледяной маски.

– Возможно, – наконец кивнул он. Запнулся на полуслове, будто спохватившись, и добавил чуть торопливее: – Спасибо. За идею.

Мы замерли на миг – два силуэта на фоне заснеженного пейзажа, окружённые суетящимися собаками. Где‑то сбоку уже завязалась новая дружба: пара лаек с любопытством обнюхивала Айрис и Севера, а те, к моему удивлению, отвечали взаимностью.

– Мне, пожалуй, надо… – я неопределённо повела рукой в сторону Айрис, которая уже успела вовлечь в свою орбиту целую свору четвероногих поклонников. Она крутилась, подпрыгивала и явно собиралась устроить весёлую беготню.

– Да, – быстро согласился он, словно боясь, что я скажу что‑то ещё. – И мне тоже.

Мы обменялись короткими кивками – уже не как чужие люди, случайно столкнувшиеся на прогулке, а как сообщники, только что пережившие маленькое приключение. Развернулись и пошли в разные стороны, подзывая своих питомцев.

– Айрис, ко мне! – окликнула я, и она, напоследок одарив Севера многозначительным взглядом, послушно бросилась следом.

Я шла, чувствуя, как мокрый снег тает на шее, а ледяные капли пробираются за шиворот. Но внутри, вопреки зимней свежести, разгорался странный, согревающий огонёк. Мысли снова и снова возвращались к тому мгновению: его лицо так близко, что можно разглядеть мельчайшие снежинки в ресницах; тихий голос..

План «никаких контактов» – был растоптан, завален снегом и опутан нейлоновыми верёвками так основательно, что восстанавливать его казалось бессмысленным.

И, что самое удивительное, мне вовсе не хотелось этого делать. По крайней мере, не сейчас.

Может, глинтвейн в кафе и правда не такая плохая идея?

И… да, признаюсь самой себе, что меня распирало любопытство. Хотелось снова увидеть, как дрогнут уголки его губ, прежде чем он успеет надеть привычную маску.

Я невольно обернулась.

Он уже был далеко – шёл к своему домику прямой, негнущейся походкой, будто боялся потерять равновесие, если хоть немного расслабится.

Но Север… Север теперь шёл чуть впереди, периодически оборачиваясь туда, где осталась Айрис.

На губах сама собой появилась улыбка. Похоже, не только мы с ним оказались втянуты в эту странную игру.

Глава 4. Виталий

Тишина после столкновения в сугробе оказалась обманчивой – она не просто звенела у меня в ушах, а пульсировала, словно собственное сердце, отбивающее сумасшедший ритм. И сквозь этот назойливый звон настойчиво пробивался её смех – смущённый, искренний, будто первый глоток воздуха после долгого ныряния в ледяную бездну.

Я сидел за столом, уставившись в экран ноутбука. Линии будущего небоскрёба «Согласие» – моего проекта, над которым я провёл бессонные ночи, – вдруг предстали передо мной до абсурда прямыми и бездушными. Они выглядели как насмешка, как молчаливое обвинение в том, что я пытался спрятаться за чертежами от всего живого и непредсказуемого.

Эти линии я вычерчивал с маниакальной точностью, будто возводил неприступную крепость. Крепость, которая должна была защитить меня от реальности: от отца в больничной палате, чья рука судорожно сжимала мою, не в силах выговорить ни слова после инсульта; от Лены, чьи глаза в аэропорту были сухими и бесконечно далёкими, словно между нами уже пролегла бездонная пропасть.

«Ты сделал выбор, Виталик, – её голос прозвучал тогда холодно и отчётливо, как удар метронома. – Не притворяйся, что это далось тебе тяжело».

Слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с пульсирующей тишиной и её смехом, который пробивался сквозь звон в ушах, напоминая, что жизнь всё ещё бьётся где‑то рядом, несмотря на все мои попытки отгородиться от неё.

Север, свернувшись калачиком на коврике, издал во сне едва уловимый скулёж – такой тонкий, будто эхо вчерашнего вихря из белой шерсти. Этот звук пронзил тишину, словно игла, и в нём читалась беззащитная нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Он был единственным, кого я не отпустил. Не смог.

Помню ту зиму – ледяную, беспощадную, когда всё вокруг рушилось, рассыпалось в прах, будто карточный домик под порывом ветра. Именно тогда я взял его щенком. Маленький комочек тепла, дрожащий от холода и страха, но уже отчаянно цепляющийся за жизнь.

По ночам он спал у меня на груди. Его дыхание – ровное, горячее – проникало сквозь ткань рубашки, согревая не только кожу, но и что‑то глубже, там, где уже почти не оставалось тепла. Каждый вдох и выдох напоминал: «Смотри, какая‑то жизнь всё ещё бьётся. Бьётся в такт твоему сердцу».

В те минуты, когда тьма за окном казалась бесконечной, а мысли – удушающими, его присутствие было единственным якорем. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений, не осуждал. Просто был рядом – живое доказательство того, что даже в самой глухой метели может найтись место для тепла.

И сейчас, слушая его сонное поскуливание, я понимал: этот маленький комочек шерсти стал не просто питомцем. Он стал той ниточкой, которая удерживала меня на грани, не давая окончательно раствориться в холоде и пустоте.

Я откинулся на спинку стула, пытаясь ухватить хоть за одну мысль, привести их в порядок. Закрыл глаза, сосредоточился на дыхании…

Нет.

Бесполезно.

Мысли разбегались, словно испуганные птицы, оставляя после себя лишь тревожный гул. Я резко встал, будто движение могло разорвать этот замкнутый круг, и подошёл к окну. Нужно было проветрить голову – переполненную призраками прошлого, шёпотом невысказанных слов и образами, которые упорно не желали растворяться.

За стеклом царило безмолвное волшебство: снег падал густо, неспешно, словно время здесь замедлило свой бег. Он мягко укрывал землю, засыпая следы нашего вчерашнего падения.