Братья Карамазовы. 3 том. 3 Книга

— Хорошее дело революция, вам вот симпатичную секретаршу удружила, а я благодаря ей полмира объездил. Люблю, знаете, приключения. Может, в первую степень и сманила она меня этими путешествиями, — сказал мечтательно Циллиакус.

— Товарищ Карамазов, а вы как относитесь к выборам в Булыгинскую думу, высочайший указ на сей счет уже опубликован? Стоит ли вам, и нашим товарищам, участвовать в них? — спросил Николай Николаевич Ге.

— Я о сем не думал еще, — нехотя ответил Карамазов.

— Бойкотировать надо, чего тут думать, — послышался ропот.

— А я думаю, надо бы поучаствовать, вот и граф Толстой Лев Николаевич, к выборам в нее сочувственно относится, но говорит, что она превратится в «мужицкую думу», а не представительный орган, — сказал Ге.

— Товарищи мы отвлеклись, прошу по повестке подвести итоги нашего совещания, — сказал Рутенберг.

— Все ясно как день. Вы Петр Моисеевич, как можно скорей отбываете с Евой Александровной в Петербург, а вот товарищ Карамазов чем займется в это время? — спросил Циллиакус и посмотрел на Карамазова.

— Я думаю, если собрание будет не против, то мы бы с ним и Машей отправимся в Стокгольм. Я считаю, что нахождение здесь, для товарища Карамазова связано с большим риском его обнаружения властями. Будем помнить, что полицейские ищейки начеку, — сказал Пассе.

— Взвешенное решение, думаю нам следует его поддержать, — сказал Рутенберг.

— Согласны, — послышались голоса одобрения.

— Тогда связь будем держать через вас товарищ Пассе, и как все будет готово, вам с товарищем Карамазовым, необходимо будет немедленно прибыть в Кюменлааксо, — сказал Рутенберг, — на этом позвольте закончить наше совещание. Все свободны товарищи.

Бывшие на собрании революционеры неуклюже встали со своих мест и начали расходится, а Ева Александровна, незаметно для всех, подошла к Карамазову и шепнув ему на ухо: «Немедленно пишите письмо вашей приемной дочери Екатерине. Я жду вас завтра в десять утра в кафе, напротив театра», — отошла от него.

В КОМНАТЕ

Алексей Федорович, вернулся в комнату после совещания, в его глаза сразу бросились лежащие на столе, перед окном, листы «Утверждения Новейшего Знания», в закатном солнце. Он встал и подумал: «Это, что же, теперь все. Кончено. Вооруженное восстание теперь на повестке жизни, а все остальное в сторону за ненадобностью». Последовала пауза, в ходе которой, он буквально остолбенел от охватившей его догадки. И в нем родился позыв:

Верьте мне, обманутые люди...

Верьте мне, обманутые люди,

Я, как вы, ходил по всем путям.

Наша жизнь есть чудо в вечном Чуде,

Наша жизнь — и здесь, и вечно там.

Я знаком с безмерностью страданий,

Я узнал, где правда, где обман.

Яркий ужас наших испытаний

Нам не для насмешки плоской дан.

Верьте мне, неверящие братья,

Вы меня поймете через день.

Нашей вольной жизни нет проклятья,

Мы избрали сами светотень.

Мы избрали Зло как путь познанья,

И законом сделали борьбу.

Уходя в тяжелое изгнанье,

Мы живем, чтоб кончить жизнь в гробу.

Но когда с застывшими чертами,

Мертвые, торжественно мы спим,

Он, Незримый, дышит рядом с нами,

И, молясь, беседуем мы с Ним.

И душе таинственно понятно

В этот миг беседы роковой,

Что в пути, пройденном безвозвратно,

Рок ее был выбран ей самой.

Но, стремясь, греша, страдая, плача,

Дух наш вольный был всегда храним.

Жизнь была решенная задача,

Смерть пришла — как радость встречи с Ним.

Константин Бальмонт

И в эту минуту из глубины его сознания донеслось: «Екатерина! Катенька! Катюша! Котенок мой! Как же я о тебе совсем забыл, старый дурак! Девочка моя…». Словно опомнившись, он немедленно ожил и торопливо сел за стол, отодвинув исписанные листы «Утверждения Новейшего Знания». Взяв чистую бумагу, Алексей Федорович, начал писать, писать письмо своей единственной доченьке, о которой даже толком не вспоминал со времени его пребывания за границей, лишь как-то мимолетно, в Женеве, когда просил ее выслать ему пять тысяч рублей на его содержание в чужой стране. И вот, огромная жажда встречи с ней, хотя бы и в эпистолярном виде, прорвала дамбу сдержанности сокровенных чувств и теперь потоком выливалась на белый лист бумаги.

«Милостивая государыня! Звезда моей души и сердца! И в первых словах этого послания, позвольте сразу перед вами, покаяться в грехе, что до сей минуты молчал и не сообщал вам о себе. Но вот, можно сказать, осенило, и оказия случилась, что Ева Александровна на днях к вам прибудет и доставит, и, собственно, в ваши руки вложит мое к вам обращение.

Надо вам сказать, дорогая Катенька, что вашего отца с лихвой поносило в Европе и теперь, если можно так сказать: получив некоторую передышку я обращаюсь к вам со словом. Нет, не подумайте превратно, что с нравоучительством каким-то, вовсе нет. Я просто хотел бы выразить вам свои надежды на ваше счастье, коль оно состоялось. Вы помнится мне писали, что вы с Родионом Ивановичем, должны были обвенчаться в марте этого года. Так вот, позвольте вас спросить случилось ли это, во всех отношениях, знаменательное событие?

Я же со своей стороны, по-отечески, благословляю вас и желаю плодотворной жизни с вашим уважаемым избранником. Так же хотелось бы знать, как идут дела на нашем свечном заводике и достаточный ли он дает прибыток, для полного обеспечения вашего содержания. И хоть, теперь, вы видимо замужем и о финансовой стороне вашей жизни должен заботится ваш муж, все же не плохо, я думаю, чтобы вы располагали какой-то суммой для покрытия ваших личных расходов, кои такие появятся. Это всё-таки подчеркнет вашу независимость и самостоятельность, при принятии вами всяческих решений, кои такие могут возникнуть и придаст вам более уверенность в своем будущем.

Также в этом послании прошу вас оказать всестороннюю помощь Еве Александровне, ибо ее миссия в Петербург, имеет общественный характер и напрямую связанна со мной и моей революционной деятельностью.

Заранее прошу прощения, что не сообщаю вам, в каком виде находятся мои дела, но поверьте мне на слово, что многое будет зависеть от поездки Евы Александровны и ее мужа Петра Моисеевича в нашу столицу. Питаю искренние надежды, что вы простите отца за его не многословие, а также за то, что с лихвой вы удовлетворите свое любопытство по поводу меня в личной беседе с Евой Александровной, встреча с которой, уверен принесет вам чрезвычайно много положительных эмоций.

На этом прощаюсь с вами в ожидании, что наш Господь Иисус Христос, сподобит нас с вами встретится, когда я предстану перед вами в совершенно ином виде и качестве.

Ваш горячо любящий отец Алексей Карамазов.

Алексей Федорович, откинулся на спинку стула, потянулся, а потом взял письмо и еще раз прочитал написанное. «Да, как-то так», — подумал он, закончив чтение, и положил лист на стол. Потом оглядев комнату с броскими обоями, он вновь погрузился в думы: «Знала бы Катенька, в кого я превратился. Знать бы к чему все это приведет. Две дороги расходятся и уже по обоим одновременно идти невозможно. Теперь или, или, и третьего уже не дано. А, что с Евой будет коснись что? А с будущим ребенком? Он же мой! А я? Я что?!».

Ему казалось, что он втянулся в какую-то игру и его путь становиться все уже и уже и скоро ему впору будет не идти по нему, а балансировать. Не хотелось было больше думать об этом, и он лег на кровать, пытаясь расслабиться и быть может заснуть, хотя время было еще вечернее. А на ум пришла заповедь Христа, данная Им Самому Себе:

Заповедь

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

He забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена и снова

Ты должен все воссоздавать c основ.

Умей поставить в радостной надежде,

Ha карту все, что накопил c трудом,

Bce проиграть и нищим стать как прежде

И никогда не пожалеть o том,

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело

И только Воля говорит: «Иди!»

Останься прост, беседуя c царями,

Будь честен, говоря c толпой;

Будь прям и тверд c врагами и друзьями,

Пусть все в свой час считаются c Тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье

Часов и дней неуловимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь как владенье

Тогда, мой Сын, ты будешь Человек!

Редьярд Киплинг

(Перевод М. Лозинского)

Его сонм разума разрушил звук хлопающей форточки, открывающейся и закрывающейся в проеме окна. Видимо на улице бушевал сильный ветер, от чего занавески в комнате под его воздействием надулись парусами. Алексей Федорович, встал чтобы ее прикрыть и тут в дверь робко, но настойчиво постучали. Первая реакция, которая последовала с его стороны: замер пристально, смотря на дверь. Стук продолжался, а затем послышался дрожащий тонкий девичий голосок.

— Алексей Федорович, это я Маша Кудрявцева, откройте мне пожалуйста.

Алексей Федорович, выдохнул облегченно и открыл дверь. На пороге стояла девушка маленького роста, с распущенными светлыми волосами. Ее лицо, излучало отменное здоровье в отсутствии пышной формы ее тела.

— Вы?! А зачем вы здесь?! У вас что, что-то срочное ко мне?!

— Я, я, я, просто зашла к вам узнать не надо ли чего, раз уж вы согласились, чтобы я стала вашей секретаршей, — пролепетала она.

— Хм! Ну проходите, чай может будете пить?

— Я, я, Алексей Федорович, посижу немного и уйду. Я за вами бежала, но вы больно быстро ходите, да еще и извозчика поймали. Я чуть не потеряла вас, потом плутала, и вот нашла, — сказала она, входя в комнату.

— Я искренне рад, что все удачно кончилось.

— Видимо дождь будет, — как бы извиняясь, промолвила она, усаживаясь на стул.

Алексей Федорович, также сел на кровать, возникла пауза, в ходе которой, он начал ее разглядывать, а она, не замечая этого обратила свой взор на стол, где лежали исписанные листы. «Кто это?! Ангел воплоти?! Зачем она пришла?! Не ужели я ей интересен?» — подумал он.

— Много писать приходится да? — прервала она молчание

— Да. Мне мое положение обязывает этим постоянно заниматься. Надо же революционное дело как-то вперед двигать.

— На сей счет, я готова способствовать вам в этом. Только, что я должна делать? Тут я в полной растерянности, я же совсем не знаю ничего в революционном деле. Я ведь, скажу честно, никогда и секретаршей-то не работала.

— Это ничего. Со временем все узнаете.

— А сейчас, у вас есть какие-то ко мне просьбы? Я могу многое исполнить. Я работящая и смекливая.

— Что, вы уже проявить себя хотите?

— А чего без дела-то сидеть, я этого совещания сколько ждала…, месяц, почитай!

— А теперь хотите в бой?

— Ну да.

— Дождитесь, когда в Стокгольм приедем, думаю там мы с вами развернем политическое дело, а пока смиренно ожидайте назначенного часа. Вот что я вам порекомендую.

— Ну раз так, дождь вот-вот начнется, я тогда пошла?

— Да, связь будем держать через Владимира Александровича Поссе. Он ваш наставник и рекомендатель, а потому, во всем слушайтесь его.

— Я знаю, — сказала она и встала со стула, — мне очень было приятно пообщаться с человеком, который однажды свершил революцию. Это здорово! — сказала она, уходя, а Алексей Федорович, глядя ей вслед подумал: «Надо же, ну до чего же милое создание посетило меня в нелегкий час».

К *** (Я помню чудное мгновенье…)

(Фрагмент)

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

А. С. Пушкин

В КАФЕ

На следующий день, в назначенный час Алексей Федорович был на площади Раутатистентори, позади него стояло массивное трехэтажное здание, выполненное в стиле неоренесанса — Художественный музей Атенеум, а через открытое пространство обширного каменного плаца прямо перед ним, высился Финский национальный театр выстроенный в виде национально-романтического стиля, юнгендстиле и напоминал богато декорированный гранитный замок с многочисленными архитектурными украшениями в виде башенок, колонн, сводчатых окон.

«Она еще так молода, и несомненно подлинная актриса», — навеяла ему эта обстановка на мысль. И теперь он шагал к ней чтобы сказать:

К молодой актрисе

Ты не наследница Клероны,

Не для тебя свои законы

Владелец Пинда начертал;

Тебе не много бог послал,

Твой голосок, телодвиженья,

Немые взоров обращенья

Не стоят, признаюсь, похвал

И шумных плесков удивленья;

Жестокой суждено судьбой

Тебе актрисой быть дурной.

Но, Клоя, ты мила собой.

Тебе во след толпятся смехи,

Сулят любовникам утехи —

Итак, венцы перед тобой,

И несомнительны успехи.

Ты пленным зрителя ведешь

Когда без такта ты поешь,

Недвижно стоя перед нами,

Поешь — и часто не в попад.

А мы усердными руками

Все громко хлопаем; кричат:

«Bravo! bravissimo! чудесно!»

Свистки сатириков молчат,

И все покорствуют прелестной.

Когда в неловкости своей,

Ты сложишь руки у грудей,

Или подымешь их и снова

На грудь положишь, застыдясь;

Когда Милона молодого,

Лепеча что-то не для нас,

В любви без чувства уверяешь;

Или без памяти в слезах,

Холодный испуская ах!

Спокойно в креслы упадаешь,

Краснея и чуть-чуть дыша, —

Все шепчут: ах! как хороша!

Увы! другую б освистали:

Велико дело красота.

О Клоя, мудрые солгали:

Не всё на свете суета.

Пленяй же, Клоя, красотою;

Стократ блажен любовник тот,

Который нежно пред тобою,

Осмелясь, о любви поет;

В стихах и прозою на сцене

Тебя клянется обожать,

Кому ты можешь отвечать,

Не смея молвить об измене;

Блажен, кто может роль забыть

На сцене с миленькой актрисой

Жать руку ей, надеясь быть

Еще блаженней за кулисой!

Александр Пушкин

Справа от галереи, по улице Миконкату, в доме пятнадцать, располагалось кафе — место их встречи. Это довольно простое и уютное заведение приняло Алексея Федоровича, атмосферой в спокойных тонах. Он сел за столик и принялся ее ожидать, заказав между делом чашку кофе и несколько пирожных.

Она появилась неожиданно для него и так, что все помещение сразу наполнилось запахом французских духов.

— Здравствуй, — сказала Ева Александровна, усаживаясь за столик.

— Несказанно рад снова видеть вас сударыня, — сказал в ответ на ее приветствие Алексей Федорович, и поцеловал протянутую ему руку.

— Ой, оставим этот политес. У нас сегодня с самого утра, суета сует. Петр Моисеевич, купил на завтра билеты до Петербурга и теперь в доме, идет полным ходом сбор вещей. Такой раскардаш в комнатах, ну просто жуть! Мне чудом удалось ускользнуть и быть сейчас здесь. Скажите, как я выгляжу? Моя прическа не страшно в беспорядке? И одежда в тон здешней погоде? — засыпала она его вопросами, поминутно дотрагиваясь до своих волос, судорожно поправляя их.

— Успокойтесь. Ваш вид не вызывает нареканий и совсем не заметно, что вы собирались второпях.

— Что вы, я совершенно спокойна, просто маленькие неточности хочу устранить.

— Мы с вами находимся буквально в самом центре культурной жизни этого городишки. Могли бы сходить в театр или галерею и с вами может произошли какие-то метаморфозы, связанные с озарениями Новейшего Завета. Вы как на это смотрите?

— У меня времени в обрез. Кстати, насчет Новейшего Завета, вы начали его писать. Вы давеча, обмолвились об этом.

— Да, вот две главы, но только «Утверждения Новейшего Знания». Так, я подумал, что наши пронумерованные феномены озарений Новейшего Завета, трансформируются, в форму, тоже пронумерованных, но только феноменальных образов, уже в «Утверждении Новейшего Знания». Вот, посмотрите, — сказал Алексей Федорович, и достал рукопись.

— Что?! Ничего не понимаю, но представляю, как вы начали: В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Что-то, в этом роде? — спросила она, принимая бумаги.

— Не совсем. Я начал с вечности.

— Любопытно, а может, раз Дух Божий носился над водой, то я, как говорится в Карело-финском эпосе «Калевала»: «Скучно стало дочери воздуха Илматар в ее воздушной пустыне и захотела она спуститься на прозрачный хребет моря»? И изначально по тексту так начать Завет: «В далекие, незапамятные времена, когда солнце еще не зажглось на небе, дикой и пустынной была земля. Нигде ни дерева, ни травинки — кругом только камень да песок, песок да камень. И море было таким же мертвым, как земля. И небо — таким же пустым, как море. Ни одна рыба не проплывала в глубине морских вод. Ни одна птица не тревожила своим крылом воздушный простор. Всё было мертво — и земля, и вода, и воздух.

— Это вы к чему клоните? В смысле, каков пассаж контекста этих слов?

— Ну я, не много, не мало Ева все-таки. А кто такая Ева? Мать всех живущих на земле людей, которые, правда во грехе родились. Так вот, я должна стать новой матерью всех рожденных в Духе на земле. Своеобразной женой Христа, ибо в этом и есть двойственность, о которой, я ранее вам говорила. Женщина и мужчина, есть существа тождественны Богу, при возобладании в них божественной природы над животной. В сущности, изначальное предназначение всякого человека быть творцом. Теперь, мужчина является причиной рождения, а женщина причиной жизни младенца, согласитесь, что рождение и жизнь не одно и тоже, и именно в этом отношении следует рассматривать меня и Христа. Я есьм, причина вечной жизни, как Христос причина рождения — Воскресения. Это, я говорю, про то, что по смерти последует воскресение и вечная жизнь, но ведь в нее еще надо влиться и пребывать в ней. Я, есть персонификация ипостаси вечной жизни, коей является Святой Дух. Мало завоевать, важно удержать завоеванное. Так вот, я та которая позволит эту самую жизнь удержать в себе. Та жизнь, да не та, как говорится. Я та, которая даст новый импульс, к нарождению, развитию и обретению всей разумной мысли на земле и станет пищей новому искусству, философии, научной мысли, общественной мысли, наконец, на тысячелетие вперед. Которая будет действительным спасением, а не мифологическим обещанием вечной жизни человеку. Это в плане его преосуществлении по смерти, в часть Божьего мира, который невидим, но мы знаем, что он есть. Вот, о чем, вы должны говорить в вашем «Утверждении Новейшего Знания», — сказала она.

— Вы себе совсем ничего не заказали. Я распоряжусь на счет кофе, быть может? — спросил Алексей Федорович.

— Пожалуй, я не откажусь, а то в спешке вообще ничего не пила и не ела. Сразу к вам побежала.

— Вы вводите меня в смущение. Право, я таких жертв с вашей стороны не достоин, — сказал Алексей Федорович и пошел распорядится.

— Поговорим о личном, — сказала Ева Александровна, когда он вернулся.

— Сейчас принесут.

— Вы написали Екатерине, представляю, как она расцвела. Вы полагаете она готова к семейной жизни?

— Вот письмо, я не запечатывал в конверт, думаю это ни к чему. Я вам полностью доверяю, как и ей, а потому, если Екатерина Алексеевна, решила выйти замуж, значит она находит себя готовой к браку.

— Я в Петербург, а вы в Стокгольм, что-то мне подсказывает, что после этой поездки мы с вами будем, только друзьями и ни более, наше прошлое канет в лету безвозвратно.

— Вы на что намекаете? Откуда такое утверждение?

— Ваша новая секретарша, я заметила, как на совете она поедала вас глазами. Знаете, я не маленькая уже и понимаю к чему ваше плодотворное сотрудничество с ней приведет.

— А, вы не простите меня, за мое маленькое увлечение?

— Я все-таки женщина.

— Послушайте, но нельзя же подвергать, из-за какого-то, которое, кстати, может привести феерическому результату в плане работы над «Утверждением Новейшего Знания», наши свами священные взаимоотношения. Мы с вами перед лицом человечества живем, а вы опускаетесь, до частностей, до мелкобуржуазного собственничества. Мы уже не принадлежим себе, мы для всех живем, это вы понимаете?

— Понимаю, но я живая и я люблю вас и не хочу, чтобы вы любили другую.

— Это не любовь, а влюбленность, которая была и пройдет. Она уйдет, а вы останетесь и остаетесь навсегда в моем сердце.

— Я не знаю, будущее покажет, кто уйдет, а кто останется.

— Послушайте, вы замужем, но я же не ревную вас, я не объявляю вам, что все мол, теперь мы друзья раз вы в браке. Напротив, я остался верен вам, так и вы поступите, и будьте верной мне. Я вас очень прошу об этом. Плоть уйдет в могилу, а ваше Я, перейдет в вечность, так вот я верен вашему Я, а не вашей плоти. Еще раз прошу, во имя нашего ребенка, наконец, будьте благоразумной.

— Все это очень сложно для меня. И вы, и ребенок, и «Утверждение Новейшего Знания», и мой брак, и ваше вооруженное восстание, — растрогано, чуть не прослезившись, сказала Ева Александровна, но в следующую минуту, собралась и стала прежней.

— Вот, вооруженное восстание, об этом, я хотел говорить с вами. Оно может нарушить все наши планы относительно работы над Новейшим Заветом. Если оно состоится, то погибли все наши начинания относительно его. Вы не находите?

Я не гадалка, допускаю, что могут возникнуть сложности, в связи с этим, но работа должна не останавливаться ни при каких условиях. Если Господь дает, то Он и выведет. Положитесь на Него. Очень советую. В Стокгольме не теряйте время даром на размышления подобного рода, а что, если… там. Делайте и все. И вот еще что, мне кажется, что Гельсингфорс и Петербург, духовно побратимы. И я не зря еду, что-то должно произойти определенно. Быть может новый акт нашей пьесы?

— Да! Несомненно, и вы не находите, что все, что нас окружает это какой-то театр, вокруг декорации и мы с вами играем в них, идет какая-то пьеса автора, которой мы не знаем, или пытаемся узнать, но расплата за нашу игру наши с вами жизни?

— Все, мне пора Алексей Федорович, а то меня хватятся и тогда неприятностей не избежать. Желаю вам, пребывать в бодром состоянии духа, и надеюсь, что после Петербурга, увижу вас живым и здоровым. Буду искренна, хочу вас увидеть обновленным! Ну, до скорого дорогой, — сказала Ева Александровна, встав и поцеловав его мимоходом в щеку, не допив свой кофе, покинула зал заведения.

— Театр, — задумчиво произнес Алексей Федорович, глядя в след уходящей из кафе Евы Александровны.

Театр

Театр! Мой смысл, затерянный в пространстве,

Манящий души, словно в мир иной,

Увековечен в клоунском убранстве,