Тишина в эфире

Про гостевой доступ она говорила за ночь два раза. Гараеву, по студийному телефону, с закрытым микрофоном. И себе, когда смотрела в приложение. Студийный телефон не выведен на пульт, Михаил в аппаратной слышит только то, что идёт через пульт. Она это знала лучше, чем кто-либо, она сама просила его так сделать три года назад, чтобы звонки маме не попадали в запись.

И мастер. Мастер сказал ей про тридцать дней двадцать восьмого октября, в прихожей, протягивая ручку для гарантийного талона.

— Откуда ты знаешь про гостевой?

— Что?

— Я тебе про гостевой доступ не говорила.

— Ну как. — Он пожал плечами и потянулся за сушкой. — Ты сказала полиции, что доступ только у тебя. Я передавал. А раз дверь открывали, значит, не только у тебя. А раз у мастера, значит, гостевой. Он всем так ставит. Мне на даче тоже ставил, в прошлом году. Ну смотри, там приложение такое, там владелец, и есть гость, мастер себе гостя заводит на тридцать дней, чтобы если что по гарантии приехать и открыть, не дёргая хозяина. Потом оно само отваливается. Удобно, кстати. У меня там тоже висело, я тоже забыл, потом смотрю — нет его уже. Это нормальная практика, Аль, это не он один так делает, это у них в инструкции…

Он говорил и говорил. Про приложение, про гарантию, про дачу в Тучкове, где у него замок на калитке и ещё один на бане. Он объяснял подробнее, чем она спрашивала, и подробнее, чем объяснял ей хоть что-нибудь раньше. Сушку он так и держал в руке, не откусив.

Она слушала не слова. Она слушала, как он торопится. У Михаила был медленный голос, голос человека, который ночами сидит один и говорит с аппаратурой. Сейчас он догонял сам себя.

— Миш.

— Я просто говорю, что это нормально.

— Ты знаешь его фамилию? Толика.

— Чью? Толика? — Он наконец откусил сушку. — Ну… Толик и Толик. Он мне по сарафану достался, от соседа по даче. Я его телефон тебе скинул, и всё.

— Ты ему говорил, где я живу?

— Ты сама ему говорила. Ты ему адрес писала. Аль. Ты что, думаешь, я?

Она не ответила. Она не знала, что думает.

Шестого декабря двадцать первого года, когда она не выходила из дома, кто-то позвонил в домофон и ничего не сказал. Через десять минут она открыла дверь и нашла на коврике пакет из «Пятёрочки»: хлеб, сыр, бананы, две пачки чая, одна с чабрецом. Записки не было. Она так и не спросила его. Она и так знала.

Пять лет ночей. Термос, две ложки сахара, которые она не просила. «Голос с пледом». Он помнил, в каком свитере она была в тот вечер. Он сидел на том же стуле, когда она сняла наушники и спросила.

В аппаратной в тот вечер их было трое.

— Я думаю, что мне нужен файл, — сказала она. — До половины шестого. Можешь ты его восстановить или нет?

— Технически могу. — Он смотрел на синий экран. «Подготовка к миграции: 43%». — Права могу. По регламенту не могу. Давай так. Я позвоню Виктору в шесть, когда миграция пойдёт, и…

— В шесть его уже не будет.

— Ну, в пять. В пять позвоню. Аль, я тебе обещаю. Утром всё по-человечески: заявка, Виктор, юристы. Никуда твой файл до половины шестого не денется.

— Ты сам написал в блокноте: в пять тридцать восстановление закрыто.

Он посмотрел на неё, и она поняла, что он не помнит, оставил ли блокнот открытым.

— В пять у меня эфир.

— Ну у тебя повтор в пять.

— У меня эфир в пять, Миша.

Он замолчал. Сушка в его руке крошилась на клавиатуру, он смахнул крошки ребром ладони.

В кармане у него завибрировал телефон. Он достал его, посмотрел и развернул к ней экраном. На экране было приложение телефонных линий станции, их ночной софтфон: Михаил мог брать звонки откуда угодно, хоть из туалета, и иногда этим пользовался.

«Линия 1. Входящий. +7 916…»

Он нажал «ответить» и поднёс телефон к уху.

— «Ночной разбор», слушаю. — Пауза. — Как, простите? — Ещё пауза. Он посмотрел на Алину. — Подождите на линии, пожалуйста. Да. Да, сейчас. Не кладите трубку.

Он нажал удержание.

— Ракитин, — сказал он. — Глеб. Говорит, муж Елены. Хочет в эфир.

— Это он?

— Голос похож. Я его по тем интервью помню. Он на «никогда» срывался.

Алина посмотрела на часы на мониторе в углу синего экрана. 01:50. Блок кончался через минуту.

Они вышли из серверной вместе. Дверь закрылась за ними с сухим щелчком, и шум остался внутри, за матовой полосой стекла. Коридор, полосы света, динамик у лифтов, в котором волонтёр сказал последнюю фразу блока: «Мы её не нашли». Она шла впереди. Михаил шёл за ней, и она слышала, как он на ходу набирает что-то в телефоне. Она не обернулась посмотреть, что.

В студии было тепло после серверной. Она села, надела наушники, положила ладонь на фейдер. Михаил за стеклом упал в своё кресло, вывел первую линию на пульт и впечатал пометку: «ГЛЕБ РАКИТИН — муж Е.».

В правом наушнике щёлкнуло.

— Даю, — сказал Михаил.

На экране горели две строки. Первая: «ГЛЕБ РАКИТИН — муж Е.». Вторая была тёмной. Пока тёмной.

Часы над пультом показывали 01:52. Алина открыла микрофон.

— Глеб, вы в эфире. Доброй ночи.

— Алина, здравствуйте. — Голос был мягкий, немного в нос, с паузой перед каждым словом, как у человека, который много раз проговаривал это про себя. — Я все эти годы не решался вам позвонить. Я хотел сказать вам спасибо. За Лену.

На слове «Лену» голос сломался в том же месте, где ломался в двадцать первом на слове «никогда». Она сама выбирала этот дубль из трёх.

Глава 7. Первая версия

01:52

— Спасибо, Глеб, — сказала Алина. — Я рада, что вы позвонили. Мы звали вас все эти годы.

Михаил вывел его без очереди, как велел Виктор: на третьей и четвёртой линиях раньше Глеба ждали «Ольга, про сроки давности» и «Без имени, про Ковалёва», и Михаил оставил их ждать.

— Я знаю. Я не мог. — Пауза перед каждым словом, короткая, как вдох перед прыжком в воду. — Вы тогда сказали то, что полиция боялась сказать. Я вам за это благодарен. До сих пор.

— Глеб, мы тогда ничего не утверждали. Мы задавали вопросы.

Она услышала, как произносит это в третий раз за ночь, теми же словами, с тем же нажимом на «вопросы». В мониторах её фраза вернулась через семь секунд, и она не стала её слушать.

— Да, конечно. Вопросы. — Глеб помолчал. — Но все же поняли.

На экране первая строка горела ровным зелёным: «ГЛЕБ РАКИТИН — муж Е.». Вторая была тёмной. Михаил за стеклом сидел, положив ладони на стол по обе стороны от клавиатуры. Его телефон лежал рядом экраном вниз.

— Почему сегодня? — спросила она. — Вы всегда отказывались.

— Пять лет — это много. Я каждый год четырнадцатого ноября переслушиваю ваш выпуск. Сам, один, в машине. Сегодня подумал: если не сейчас, то когда.

Голос у него был мягкий, с влажной «л». Так говорят люди, которые давно привыкли, что их жалеют. Она вспомнила его лицо на фотографиях у отделения: светлая куртка, аккуратная стрижка, руки в карманах. На всех снимках руки в карманах. И телевизор, о котором говорила Тамара: ток-шоу в декабре двадцать первого, после смерти Сергея. Глеб сидел на диване и плакал, а ведущий держал его за плечо. Она тогда смотрела это дома с выключенным звуком.

В двадцать первом Виктор звонил ему каждую неделю и каждую неделю получал отказ. Она тогда была рада отказу и не говорила этого вслух. Муж в эфире означал слёзы. Слёзы плохо монтируются: человек плачет не там, где нужно, и не столько, сколько нужно.

— Вы помните ту ночь? — спросила она. — Восьмое октября.

— Каждую минуту. — Пауза. — Лена сказала, что поедет к маме. Я ждал до одиннадцати. В одиннадцать позвонил маме, Лены там не было. В двенадцать я позвонил в полицию, мне сказали: ждите трое суток. Я не стал ждать трое суток. Я поехал искать сам.

Алина знала этот текст. Он был в протоколе, в двух газетах, в ток-шоу, в её собственном выпуске двадцать первого года, в его же интервью у отделения. «Ждал до одиннадцати», «трое суток», «поехал искать сам». Годы прошли, а ни одно слово не сдвинулось. Люди, которые рассказывают правду, со временем начинают рассказывать её по-разному: забывают, путают часы, добавляют. Она это знала по сотням звонков.

В чате писали: «это реально муж?», «бедный», «столько молчал». «Зелёный: а где он был 8-го до одиннадцати?» Под этим поставили два лайка и один злой смайлик. Было 01:54.

— Каково это, переслушивать?

— Тяжело. Но я должен. Я эти девятнадцать секунд наизусть знаю. Он же их ночью говорил, у себя в сервисе, в двенадцатом часу. Я по голосу слышу, как он устал. Как будто… как будто ему надоело прятать.

Алина взяла маркер.

В эфире двадцать первого года не говорили, когда сделана запись. Не говорили, откуда. Виктор настаивал: защита источника, никаких дат, никаких мест. В эфир шло «запись, полученная редакцией», и всё. Про компрессор она тогда сказала в эфире одну фразу: «Мы слышим гул, похожий на рабочее помещение». Похожий.

На обороте листа она написала: «Г.: ночью. в сервисе. в 12-м часу». И поставила вопрос.

Сервис у Сергея был. Машину Елены нашли в сервисе. Любой слушатель мог догадаться, что гул на записи из сервиса, и любой мог решить, что ночью, потому что всё страшное случается ночью. Глеб каждый год слушал эту запись в машине. Он мог догадаться тоже. Про двенадцатый час догадаться было труднее.

Вопрос она не зачеркнула.

Можно было спросить его прямо сейчас, в эфир: «Глеб, почему вы думаете, что ночью?» Она уже набрала воздуха. И не спросила. В двадцать первом она спросила бы, и спросила бы так, чтобы шесть миллионов услышали в вопросе ответ. Сейчас ответа у неё не было. Был только вопросительный знак маркером на обороте листа.

— Глеб, — сказала она. — Вы сейчас слышали начало нашей программы?

— Слышал. Всю. Я с полуночи в машине сижу, у дома. Не мог подняться.

У него в трубке было тихо, как в закрытой коробке. Ни двигателя, ни печки, ни дворников. Ноябрь, второй час ночи, и человек два часа сидит в остывшей машине, чтобы слушать радио. Или звонит из дома и говорит, что из машины, потому что так лучше звучит.

— Тогда вы слышали звонок в ноль тридцать восемь.

— Слышал. Это ужасно. Я вам сочувствую. Вас кто-то… это же кто-то больной. Вы будьте осторожны, Алина. У таких историй бывают родственники. Люди годами носят в себе.

Она слушала его тембр. Низкий, ровный в середине, с хрипотцой на концах фраз. Похожий на голос Андрея, если отрезать у Глеба эту влажную «л» и паузы. Андрей тоже делал паузы, только не перед словами, а после. Андрей говорил слово и ждал, пока оно дойдёт. Глеб ждал, прежде чем сказать, будто проверял слово на вкус.

Голос можно изменить. Паузы переставить труднее. Но если человек готовился годами, он мог научиться и этому.

Мотив она не видела. Сергей мёртв. Месть мёртвому через ведущую? Давление на станцию, чтобы что? Чтобы она в пять утра сказала, что тогда всё сделала правильно? Глебу это было не нужно, ему хватало того, что она сказала тогда.

И всё же у Глеба был такой же низкий голос и годы молчания, и он позвонил именно сегодня.

Она решила проверить единственным способом, который у неё был.

— Глеб, сегодня в начале программы нам звонила слушательница. Она занималась в клубе, где работала Елена. Она рассказала, что летом двадцать первого года видела у Елены синяк на запястье.

Михаил за стеклом поднял голову.

Пауза Глеба была длиннее, чем все предыдущие. Две секунды. Три.

— Лена была неловкая, — сказал он. — Она всё время ударялась. Это я помню, летом она дверцей машины прищемила руку, плакала даже. Я ей лёд прикладывал.

— Дверцей.

— Да. Своей, «Киа». Там дверца тяжёлая.

Тамара сказала: «Она сама сказала: дверцей прищемила. В машине». Те же слова. Двое людей в двадцать первом, не сговариваясь, или сговорившись, рассказывали про одно запястье одними словами. Алина подчеркнула «дверцей» на полях, рядом с Тамариным синяком. В двадцать первом она пропустила бы это мимо ушей. Тогда выпуск был про другое.

И тут же поняла, что делает. Она задала мужу пропавшей вопрос, в котором ответ уже был внутри, и задала его на шесть миллионов. Ей было не важно, что он ответит. Важно было, как прозвучит вопрос.

Денис из Казани сказал бы: каждый сам.

— Спасибо, Глеб, — сказала она мягче. — Я не хотела вас ранить.

— Вы не ранили. — Голос снова был влажный и ровный. — Я привык. Люди много чего говорят. А тот, который звонил вам в начале… Андрей. Он что хотел?

— Поговорить.

— О Ковалёве?

Она помедлила.

— О разном.

— Понятно, — сказал Глеб. Пауза перед словом вышла короче обычной.

На экране справа загорелась вторая линия.

«Дом. А. Власова».

Она смотрела на две строки, зелёную и мигающую. Глеб был на первой, в эфире, и дышал ей в наушники. На второй ждал Андрей.

Два человека. Один голос она слышала сейчас, другой ждал на удержании. Первая версия за ночь, которую можно было проверить, проверилась сама и упала. Ей стало легче, и она не сразу поняла, что легче ей оттого, что Глеб остаётся просто мужем.

Две линии доказывали только одно: это два разных человека. Не доказывали, что они друг друга не знают. Один мог звонить, пока второй держит её в эфире. Это тоже легло на лист, мелко, внизу, и она сама себе не поверила. Слишком сложно. В жизни так не бывает. Она пятнадцать лет повторяла слушателям, что в жизни бывает только просто.

Михаил за стеклом впечатал на второй строке пометку. Одно слово: «он».

Потом посмотрел на вторую линию и не протянул к ней руку. Потом взял телефон, перевернул, посмотрел на экран и положил обратно экраном вниз.

— Глеб, — сказала она. — Вы знаете, где сейчас Елена? Вы во что-нибудь верите?

— Я до сих пор не знаю, где она, — сказал Глеб. — Это правда. Это единственное, что я знаю точно.

Он сказал это проще, чем всё остальное, без пауз. Алина записала фразу целиком. Ей показалось, что это была первая фраза за весь разговор, которую он не готовил.

— Можно я ей скажу? — спросил Глеб. — Если она вдруг слышит.

— Говорите.

— Лена. Если ты слышишь. Вернись. Я тебя ни в чём не виню.

Часы показывали 01:56. В чате посыпались сердечки и «до слёз». Тогда этот момент стал бы финалом выпуска, она бы подвела к нему музыку и оставила три секунды тишины после. Сейчас она слушала последние слова. «Ни в чём не виню». Пропавшую жену, которую, по его же словам, кто-то убил, винить было не в чем. Человек, который столько лет репетирует горе, мог просто оговориться.

Она дала этой фразе уйти в эфир без музыки.

В ящике коротко дрогнул телефон, она приоткрыла его пальцем. Виктор: «РАКИТИН!!! Держи до конца. Это золото. В.» Золотом Виктор называл то, что можно продать дважды: сначала в эфире, потом в чём-нибудь подлиннее.

— У нас мало времени, Глеб, — сказала она. — Последний вопрос. Что бы вы сказали людям, которые сегодня слушают нас впервые?

— Чтобы не забывали Лену. И чтобы не верили тем, кто будет говорить, что Ковалёв ни при чём. Будут говорить. Сейчас вот сериал снимать собираются, мне со стриминга звонили, спрашивали разрешения. Я сказал: только если по правде. Как у вас.

— Спасибо. Это был Глеб Ракитин.

Телефон в ящике дрогнул ещё раз. Виктор: «Про сериал в эфире не надо. Отпускай его. В.»

Она убрала первую линию. Зелёная строка погасла. Глеб, муж, который всегда отказывался от её эфира, согласился в ту неделю, когда ему позвонили со стриминга. Виктор утром подписывает со стримингом. Она записала и это, коротко: «Г. — стриминг звонили». В чате «Зелёный» написал то же самое своими словами: «так вот зачем он позвонил». Его тут же назвали бессердечным.

Ольга и «Без имени» так и не дождались своей очереди: обе строки погасли сами, пока говорил Глеб.

— Ну, Ракитин, — сказал Михаил по обратной связи. — Дождались.

— Ты его записал?

— Я всё пишу.

— Ему позвонили со стриминга, и через неделю он созрел.

— Ну я ж говорил. — Михаил пожал плечами. — Люди к годовщинам созревают. А к деньгам ещё быстрее.

Это было первое, что Михаил сказал за ночь не в защиту и не в объяснение. Он сказал это зло и тут же отвернулся к монитору, будто пожалел.

Часы показывали 01:58. Две минуты до конца программы. Она открыла микрофон для финальных слов. Финал она написала в среду, два абзаца, и всю неделю репетировала их перед стоящими часами.

— Пять лет назад мы спросили: где Елена? Мы спрашиваем и сегодня. Сегодня нам звонили люди, которые знали её. Один звонок был другим, и вы его слышали. Мы не будем делать вид, что его не было. — Тут в написанном тексте шло «Мы благодарим всех, кто был с нами», и она пропустила эту строку. — Повтор программы в пять утра. Это был «Ночной разбор», с вами была Алина Власова. Доброй ночи.

Она закрыла микрофон и только потом заметила, что не сказала фразу, которой всегда прощалась со слушателями: «И помните: вопросы задаём мы». Виктор придумал её в двадцать первом, после второго выпуска, и её печатали на кружках для конкурсов.

Через полминуты телефон в ящике дрогнул. Виктор: «Ты почему не сказала «вопросы задаём мы»? В.» Он слушал до последней секунды. Она не ответила.

Заставка, три удара метронома, гул трансформаторной будки. В 02:00 автоматика забрала эфир. Лампа над дверью погасла. Из мониторов пошёл ночной плейлист, первой стояла медленная гитарная вещь без слов.

Студия стала тише. Вентиляция гудела на ночной ноте. Михаил за стеклом снял наушники совсем и повесил их на крючок. Кружку он отодвинул на край стола, как отодвигают, когда больше не будут из неё пить.

В обычную ночь она сейчас собирала бы сумку. Двенадцать листов сценария в мусорную корзину, термос Михаилу, такси до Бауманской, двадцать минут. Дома душ, половина таблетки, будильник на одиннадцать. Повтор в пять шёл без неё, она ни разу не слушала собственные повторы. Сумка стояла под столом, блистер лежал под кошельком.

Она не стала собирать сумку. До пяти утра оставалось три часа, и впервые повтор её касался.

Вторая линия мигала. Под строкой бежал счётчик ожидания: 05:12, 05:13. Михаил её не трогал.

Алина нажала кнопку.

— Слушаю.

— Теперь вас никто не слышит, Алина Сергеевна, — сказал он. — Поговорим.

Глава 8. Несовпадение

02:00

— Поговорим, — сказала она. — Вы долго ждали.

— Я умею.

В ящике загудел телефон. Длинно. Она достала его. «Виктор». Два часа ровно, он ждал её звонка и не дождался. Она сбросила вызов и написала одной рукой: «Позже. Всё нормально». Он прочитал сразу. Три точки появились и исчезли. Больше он не писал.

— Вам звонят, — сказал Андрей.

— Мне всю ночь звонят.

— Продюсер.

Она не ответила. Положила телефон на пульт экраном вниз.

— Вы сказали мне спросить себя, что я вырезала, — сказала она. — Я не режу. Я вам это уже говорила. Но я могу послушать. Подождите.

— Подожду.

Она нажала «тишину» на линии. На этот раз не забыла. На удержании ему теперь играло фортепиано из ночного плейлиста, с опозданием на семь секунд.

Эфирный компьютер стоял слева от пульта: экран с плейлистом, папки, кнопки «пуск» и «стоп». Через него она в эфире ставила фрагменты из архива. Сейчас эфир шёл с автоматики, компьютер был свободен. Она вошла в архив под своим именем, открыла «2021», «11», «Исходники», нашла «Ковалёв_19с_финал». Перевела выход компьютера на свои наушники, только на наушники, проверила дважды, чтобы ни одна секунда не ушла в эфир. Посмотрела на Михаила. Он смотрел в монитор и не видел, что она делает. Или делал вид.

Наушники были другие. Те, с синей изолентой, списали в двадцать третьем, когда меняли стекло. Эти были новые, мягкие, и закрывали уши так плотно, что студия исчезала. Она надела их и закрыла глаза.

В двадцать первом она слышала в этих девятнадцати секундах признание. «Её больше нет», «никаких следов». Сейчас она запретила себе слушать слова. Только комнату. Так её учили на первой работе, на областном радио в Твери, пожилой звукорежиссёр с прокуренными пальцами: «Слова тебе наврут. Комната не врёт никогда, у неё нет мотива».