Тишина в эфире

Вера Штиль

Тишина в эфире

Тишина в эфире

Психологический триллер

Вера Штиль

2026

Оглавление

Глава 1. Прямой эфир

Пятница, 13 ноября. 23:52

— С чабрецом, — сказал Михаил и налил чай в крышку термоса до самого края.

Алина взяла крышку двумя пальцами. Пять лет он наливал ей вот так, вровень с краем, и каждый раз смотрел, донесёт ли она до пульта. Кружку не предложил ни разу.

— Миш, у меня эфир через восемь минут.

— Вот за восемь и выпьешь. Ты с десяти ничего не ела.

— Ты с десяти спал.

— Вполглаза. Работа такая.

Он ушёл к себе за стекло, сел, натянул наушники на одно ухо и сразу стал похож на человека, которого здесь нет. Это у него тоже было профессиональное.

Студия «Ночного разбора» была меньше, чем представляли себе слушатели. Стол буквой «П», пульт на двенадцать фейдеров, два микрофона на пантографах. Второй для гостей, сегодня гостей не было. Справа экран телефонных линий: четыре строки, в каждой — номер и пометка, которую впечатывал Михаил. Над дверью лампа «В ЭФИРЕ», пока тёмная. Дверь закрывалась тяжело, с чмоканьем резинового уплотнителя, и замка на ней не было. Окно выходило на Пятницкую с четырнадцатого этажа: мокрый асфальт, жёлтое такси у светофора, больше никого.

Ночью на четырнадцатом этаже их оставалось двое. Этажом ниже до часу сидел выпускающий новостей, внизу, у турникетов, охранник Ильич разгадывал сканворды и записывал в журнал каждого, кто входил после одиннадцати. Сегодня после одиннадцати не вошёл никто.

Вентиляция гудела на одной низкой ноте. Алина перестала её слышать на второй неделе работы, а потом научилась слышать снова, когда нужно. В любой комнате что-то гудит. На записи комнату узнают по этому гулу.

В наушниках щёлкнула обратная связь.

— Скажи что-нибудь на уровень.

— Раз, два. Пятница, тринадцатое.

— Вот не надо мне. — Он что-то подкрутил. — Нормально. Слушай. Детектор тишины сегодня на пятнадцати секундах. Замолчишь дольше, автоматика уведёт эфир на плейлист, и Виктор съест меня, а не тебя.

— Я держу паузу двенадцать.

— Ты держишь сколько захочешь, я тебя знаю. Задержка семь секунд, сброс красный, справа.

— Я помню, где сброс.

— Я обязан сказать, тут всё пишется. — Он помолчал. — Мне до шести сидеть, кстати. Архив переезжает.

— Куда?

— В облако. Весь, с девяносто восьмого года. Письмо всем приходило.

— Я не открываю письма «К сведению».

— А зря. Корзину не переносят. Что там лежит, к утру сотрут, и привет.

Алина отпила. Чабрец, кипяток и две ложки сахара. Всё это время она говорила ему, что пьёт без сахара.

— Мастер-то нормальный оказался? — спросил Михаил. — Я тебе так и не позвонил.

— Нормальный. Молчаливый. В маске ходил, простыл.

— Толик всегда такой. Зато руки. Дверь не заедает?

— Светится синим, когда подносишь ладонь.

— Это чтобы ты чувствовала себя важной.

Он отхлебнул из своей кружки, коричневой, с отбитой ручкой, и посмотрел на неё через стекло дольше, чем нужно для проверки уровня.

— Слышала, кстати? Виктор завтра в одиннадцать подписывает со стримингом. Сериал по нашему делу.

— По какому «нашему»?

— Ну а по какому. По Ковалёву. Восемь серий. Тебя консультантом хотят.

— Меня никто не спрашивал.

— Вот завтра и спросят. Он поэтому сегодня и дёрганый. Звонил мне в одиннадцать, проверял, стоит ли у меня запись на без десяти час.

— Стоит?

— У меня всё стоит, что он велел. — Михаил покрутил кружку за остаток ручки. — Пять лет, а? Я тогда тут же сидел, на этом стуле. Ты была в синем свитере и всё время просила сделать погромче.

— Я не помню, в чём я была.

— А я помню. Ты потом этот свитер больше не носила.

Она не нашла, что на это сказать, и он не стал ждать.

Она достала из сумки телефон, чтобы убрать его в ящик стола. Под телефоном лежал блистер с половинками таблеток, она вытащила его вместе с телефоном и сунула обратно, поглубже, под кошелёк. На экране висело сообщение от Виктора, пришло в 23:40:

«Аль, сегодня нас слушают ребята со стриминга. Ровно, по сценарию, без самодеятельности. Мы это заслужили. В.»

Она ответила «Ровно» и положила телефон в ящик экраном вниз.

Сценарий лежал перед ней: двенадцать листов, распечатанных в девять вечера. Сверху: «Пять лет без Елены. Спецвыпуск. 00:00–02:00». Ниже по минутам: вступление, хроника, звонки, в 00:50 «Запись Ковалёва (19 с), комментарий». Слова «убийца» в сценарии не было. Его не было и в двадцать первом. Виктор называл это гигиеной.

На шестом листе карандашом Виктора было приписано: «01:30 — Г. Ракитин? (не подтвердил)». Муж Елены все эти годы давал интервью всем, кто просил, а в «Ночной разбор» не пришёл ни разу. Виктор звонил ему всю неделю.

Она перевернула лист, чтобы строка про запись не попадалась на глаза раньше времени.

— Тридцать секунд, — сказал Михаил.

Она надела наушники плотно, на оба уха, и отодвинула крышку термоса, чтобы не задеть локтем. Над дверью загорелась лампа. Пошла заставка: три удара метронома и низкий протяжный звук. Михаил собрал его в первый год из гула трансформаторной будки у себя во дворе и до сих пор этим гордился.

Алина открыла микрофон.

В эфире она говорила на полтона ниже и медленнее, чем в жизни. Михаил называл это «голос с пледом».

— Доброй ночи. Это «Ночной разбор», с вами Алина Власова. Ровно пять лет назад, четырнадцатого ноября двадцать первого года, мы задали в этой студии вопрос: где Елена Ракитина? Ей было двадцать шесть. Восьмого октября она вышла из дома в Марьине и не вернулась. Через сутки её машину нашли в автосервисе Сергея Ковалёва в Люблине. Сергей на наш вопрос так и не ответил. Пятого декабря его не стало. Елену не нашли до сих пор. Сегодня мы снова откроем это дело. Линии открыты.

Это вступление она всю неделю репетировала дома, вслух, в тишине, перед стоящими часами, и сегодня оно легло ровно в минуту. Она закрыла микрофон и подняла хронику октября. В тёмном стекле аппаратной её отражение легло поверх Михаила, который ел сушку.

Первые двадцать минут шли как надо. Она читала хронологию поисков, ставила голоса волонтёров из старых выпусков, сверялась с листами. В 00:12 пошёл голос старшего поисковой группы, двадцать первый год, Кузьминки, ветер в микрофоне: «Ищем уже не живую, это все понимают». Тогда, в двадцать первом, она сама попросила Михаила поставить эту фразу последней перед рекламой. Михаил тогда сказал: «Жёстко». Она сказала: «Зато честно». Сейчас она убрала фейдер на полсекунды раньше, чем следовало, и конец фразы съела подложка. В чате программы на втором мониторе писали «помню этот выпуск», «до сих пор мурашки», «а муж её где сейчас?». Человек с ником «Зелёный» второй раз спрашивал, почему тогда она не позвала в эфир самого Ковалёва.

На третий раз она прочитала вопрос вслух. Виктор учил: если вопрос задают три раза, его уже задают все.

— Нас спрашивают, почему в двадцать первом году мы не дали слово Сергею Ковалёву. Мы его звали. Дважды, письменно и по телефону. Первый раз он не ответил. Второй раз ответил одним словом, которое я в эфире повторить не могу. — Она дала паузу, две секунды, ровно столько, чтобы слушатель успел представить это слово. — Это было его право.

Она закрыла микрофон. «Зелёный» написал: «а вы бы на его месте что сказали». Она прокрутила дальше.

— Хорошо ответила, — сказал Михаил в наушниках. — Честно.

Она подумала, что ответила хорошо, и не была уверена, что честно. Слово действительно было одно. Сергей сказал его после того, как она в третий раз за минуту спросила, где он был в ночь на девятое. Этого она в эфире не говорила ни тогда, ни сейчас.

В 00:24 Михаил вывел первую линию. Пометка: «Тамара, Люберцы. Знала Елену».

— Тамара, вы в эфире. Доброй ночи.

— Алиночка, господи, я вас столько лет слушаю! Я тогда, когда вы его… я всю ночь проплакала, честное слово, мужу говорю…

— Спасибо, Тамара. Вы знали Елену?

— Знала! Я в «Атлетике» занималась, на Люблинской, а Леночка у нас на ресепшене сидела. И вот вы тогда так правильно его прижали. Он же потом руки на себя наложил, значит, было за что, значит, совесть…

— Тамара, — сказала Алина тем же мягким голосом, только медленнее. — Давайте о том, что известно точно. Вину Сергея Ковалёва суд не устанавливал. Мы задавали вопросы. Вы видели Елену в клубе. Когда в последний раз?

— Ну… летом. В августе, наверное. Она мне карту продлевала.

— Что вы запомнили?

— Да ничего такого. Красивая. Улыбалась всегда. — Тамара замолчала, и Алина не стала заполнять паузу. — Синяк у неё был. Вот здесь, на запястье. Тональником замазывала, а видно всё равно.

— Вы её спросили?

— Да кто ж спрашивает. Она сама сказала: дверцей прищемила. В машине.

— Вы кому-нибудь об этом говорили? Тогда, в двадцать первом?

— А кому? Мужу её, что ли? Он мужчина приличный, по телевизору плакал. Я и подумала: ну дверца так дверца.

— Спасибо, Тамара. Это важная деталь.

На полях сценария Алина написала: «синяк, запястье, авг. 21». Тогда этой женщины в эфире не было. Возможно, она и не звонила. Возможно, звонила, и её не вывели, потому что выпуск был про другое.

— Красиво вывела, — сказал Михаил в наушниках.

Она не ответила. Поставила рекламу и анонсы, длинный блок, пять минут, и допила остывший чай. Сахар осел на дне крышки.

— Если Ракитин позвонит, пускать? — спросил Михаил. — Виктор сказал: сразу, без очереди.

— Пускай. Он не позвонит.

— Виктор думает, позвонит. Он ему вчера писал, что сегодня годовщина и что эфир для него открыт.

— Он всегда отказывался.

— Ну, может, созрел. — Михаил пожал плечами. — Люди к годовщинам созревают.

Телефон в ящике коротко вздрогнул. Она приоткрыла ящик на два пальца. Виктор: «Идём отлично. Тамару бы покороче, но синяк хорош. В.» «Синяк хорош» она перечитала дважды. Он слушал. Он всегда слушал её эфиры, где бы ни был, даже с дачи, в машине, в наушнике под шапкой на лыжне. Она задвинула ящик.

В 00:38 на экране загорелась вторая линия.

— Вторая, — сказал Михаил. — Андрей. Говорит, знал Ковалёва. Спокойный, не псих. С половины первого висит, терпеливый. Перед ним ещё двое, но те про другое.

На экране крупно: «АНДРЕЙ — знал Ковалёва». Под пометкой мелким серым шрифтом стоял номер. На номера Алина не смотрела никогда. Номерами занимался Михаил, она читала пометки.

Реклама кончилась. Она открыла микрофон и вторую линию одним движением.

— Андрей, вы в эфире. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Алина Сергеевна.

Голос был ровный, негромкий, без попытки понравиться. Так говорят с управляющей компанией, когда звонят туда в десятый раз. По отчеству её в эфире не называли. Слушатели писали «Алина», «Алиночка», один пенсионер из Твери упорно писал «товарищ Власова».

— Можно просто Алина. Вы знали Сергея Ковалёва?

— Знал. Я про другое хотел. Можно?

— Попробуйте.

— Про вас.

Она улыбнулась так, чтобы улыбку было слышно.

— Про меня у нас отдельной программы нет. Но давайте.

— У вас в комнате на тумбочке слева лежит «Тихий Дон». Второй том. Закладка — посадочный талон, Сочи. На кресле плед в синюю клетку. Замок на входной двери новый, светится синим, если поднести руку.

Стрелка её микрофона на пульте дёрнулась от вдоха и вернулась на место. Алина проследила за ней глазами. Голос должен был звучать так же, как секунду назад, и он так и звучал.

— Андрей, вы, похоже, хотите поговорить о том, сколько чужие люди знают о нас. Хорошая тема. Мы к ней как-нибудь вернёмся. А сегодня у нас пять лет без Елены Ракитиной, и вы сказали, что знали Сергея. Давайте о нём.

— Давайте. Он бы вам про замок тоже сказал. Он в замках понимал.

— Андрей…

— Я не закончил. На кухне у вас кран капает. Холодная вода. Вы подставляете под него губку, чтобы не слышать.

В чате кто-то написал «жесть». Кто-то другой: «это реально ей звонят?» Алина положила ладонь на фейдер второй линии. Можно было увести его вниз одним пальцем, и Андрей пропал бы на полуслове. Она не увела. Человек, который знает про губку, не исчезнет оттого, что его убрали из эфира.

— Вы живёте одна, Алина Сергеевна.

Пауза была четыре секунды. Сама она держала бы три. За эти четыре секунды в чате появилось три сообщения, все одинаковые: «???».

— Но сейчас нет.

Она опустила глаза на серую строку под пометкой.

«Дом. А. Власова. [phone]».

Этот номер она выучила раньше, чем свой день рождения. Бабушка заставляла повторять его в прихожей перед школой: на случай, если потеряешься. Бабушки не было уже девять лет, квартира на Бауманской досталась Алине, а номер она так и не отключила. Платила за него сто восемьдесят рублей в месяц и пару раз в год слушала, как на автоответчик звонят из поликлиники, где бабушка давно не числилась. Этот номер она дала станции для экстренной связи, потому что мобильный в эфире лежал в ящике.

За стеклом Михаил смотрел в свой монитор. Голову он не поднял и к кнопке связи не потянулся.

— Андрей, — сказала она. — Откуда вы звоните?

— Вы же видите.

Секунду в наушниках было слышно только его дыхание, близкое, у самой трубки.

— И спросите себя, Алина Сергеевна, что вы вырезали одиннадцатого ноября.

Глава 2. Чужой голос

00:41

Палец нашёл красную кнопку раньше, чем она решила её нажать.

Можно было на этом и закончить: убрать линию, поставить рекламу, написать Виктору «псих, разобрались». Она так делала раз двадцать за эти годы, с пьяными, с теми, кто плакал и угрожал, с одним, который полчаса читал ей стихи собственного сочинения. Но пьяные не знали про губку под краном. И ни один из них не знал про одиннадцатое ноября.

Сброс. Семь секунд, которые ещё не дошли до слушателей, исчезли. Цифра на индикаторе задержки упала до нуля и поползла обратно: ноль и четыре, ноль и девять, полторы. Автоматика растягивала эфир на доли секунды, чтобы снова накопить запас. Последним до слушателей дошёл её собственный вопрос: «Андрей, откуда вы звоните?» Ответа они не услышали.

Левой рукой она подняла фейдер подложки. Тихая музыка без мелодии, которую они ставили под чтение сводок.

— Андрей, спасибо. Оставайтесь на линии, договорим без эфира. — Голос с пледом, полтона ниже. — А мы послушаем, как звучала та осень. Хроника ноября двадцать первого года.

Она запустила хронику, восемь минут сорок секунд, и убрала свой микрофон из эфира, оставив его только на телефонную линию: жёлтая кнопка вниз, белая вверх. Вторую линию перевела на предпрослушку. Теперь звонящий был только у неё в наушниках, а слушатели слышали Москву пятилетней давности: сирену на Люблинской, голос диктора, шаги поискового отряда по мокрой листве в Кузьминках.

В ящике стола загудел телефон. Длинно, потом ещё раз, потом снова. Ящик она не открыла. Так долго не сдавался только Виктор.

На втором мониторе бежал чат.

«это что сейчас было»

«звук дёрнулся, у всех?»

«постановка, сто процентов. рейтинг»

«Алина, вы в порядке??»

«держитесь»

«Зелёный: дайте ему договорить»

Она нажала кнопку обратной связи.

— Миш. Ты номер видел?

За стеклом Михаил сдвинул наушник с уха.

— Видел.

— И пустил.

— Ну. — Он пожал плечами. — Подумал, у тебя кто-то дома. Не моё дело, кто у тебя дома.

— У меня никого нет.

— Ну откуда я знаю. Я его спросил, откуда звонит. Он сказал: из дома. Ну, из дома и из дома.

— Из чьего?

— Аль, я на линиях двадцать человек за ночь спрашиваю. Я не спрашиваю, из чьего.

Он сказал это тем же голосом, каким просил её отодвинуться от микрофона на ладонь. Алина смотрела на него ещё секунду. Потом взяла последний лист сценария, перевернула чистой стороной, написала маркером крупно и прижала к стеклу:

«112. БАУМАНСКАЯ 11, КВ 64. В КВАРТИРЕ ЧУЖОЙ».

Михаил прочитал, кивнул и снял трубку аппаратного телефона. Часы над пультом показывали 00:44.

— Держи его, — сказал Михаил в наушниках, прикрыв трубку аппаратного телефона ладонью. — Пусть говорит. Я пишу линию.

— Это не Подольск? — спросила она.

Подольском они называли человека, который в двадцать третьем году полгода присылал на станцию письма с её фотографиями из метро. Его нашли, он оказался учителем черчения, и письма прекратились.

— Не, — сказал Михаил. — Подольск шепелявит. Этот чисто говорит. И трезвый, я пьяных с первого слова слышу.

— Вы здесь? — спросила она в линию.

— Здесь. Вы что-то пишете. Маркером.

Она посмотрела на маркер у себя в руке. Колпачок лежал на пульте. Микрофон на линию был открыт всё это время, и он слышал, как скрипит по бумаге войлок.

— Список покупок.

— Пишите. Ночью наряд едет минут двадцать пять. Днём дольше.

Он сказал это так, как говорят про расписание электричек.

Слова она пропускала. Слушала то, что между ними. Голос шёл сжатый, как в интернет-звонках: на «с» и «ш» сыпался мелкий песок, гласные чуть плыли, когда он говорил быстрее. Сотовый звучит иначе, городская линия тем более. Бабушкин аппарат в прихожей давал тёплый, глуховатый звук с лёгким фоном, она помнила его с детства. Этот звук был не оттуда. Или она хотела, чтобы он был не оттуда.

— Вы слушаете эфир? — спросила она.

— Слушаю.

Если бы у него рядом играло радио, она бы услышала в трубке саму себя, с опозданием на семь секунд. Так бывает со слушателями каждую ночь, и Михаил каждую ночь просит их сделать потише. Она не услышала ничего. Значит, он слушает в наушниках. Или врёт. На обороте листа она записала столбиком: «интернет?», «наушники», «не комната».

У него в трубке было тихо. Ни телевизора, ни улицы. Окно её комнаты выходило на Бауманскую, и там до двух ночи шуршали шины по мокрому, даже при закрытых рамах. Если он звонит из квартиры, то не из комнаты. Из ванной. В ванной у неё было тихо, кафель и вытяжка, которая не работала с весны.

— Как вас зовут?

— Андрей.

— Это неправда.

— Да.

Он не стал спорить и не стал придумывать другое имя. Алина подождала. Обычно люди на этом месте начинают объяснять. Он не начал.

— Сколько вам лет?

— Больше, чем было ему.

— Кому?

Он не ответил. Сергею Ковалёву было тридцать четыре. Ей самой было тридцать четыре с сентября. В тишине было слышно, как у неё скрипнуло кресло, когда она подалась вперёд, и как вентиляция над дверью меняет ноту, переключаясь на ночной режим. Она знала этот щелчок. Он случался каждую ночь в 00:45, плюс-минус минута. Значит, сейчас 00:45. Глаза на часы она не подняла.

— Хорошо. Что вам нужно? Деньги?

— Нет.

— Чтобы я приехала?

— Нет. Ехать никуда не надо. Сидите, где сидите.

— Тогда что?

— В пять утра у вас повтор.

Она промолчала. Это был её старый приём: замолчи, и человек сам договорит то, что собирался оставить при себе. Он молчал тоже. Было слышно, как он сглотнул.

— В пять вы выйдете вместо повтора. Живьём. И расскажете людям, что вы знали.

— О чём?

— Не что думали. Что знали.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Понимаете. Иначе вы бы уже положили трубку.

В правом наушнике щёлкнуло. Михаил:

— Полиция на связи. Спрашивают, у кого есть ключи.

Она нажала «тишину» на второй линии, чтобы звонящий её не слышал.

— Ни у кого. Замок электронный, скажи: доступ только у меня.

— Понял. И ещё: этаж и домофон.

— Пятый. Шестьдесят четыре, вызов, потом «В». Он полгода сломан, пусть звонят в любую квартиру, там откроют.

— Понял.

Она вернула линию.

— Вы находитесь в моей квартире без моего разрешения. Это статья.

— Да.

— Сто тридцать девятая. До трёх месяцев ареста.

— Я знаю, какая.

Чат на втором мониторе ушёл в сторону. Там спорили, кто такой Андрей. «Муж её, сто процентов». «Какой муж, у неё нет мужа». «Муж ЕЛЕНЫ». «Или Ковалёв с того света, ага». Кто-то поставил смеющийся смайлик, и ему ответили, что это не смешно.

— И вас это не волнует?

— Волнует. До пяти, Алина Сергеевна.

Отчество он выговаривал полностью, все четыре слога, как читают с бланка.

Хроника в мониторах дошла до девятого октября. Глеб Ракитин, муж, говорил журналистам у отделения, что Лена никогда не уходила, не предупредив. Голос у него на записи срывался в одном и том же месте, на слове «никогда». Алина помнила этот кусок наизусть. В двадцать первом она сама его выбирала из трёх дублей.

— Вы сказали, что знали Сергея.

— Знал.

— Откуда?

— Лучше, чем вы.

— Я его не знала совсем.

— Вот именно.

Он сказал это без нажима, как говорят «у вас шнурок развязался». Она ждала продолжения. Продолжения не было.

— Вы сказали: «что вы вырезали». Я ведущая, Андрей. Я ничего не режу. Монтажом занимаются другие люди.

— Я не спрашивал, кто резал. Я спросил, что.

— Я не знаю, о чём вы.

— Тогда у вас есть время вспомнить. До пяти четыре часа.

— Давайте так, — сказала она. — Вы хотите, чтобы я что-то сказала в эфире. Скажите сначала вы. Сейчас, мне одной. Что я, по-вашему, знала?

— Если скажу я, это будут мои слова. Мои слова уже никто не слушает. Мне нужны ваши.

— Тогда давайте встретимся. Утром, после эфира. Без микрофона, без записи. Я вас выслушаю.

— Вы уже один раз не выслушали.

Она хотела спросить, когда. Не спросила.

— Вы знаете, где Елена? — спросила она вместо этого.

— Нет. А вы?

— Если бы я знала, я бы сказала в эфире.

— Да, — сказал он. — Это я про вас знаю.

Он сказал «знаю», а не «думаю». В столбик пошло и это.

В мониторах хроника дошла до её собственного голоса. Фрагмент из первого выпуска, двадцать первый год: «…и мы снова спрашиваем: где Елена?» Голос был моложе, быстрее и выше, с придыханием на ударных слогах, которое она потом два года из себя вытравливала. Тогда Виктор сказал, что придыхание продаёт. Она слушала эту интонацию и слышала в ней девушку, которой очень хотелось понравиться.

В ящике снова загудел телефон. Где-то в Москве люди со стриминга слушали, как под хронику молчит ведущая, которую они собирались звать консультантом.

Одиннадцатое ноября двадцать первого года было четвергом. Больше Алина о нём думать не стала.

На таймере хроники оставалось четыре минуты десять. Михаил за стеклом говорил по аппаратному телефону и записывал что-то на обороте бланка. Почерк у него был крупный, она видела цифры своего дома с другой стороны стекла.

— Где вы взяли мой номер? — спросила она.

— Он у многих есть.

— Он есть у пяти человек.

— Значит, у пяти.

— Вы понимаете, что я вас найду?

— Да, — сказал он. — Я на это рассчитываю.

Она дописала в столбик: «хочет, чтобы нашли».

— Вы бывали у нас на станции?

— Нет. Меня туда не пустят.

— Вы нам писали?

— Писал.

— Когда?

— Много раз. — Он не стал уточнять, и она поняла, что уточнять не нужно: она всё равно не читала.

Она не нашлась, что ответить, и это было с ней впервые за много лет. В эфире у неё всегда был следующий вопрос. Здесь следующий вопрос был, но задавать его она не хотела: «Кто вы ему?» Если он ответит, придётся слушать ответ.

В правом ухе щёлкнуло.

— Наряд выехал, — сказал Михаил. — Говорят, минут двадцать пять.

Она посмотрела на него через стекло. Он записывал что-то на бланке и не видел её взгляда. Двадцать пять. Звонящий назвал эту цифру раньше дежурной части.

— Хорошо, — сказала она. — Если вы у меня, откройте окно. Я услышу улицу.

Он не ответил.

— Или скажите, что стоит на подоконнике.

Пауза. Три секунды, четыре.

— Не надо меня проверять. Вы сейчас не в эфире, вам не обязательно быть умной.

Она дописала в столбик: «подоконник — нет ответа». Ответ мог означать что угодно. Он мог не помнить. Мог не хотеть играть по её правилам. На подоконнике стояли кактус в жестяной банке из-под кофе и роутер, и это знал любой, кто хоть раз видел её окно с улицы ночью, когда роутер мигает зелёным.

— Тогда зачем вы звонили в эфир?

— Чтобы вы взяли трубку. В эфире вы берёте всех. По мобильному вы мне не ответили бы.

— Вы мне звонили на мобильный?

— Нет. Я знаю, что вы бы не ответили. Вы не отвечаете незнакомым номерам. И письма с незнакомых адресов отправляете в архив, не открывая.

Она не стала спрашивать, откуда он это знает. Об этом мог догадаться каждый, кто писал на станцию и не получил ответа. Таких было много.

— Я позвоню ещё, — сказал он. — Не в эфир. Сегодня вы будете брать трубку сами.