Тишина в эфире

— А если не возьму?

— Возьмёте. Послушайте.

В трубке зашуршало, будто он перехватил телефон другой рукой. И она услышала тиканье.

Часы подарила мама, когда Алина переехала в бабушкину квартиру. Китайские, кварцевые, в деревянном корпусе под старину, с боем, который проигрывал четыре фразы вестминстерских курантов. Мама сказала: чтобы не было так тихо. Алина три года собиралась отключить бой и не отключила. Часы висели в комнате, над изголовьем кровати.

Из ванной их было не слышно. Она проверяла это, когда лежала в ванне с наушниками и хотела знать, сколько времени.

Мамины часы тикали с прихрамыванием: «тик» чуть длиннее «така», она замечала это каждую бессонную ночь. В трубке было то же прихрамывание.

Тиканье было сухим и очень близким. Без комнаты вокруг. Её комната звучала иначе: голые стены, паркет, потолок три десять, лёгкий отзвук от шкафа. Здесь отзвука не было вовсе, будто часы поднесли к самому микрофону телефона.

Потом заиграла мелодия. Четыре фразы. Она знала каждую ноту, она слушала их каждый вечер, когда чистила зубы и сердилась на маму. Пауза. Первый удар.

Она считала, не замечая, что считает. Губами, беззвучно, как считала Михаилу секунды перед эфиром.

Два. Три. Четыре.

В чате кто-то написал «какая музыка красивая», про хронику.

Пять. Шесть. Семь.

Восемь.

Тиканье продолжалось ещё секунду. Потом пошли короткие гудки.

На экране линий вторая строка погасла и оставила после себя серый след: «Дом. А. Власова. 00:30:52 — 00:46:19». Пятнадцать с половиной минут, из них восемь в эфире. Она смотрела на эти цифры, пока они не ушли в журнал вызовов.

— Я всё записал, — сказал Михаил. — С первой секунды. Хочешь, потом переслушаем.

— Потом.

Алина сдвинула один наушник. Хроника играла в мониторах: диктор читал сводку от девятого октября, «автомобиль пропавшей обнаружен на территории автосервиса в районе Люблино».

— Аль, — сказал Михаил в другом ухе. — Полиция. Тебя просят, переключаю на студийный.

Часы над пультом показывали 00:46.

Глава 3. Квартира

00:46

— Алина Сергеевна? — Женский голос, быстрый и ровный, голос человека, который за смену задаёт одни и те же вопросы. — Оператор системы сто двенадцать. Вы заявительница?

— Да.

— Вы сейчас где находитесь?

— На работе. Пятницкая, радиостанция, четырнадцатый этаж.

— То есть дома вас нет. Почему вы решили, что в квартире посторонний?

— Мне позвонили с моего домашнего номера. Мужчина описал мою комнату. Сказал, что я сейчас не одна.

— Голос узнали?

— Нет.

— Угрожал?

Алина помедлила.

— Прямо — нет.

— Оружие упоминал?

— Нет.

— Кто ещё проживает по адресу?

— Никто.

— Животные есть?

— Нет.

— Там, где вы сейчас, вам что-то угрожает?

— Нет. Внизу охрана.

— Наряд направлен. Сами туда не езжайте, ждите звонка. С вами свяжется дежурная часть.

Оператор отключилась. Хроника кончалась через минуту.

Алина положила трубку студийного телефона и посмотрела на пульт. Можно было поставить плейлист до двух. Автоматика справилась бы, а Михаил написал бы Виктору про технический сбой. Можно было взять такси: в это время до Бауманской двадцать минут. Подняться на пятый этаж и встать перед дверью, за которой, может быть, кто-то есть. Наряд доедет быстрее, и у наряда оружие. У неё был маркер.

Она открыла микрофон под последние секунды хроники.

— Звонок, который вы слышали, мы проверяем. Я не буду делать вид, что его не было. — Три секунды паузы. — А пока вернёмся к тому, ради чего мы здесь.

Она поставила интервью с координатором поискового отряда, записанное на прошлой неделе, пять минут десять секунд. Координатор говорил медленно, с одышкой, и рассказывал, как они прочёсывали лесопарк в Кузьминках четыре дня подряд.

В наушнике щёлкнуло.

— По сценарию сейчас запись Ковалёва, — сказал Михаил. — Ставим?

Алина перевернула лист обратно. «Запись Ковалёва (19 с), комментарий».

— Снимаем.

— Виктор просил обязательно.

— Снимаем, Миша.

Пауза.

— Понял.

Она открыла ящик стола. Три пропущенных от Виктора, одно сообщение из банка про кешбэк и уведомление от приложения замка, которое висело там с 00:31: «Входная дверь: открыто».

Она нажала на уведомление. Приложение открылось на журнале.

«13.11, 00:31:12. Открыто. Пользователь: Мастер (гостевой доступ)».

«13.11, 00:31:40. Закрыто. Пользователь: Мастер (гостевой доступ)».

Двадцать восемь секунд. В 00:31 она говорила с Тамарой о синяке на запястье.

Гостевой доступ она помнила. В день установки мастер попросил её телефон, открыл в приложении «Пользователи», нажал «Пригласить» и набрал свой номер. Через секунду у него в кармане пискнуло. «Проверю с двух аппаратов, так положено. Через тридцать дней отключится сам, можете не удалять». Она кивнула и забыла. Ставили замок двадцать восьмого октября. Тридцать дней ещё не прошло.

Алина открыла список пользователей. Два имени: «Алина» и «Мастер». Палец остановился над корзиной рядом со вторым. Если удалить, пропадёт ли вместе с ним журнал? Она не знала. Она убрала палец.

Потом набрала домашний номер с мобильного.

Пошли длинные гудки. Линия была свободна. Четыре гудка, щелчок, и её собственный голос из две тысячи девятнадцатого года, со свистом чайника на заднем плане: «Это Алина. Говорите после сигнала». Голос был моложе и веселее, чайник за ним свистел на одной высокой ноте. Сигнал. Она нажала отбой.

В двадцать третьем они делали выпуск про телефонных мошенников. Пенсионерам звонили «из банка», и на экране у них высвечивался настоящий номер банка. Эксперт тогда объяснил в студии, что номер на экране подставляют программой за пару минут. Она сама потом повторила это в эфире своими словами, чтобы было понятно бабушкам. Номер ничего не значил. Журнал замка значил.

В 00:53, когда координатор дошёл до четвёртого дня, позвонил Виктор. Она взяла.

— Аль. Что это было?

— Не знаю.

— Если это твоя заготовка, надо было мне сказать. Мы же договаривались: ровно.

— Это не заготовка. Он звонил с моего домашнего. Ко мне домой едет полиция.

Пауза. Она слышала, как у него на даче тикает что-то металлическое, наверное, остывающий котёл.

— Так. Ты сама цела?

— Я в студии.

— Одна?

— С Мишей.

— Хорошо. Миша пусть никуда не уходит. Полицию вызвала, правильно, умница. Теперь слушай. Эфир не бросай. Если ты сейчас уйдёшь, завтра это будет новость: «Власова сбежала из эфира». Нам это не нужно, ты понимаешь, о чём я. Он ещё звонил?

— Нет.

— Если позвонит, в эфир не бери. Утром разберёмся, кто его вообще пустил. Что он хотел?

— Чтобы в пять я вышла живьём. Вместо повтора. И рассказала, что знала.

— Что знала о чём?

— Он не сказал.

Она сказала это и только потом поняла, что сказала. Одиннадцатое ноября осталось у неё. Виктор его не слышал: фраза ушла в сброс.

— Ну вот, — сказал Виктор. — Пятница, тринадцатое, психи вылезают. Доведи эфир, позвони мне в два. Мы с тобой молодцы, слышишь? Мы сегодня держимся.

Он отключился первым. За весь разговор он ни разу не спросил, есть ли кто-то в квартире сейчас. Он спросил, чего звонящий хотел. Виктор всегда спрашивал о главном, только главное у него каждый раз было своё.

В 01:00 пошли новости, три минуты, записанные выпускающим с вечера. Алина сняла наушники и положила их на пульт. Вентиляция гудела. За стеклом Михаил разговаривал по аппаратному телефону и кивал кому-то. Потом положил трубку и показал ей большой палец: всё нормально. Она не спросила, с кем он говорил.

Она сделала то, что надо было сделать сразу: сняла журнал замка на экран, три скриншота, и отправила их себе на почту. Потом открыла карточку пользователя «Мастер». «Создан: 28.10.2026, 20:41. Пригласил: владелец. Телефон: +7 9** *--63. Последняя активность: 13.11.2026, 00:31. Срок действия: до 27.11.2026». По бумагам приглашала она: с этого телефона, от своего имени. Номер под звёздочками был мастера, и сервер замка знал его целиком. Полчаса назад кто-то держал в руке телефон с этим доступом и нажал «Открыть», а потом «Закрыть». Ей не нужно было стоять у двери, чтобы открыть её. Ему тоже.

В 01:02 зазвонил студийный телефон.

— Алина Сергеевна? Капитан Гараев, дежурная часть Басманного. — Мужской голос, усталый, вежливый. — Наряд уже у вас во дворе, я подъеду минут через десять. Без меня в квартиру не пойдут. Дверь у вас на чём?

— Электронный замок. Я могу открыть из приложения.

— Хорошо. Откроете, когда скажу, не раньше. В приложении что-нибудь есть?

— Есть. В ноль тридцать одну дверь открывали и закрывали. Гостевым доступом. Он у установщика.

Короткая пауза.

— Ничего там не трогайте. Ни доступы, ни настройки. Журнал покажете мне потом.

— Я не трогала.

— Вот и хорошо. Ждите. И телефон держите при себе, не в ящике.

Новости кончились. Она вернулась в эфир и двенадцать минут вела программу так, как вела её всегда. Читала показания соседки Ракитиных про ссору за стенкой в начале октября. Ответила на вопрос из чата про сроки давности. В 01:08 Михаил вывел первую линию: «Денис, Казань, студент-юрист».

— Я хотел сказать про презумпцию невиновности, — начал Денис и запнулся на «презумпции». — Вот вы говорите: суд не устанавливал. Но вы же тогда сделали так, что все решили. Это же тоже как бы приговор, только без суда.

— Денис, а что мы сказали неправду? Назовите одну фразу.

— Ну… я не про неправду. Вы задавали вопросы. Но вопросы были такие, что ответ уже был внутри.

— Вопрос — это вопрос. Ответ на него каждый даёт сам.

— Вот я и говорю, — сказал Денис. — Каждый сам. Шесть миллионов человек сами.

Она поблагодарила его и отпустила линию. Ответ был хороший, она давала его на всех конференциях, и ни разу он не звучал у неё в голове так долго после того, как она его произнесла. В чате «Зелёный» написал: «студент прав». Ему поставили одиннадцать лайков.

В 01:14 студийный телефон зазвонил снова. Она поставила второй блок хроники, восемь минут, закрыла микрофон и только потом сняла трубку.

— Мы у двери, — сказал Гараев. — Открывайте.

Она нажала «Открыть». В трубке, через пять километров, пиликнули две ноты, и щёлкнул ригель. Этот звук она слышала каждый вечер, когда приходила домой.

— Полиция! — крикнул кто-то молодой. — Есть кто в квартире?

Тишина. Шаги, много шагов, тяжёлые ботинки по паркету в прихожей. Скрипнула дверь ванной, она скрипела всегда. Щёлкнул выключатель.

— Ванная чисто, — сказал молодой голос.

— Кухня чисто. Товарищ капитан, тут кран течёт. И губка под ним.

— Не трогай.

Алина закрыла глаза на секунду. Губка лежала там с сентября. Кран капал с сентября.

Гараев молчал. Она слышала его дыхание и шорох куртки.

— Комната, — сказал он наконец. — Никого. Окно закрыто на ручку. Шкаф… никого. Под кроватью чемодан. Балкона нет.

— Посмотрите на тумбочку, — сказала Алина. — Что там лежит?

— А что должно лежать?

— Скажите, что лежит.

Шорох. Он подходил ближе.

— Книга. Сименон. «Мегрэ и…» — дальше на корешке стёрто. Очки. Зарядка.

— Не «Тихий Дон»?

— «Тихий Дон» у вас на полке, два тома. Из второго бумажка торчит.

— Посадочный талон?

Пауза.

— Сочи — Москва. Восемнадцатое июня.

— Пожалуйста, не трогайте его.

— Я в перчатках, Алина Сергеевна.

«Тихий Дон» она убрала на полку в прошлое воскресенье, восьмого. Застряла на втором томе, на той части, где все друг друга убивают, и взяла с полки у мамы Сименона, потому что он короткий.

— Часы у вас стоят, — сказал Гараев. — Вы в курсе? Без двадцати четыре.

— В курсе. Батарейка села. Второго ноября.

— Понятно.

Он пошёл дальше, к окну, сказал кому-то «сфотографируй ручку». Алина осталась у часов.

Без двадцати четыре второго ноября, в понедельник, она проснулась без снотворного и не поняла, что её разбудило. Утром увидела: стрелки стоят. Батарейки нужны были пальчиковые, она две недели собиралась купить. Часы с тех пор молчали.

Двадцать восьмого октября они ещё шли.

Мастер пришёл в половине восьмого вечера. Чёрная медицинская маска, извинялся, что простыл, «вы не бойтесь, я не заразный, просто горло». Говорил мало и сипло. Называл её по отчеству, как в поликлинике: «Алина Сергеевна, где у вас ближайшая розетка?», «Алина Сергеевна, распишитесь в гарантийном». Когда настраивал приложение, спросил, сколько заводить пользователей. «Одного». — «Одна живёте?» — «Одна». Он кивнул и больше ничего не спросил. Она сидела на кухне с ноутбуком, монтировала подкаст, одно ухо в наушнике. В комнате выла дрель.

В восемь дрель замолчала.

Она тогда выглянула из кухни. Мастер стоял в комнате спиной к ней, лицом к стене над кроватью, руки вниз, дрель в правой. Часы играли свои четыре фразы, потом били. Он стоял и ждал, пока они пробьют восемь, и только после восьмого удара снова включил дрель. Она подумала тогда: вежливый человек, не хочет сверлить поверх музыки. И вернулась к монтажу.

Алина взяла маркер и написала на полях сценария, рядом с синяком на запястье: «28.10, 20:00». Подчеркнула два раза.

— Техника на месте? — спросил Гараев. — Ноутбук, деньги, украшения?

— Ноутбук со мной. Денег дома нет. Серьги в шкатулке на полке, слева от книг.

Шорох, щелчок крышки.

— Лежат. Две пары, одни с жемчугом.

— Это всё.

— Значит так, — сказал Гараев. — Посторонних нет, следов взлома нет, вещи на местах, насколько я могу судить. Вошли мы по вашему сообщению, что в квартире чужой, так и запишу. Нормальный осмотр, с протоколом и при вас, сделаем утром. Скриншоты журнала пришлите мне, я дам почту. Но скриншот — это для начала. Журнал хранится у производителя замка, на сервере, официально запросим его там, и кто такой «Мастер», там тоже знают. Заявление приму, подъедете утром или я к вам. Номер, с которого вам звонили, тоже проверим, но это не за ночь.

— Он звонил не с моего номера. Я набрала домашний, линия свободна.

— Тем более.

— И ещё. В ноль сорок шесть, когда он был на линии, в трубке били мои часы. Мелодия и восемь ударов. Я их узнаю из тысячи.

Гараев помолчал. Она слышала, как он повернулся, наверное, к стене над кроватью.

— Эти часы? Которые стоят?

— Эти.

— Записать можно что угодно, Алина Сергеевна. Звук часов, звук двери. — Голос у него не изменился, только стал медленнее. — Я это в рапорт внесу. Запись вашего эфира у станции сохранится?

— Линию пишут. Техник писал.

— Хорошо. Пусть не удаляет. Кто знал, что вас ночью не будет дома?

— Все. У меня эфир по расписанию, с полуночи до двух. Это на сайте написано.

— А что вы до утра на работе?

Она помедлила.

— Тот, кто слушает. В пять у меня повтор. Но повтор идёт в записи, я обычно уезжаю в половине третьего.

— Сегодня не уезжайте одна. Если соберётесь домой, позвоните в дежурную часть, вас встретят у подъезда. Я серьёзно, Алина Сергеевна. Человек открывает вашу дверь и звонит вам в эфир. Я не знаю, чего он хочет, и вы, как я понимаю, тоже не знаете.

— Он хочет, чтобы я в пять вышла в эфир и что-то сказала.

— Что?

— Я не знаю.

Это была вторая неправда за ночь. Обе она сказала людям, которые пытались ей помочь.

По молчанию в трубке было понятно, что Гараев записал и это, и то, как она это сказала.

— Ладно. Утром поговорим подробнее. Этот «Мастер» в журнале. Кто это?

— Человек, который ставил замок. Анатолий. Толя.

— Фамилия?

— Не знаю. Он попросил наличными, сказал, так дешевле.

— Сам попросил?

— Сам.

— Телефон его у вас есть?

— Есть.

— Пришлёте вместе с журналом. — Шорох, он, кажется, сел на край её кровати. Она поморщилась. — А нашли вы его где? Кто вам этого мастера посоветовал?

Алина подняла глаза.

За стеклом Михаил откручивал крышку термоса. Он налил себе в кружку с отбитой ручкой, не торопясь, до самого края, и смотрел в кружку, а не на неё.

На экране справа загорелась вторая линия.

«Дом. А. Власова».

Часы над пультом показывали 01:19.

Глава 4. Старое дело

01:19

— Алина Сергеевна? Вы меня слышите?

— Слышу. — Она отвела взгляд от стекла. — Коллега посоветовал. С работы.

— Имя коллеги?

На экране мигала вторая строка, её домашний номер. Михаил за стеклом поставил кружку и смотрел на экран линий. Палец его лежал рядом с кнопкой второй линии и не нажимал.

— Я пришлю вам всё вместе. Журнал, телефон мастера и кто советовал.

Гараев помолчал ровно столько, чтобы она поняла: он заметил.

— Хорошо. Мы выходим. Когда скажу, закроете дверь из приложения.

Шаги, голос молодого сержанта на лестнице, хлопок двери. Гараев сказал «закрывайте». Она нажала. Две ноты, щелчок ригеля. Пять километров отсюда, на пятом этаже дома на Бауманской, её квартира снова осталась пустой.

— Утром я вам позвоню, — сказал Гараев. — Если он позвонит снова, пусть ваш техник пишет. Себя берегите.

Он отключился. Это была третья недоговорённость за ночь. Алина решила дальше не считать.

Можно было перезвонить ему сейчас и сказать всё. Что звонящий знает про одиннадцатое ноября. Гараев спросит: а что было одиннадцатого ноября? Она ответит: я задала вопрос. Он спросит: какой? А что вам ответили? А что вы сделали потом? Он задаст ровно те вопросы, которые задала бы она сама, и в том же порядке. Она положила трубку студийного телефона на рычаг до конца, до щелчка.

— Вторая, — сказал Михаил в наушниках. — Опять он. Беру?

— Нет. Я сама.

Михаил поднял голову. Впервые за ночь он посмотрел прямо на неё, через стекло, и сразу опустил глаза в экран.

Она нажала кнопку второй линии на своём пульте. Так она не делала никогда: линии брал Михаил, спрашивал имя, тему, впечатывал пометку и только потом отдавал ей. Кнопка была тугая, от неё отвыкли.

— Слушаю.

— Это я, Алина Сергеевна.

— Подождите. У меня эфир.

— Подожду.

Она перевела линию на удержание. На удержании звонящие слышали эфир, с задержкой, как все. Он будет слушать её.

— Ты его теперь сама берёшь? — спросил Михаил по обратной связи.

— Сама.

— Ну смотри. Я пишу.

Хроника кончилась в 01:22. Алина открыла микрофон.

— Полиция проверила то, что нужно было проверить. Спасибо всем, кто писал в эти полчаса. Мы продолжаем. Сейчас реклама, потом песня, а потом мы вернёмся к Елене Ракитиной.

Она не сказала, что квартира её и что в квартире пусто. Виктор бы одобрил.

Чат принял это по-своему. «Значит, правда кто-то был». «Губку под краном слышали? он у неё дома был». «Алина, вы сами-то в безопасности?» «Зелёный: а что он сказал в конце? звук же пропал». Ему ответили, что ничего не пропало, просто связь. Она прокрутила чат вниз, до конца, чтобы не видеть этот вопрос сверху.

Она поставила рекламу, три минуты, за ней песню из плейлиста программы, четыре тридцать, и закрыла микрофон.

— Я здесь, — сказала она в линию.

— Я слышал. «Полиция проверила то, что нужно было проверить». Хорошо сказано. Никто ничего не понял, и все успокоились.

— Вы этого и хотели?

— Нет.

Она взяла маркер. На обороте листа после столбика из первого разговора оставалось место.

— Давайте по-другому, — сказала она. — В квартире никого. Часы у меня стоят со второго ноября. Вы звонили не оттуда.

— Я не говорил, что звоню оттуда.

— Вы сказали: «Но сейчас нет». Что я не одна.

— Вы и сейчас не одна.

Он мог иметь в виду кого угодно. Шесть миллионов, которые когда-то её слушали. Тех, кто слушает сейчас. Мастера, который стоял лицом к её часам и ждал восьмого удара.

За стеклом Михаил снял наушники и положил их на стол, рядом с кружкой. Так он делал, когда хотел показать, что не слушает. Она давно знала эту его привычку и ни разу не проверяла, слушает ли он на самом деле.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда так. Я задаю вопрос, вы отвечаете. Потом вы задаёте свой.

— Это ваш формат.

— Да.

— Давайте.

— Вы были у меня в квартире?

— Был.

— Когда?

— Раньше.

— Зачем?

— Посмотреть, как вы живёте.

— Вы давно меня слушаете?

— С двадцать первого.

— Каждую ночь?

— Нет. Первые два выпуска. Потом не мог. Потом снова, с этого лета. Мой вопрос.

Она ждала, что он спросит о чём-то личном: сколько она получает, с кем спит, почему одна. В эфир так звонили. Люди, которые долго слушают ведущую, начинают думать, что имеют на неё право.

— Одиннадцатое ноября двадцать первого года, — сказал он. — Четверг. Вечер, часов восемь. Вы в аппаратной, слушаете в наушниках запись для выпуска. Девятнадцать секунд. Вы слушаете её три раза. Потом снимаете наушники и спрашиваете: «Что здесь вырезано?» Я правильно говорю?

Песня в мониторах дошла до припева.

Она помнила наушники. Старые, студийные, с треснувшей амбушюрой, заклеенной синей изолентой. Изолента липла к волосам. Помнила запах: Виктор стоял за креслом Михаила в пальто, он приехал с какой-то встречи, от него пахло холодом и одеколоном с кедром. Михаил сидел на этом же стуле, за этим стеклом, только стекло тогда было в разводах, его поменяли позже.

Запись начиналась с гула. Низкий, ровный, плотный звук, какой бывает в мастерских: работает компрессор. Под этим гулом говорил Сергей. Голос усталый, без злости, с хрипотцой. «Никто не должен знать, где ты».

«Никто». И после второго «никто» комната пропала.

Полсекунды. Меньше. Гул оборвался и вернулся, и голос продолжал как ни в чём не бывало. Если не знать, что слушать, можно было не заметить. Она слушала комнаты пятнадцать лет. Комната не может пропасть на полсекунды. У компрессора нет пауз.

Она прослушала ещё раз. Комната пропадала в том же месте. И ещё в двух.

Она сняла наушники. Изолента отлепилась от волос с тихим треском.

— Что здесь вырезано?

Михаил не обернулся. Он сидел к ней спиной и смотрел в монитор, где по экрану бежала серая полоса. Виктор положил ладонь на спинку его кресла, рядом с его плечом, и не убрал.

Это было всё, что она позволила себе вспомнить. Дальше был ответ, и она остановилась до него, как останавливают запись пальцем на паузе.

— Алина Сергеевна?

— Я вас слышу.

— Я правильно говорю?

Она молчала шесть секунд. Здесь, вне эфира, детектора тишины не было, и молчать можно было сколько угодно.

— Нет, — сказала она.

— Что «нет»?

— Вы говорите неправильно.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе ничего не изменилось. — Это ваш ответ. Ваш вопрос.

Она встала. Шнур наушников натянулся, и она сделала два шага к окну, на сколько хватило шнура. Внизу на Пятницкой жёлтое такси всё ещё стояло у светофора, хотя свет давно сменился. Водитель, наверное, спал. На стекле окна держались мелкие капли, они не стекали, просто висели. Она смотрела на такси, пока не поняла, что ищет в нём кого-то, кто смотрит вверх, на четырнадцатый этаж. В такси никто не смотрел вверх.

Она вернулась к пульту.

Ей стало стыдно. Коротко и горячо, так, что она почувствовала это ушами. Через секунду она уже думала о Викторе, и стыд ушёл туда, куда уходил всегда.

В аппаратной в тот вечер их было трое: она, Виктор, Михаил. Больше никто. Двери в аппаратную закрываются так же, как в студию, с чмоканьем, и звук сквозь них не идёт.

Но Виктор любил рассказывать. На новогоднем корпоративе в двадцать втором году, когда программа взяла премию, он стоял с бокалом у окна и рассказывал молодым из новостей, как они делали тот выпуск. «Власова у нас ухо. Чуть не сорвала эфир из-за полсекунды гула. Сняла наушники и говорит: Вить, а тут что, кусок выкинули? Представляете?» Молодые смеялись. Она тоже смеялась, ей было приятно, что про неё рассказывают. Она это помнила. Значит, это слышали человек пятнадцать. А пятнадцать человек могли рассказать ещё кому-то.

— Кто вам это рассказал? — спросила она.

— Неважно.

— Мне важно.

— Вам важно, кто рассказал. Мне важно, что вы спросили.

— А что я спросила? Повторите.

Это был старый приём: попроси человека повторить, и он повторит своими словами. По тому, как поменяются слова, слышно, откуда он их взял.

— «Что здесь вырезано?» — сказал он.

Он сказал это с её интонацией. С ударением на «здесь», с короткой паузой перед ним. Так она спрашивала, когда была уверена в ответе и хотела, чтобы ей его сказали вслух.

Она помнила синий свитер. Михаил был прав, она его больше не носила.

— Я спрашиваю обо всём. Это моя работа. Я спрашивала про каждую склейку в каждом выпуске.

— Про каждую?

— Да.

— Тогда вы должны помнить, что вам ответили.