Попробуй докажи

— Не выйти. И не войти.

— Второй вопрос. Если человек приезжает утренним поездом на станцию в оттепель — как он добирается в город?

— На обывательских от Сидорова, если заказано. Или на почтовых, если повезёт. Двенадцать вёрст по раскисшей дороге, два часа. Сапоги при этом… — я подумала, как сказать, чтобы это было «глазами», — сапоги при этом не остаются сухими. У ямщика спросите, он помнит всех, кого вёз в воскресенье. Их было, думаю, двое: поезд в оттепель полупустой.

— Спрошу. — Он отпил чаю. — Это всё. Остальное я не имею права вам говорить, а вы — слушать. Половину вы и так поняли.

— Про племянника.

— Я этого не сказал.

Мы помолчали. Снег шёл на наши стаканы и таял в них.

— Есть ещё одно, — сказал он. — Не вопрос. Я говорю это, чтобы вы не удивлялись потом. Господина Тарутина я знал в губернии, по другому делу, три года назад. Сказать о том деле я ничего не могу — это было бы предубеждение, а предубеждения я не имею права иметь. Я сказал ровно столько, чтобы вы понимали, отчего я с ним осторожнее, чем он того заслуживает на вид.

— Он дал мне руку сам. Чист.

— Я видел. — Лунин поставил стакан на лавку. — Домна Лукинична, человек, который точно знает, о чём его не спросят, подаёт руку легко. Это не против него. Это против меня — потому что я должен спрашивать о другом, а о чём, я пока не знаю.

В сенях скрипнула половица: Устя переступила с ноги на ногу.

— Завтра, — сказал он, вставая. — Одиннадцать человек по списку: все, кто был на заводе в ночь на второе. Кучер — последний. Управляющего в списке нет: он не рабочий, и он уже отказался, повторно просить я не вправе. Понятых беру своих. Вы — как сведущее лицо, по постановлению. — Он надел шапку. — Одиннадцать рук, Домна Лукинична. Я понимаю, что это такое. Если среди них будет хоть одна — вы завтра не доедете домой. Поэтому сани мои, и обратно я вас привезу сам. Если откажетесь — запишу отказ правомерным.

— Не откажусь.

— Я так и думал. — Он поклонился и пошёл к калитке, и у калитки обернулся: — Сторож при присутствии до сих пор ищет, кто в пятницу запер за нами калитку изнутри. Я ему не сказал.

И ушёл. Я заперла за ним и, возвращаясь, поняла, что смеюсь — не вслух, внутри, как не смеялась давно.

Устя стояла в сенях, под перчатками, с немецкой грамматикой под мышкой.

— Он тебе нравится, — сказала она.

— Он мне полезен.

— Ты смеёшься.

— Он запер калитку. То есть — я заперла, а он молчит. — Я сняла платок. — Иди учи. Завтра мне одиннадцать рук.

Она не двинулась.

— Домна. Одиннадцать. Ты же каждую…

— Каждую.

— И после каждой…

— После каждой — ничего, если она чиста. Это не больно, Устя. Это как ждать удара, которого нет. Одиннадцать раз.

Она подумала.

— А если будет?

— Тогда он привезёт меня обратно. Он сказал.

Она ушла в горницу, и я слышала, как она не учит немецкий. Я повесила платок на гвоздь, рядом с перчатками, и достала из кармана повестку. На обороте, тем же мелким почерком с нажимом на последней букве, был список: одиннадцать имён. Я прочла их все. Последним стояло: «Пров, кучер».

Глава 6

Завод Прохорова стоял за рекой, в двух верстах от города, и зимой к нему ездили по льду: санная дорога шла от пристани наискось, мимо вешек, и в оттепель по ней не ездил никто, а в мороз — все. Утром восьмого мороз вернулся, и мы ехали по льду в казённых санях следователя, укрытые казённой же полостью, которая пахла табаком и чужим псом.

— Одиннадцать, — сказал Лунин, когда показались трубы. — Я ещё раз спрошу: вы уверены?

— Я уверена в одном: если спрашивать по второму разу, станет одиннадцать с половиной.

Он не улыбнулся, но пенсне протирать не стал.

Винокуренный завод зимой — это запах. Его слышно за версту: тёплый, кислый, хлебный, с горечью внизу, как от пригоревшей каши, которую забыли на плите на неделю. Бражные чаны стоят в длинном сарае, и над ними идёт пар; в соседнем, каменном, — перегонный куб и холодильник, трубы в медной оплётке, а на выходе, под замком и под пломбами, спиртоприёмник: медный снаряд с циферблатом, который считает всё, что через него прошло, и отчитывается перед казной лучше любого человека. Я бывала здесь дважды — оба раза по вызову, при увечьях, — и запах с тех пор не изменился.

Шумилин встретил нас у конторы. В рабочем тулупе, без шапки, с лицом человека, который с пяти утра на ногах и рад, что хоть кто-то приехал по делу.

— Аркадий Степанович. Домна Лукинична. — Поклон мне был такой же, как ему, — сделано хорошо. — Всё готово. Люди собраны в солодовне, там тепло. Книги на столе. Что ещё?

— Снаряд, — сказал Лунин. — Пломбы. При понятых.

Понятых он привёз с собой — тех же Кузьмина и Пряхина, которые уже смирились с тем, что эта неделя у них пропала. Пломбы были целы: свинец, казённая печать, проволока, ни царапины. Лунин сличил номер с книгой, записал, и Шумилин смотрел на это спокойно, как смотрят на ревизию, которых видели десятки.

— Книги, — сказал Лунин.

Книг было две: заводская, где записывают затор, выкурку и отпуск, и книга при снаряде — в неё надзиратель при каждом приезде вписывает показания циферблата и расписывается; свой журнал он держит у себя в участке, на завод возит только эту. Лунин положил обе рядом и листал долго, страницу за страницей, сличая цифры пальцем. Я стояла у печки и грела руки, потому что мне скоро предстояло их снимать.

— Сходятся, — сказал он наконец.

— Как же иначе, — сказал Шумилин.

— Как иначе — я знаю. Я семь лет в губернии сличал книги. Они не сходятся никогда. Штоф усушки, ведро недолива, ошибка писаря. Здесь — сходятся. За три месяца ни одной помарки. — Он закрыл обе. — Это не упрёк, Назар Фомич. Это наблюдение. Аккуратная рука у вашего надзирателя.

— Господин Тарутин, — сказал Шумилин. — Он и в заводскую заглядывает, поправляет, если что. Он человек точный.

— Я вижу.

Он сказал это так же ровно, как всё, и перешёл к людям.

* * *

Солодовня была длинная, низкая, тёплая, с рядами ларей вдоль стен; одиннадцать человек стояли вдоль ларей, сняв шапки, и смотрели — не на следователя. На меня.

Я их знала. Не всех по именам, но в лицо: винокур Семён Лукич, старик, сорок лет при кубе, у него от спирта слезились глаза; два кочегара, братья Ляпины; солодовщик, бондарь, кубовщик, возчики, мальчишка-подкидыш при чанах, которого все звали Гусь. И в самом конце, у двери, кучер Пров — невысокий, в полушубке, с лицом, которое я не запомнила бы и в третий раз: такие лица носят люди, которым выгодно, чтобы их не запоминали.

Лунин прочёл постановление — своё, но по казённой форме, какой пишут в управлении: «освидетельствовать руки нижепоименованных через присяжную чуткую на предмет указания к розыску». Люди слушали, глядя в пол. Потом Лунин сказал:

— Каждый вправе отказаться. Отказ запишу. Он ничего не значит.

Не отказался никто. В солодовне у Прохорова не отказываются: за отказ управляющий не рассчитает, но запомнит, а запомнить он умеет.

Я сняла правую перчатку и пошла вдоль ларей.

Это не описать так, чтобы было понятно, и я не буду пытаться. Скажу, как считала. Семён Лукич — старая сухая ладонь, дрожит, пахнет сивухой; чист. Ляпин-старший — ничего; Ляпин-младший — ничего, только смотрит в сторону, как все мужики, когда их трогает баба при народе. Солодовщик, бондарь — чисты. Возчики, трое, — чисты, у одного рука в язвах от холода, и я держала её дольше, потому что язвы не повод держать меньше. Гусь — руку сунул сам, с любопытством, и держал мою, пока я не отняла: мальчишке четырнадцать, он ещё не понял, чего бояться. Чист.