Новая эра. Воскрешение традиций

Тея не выдержала – слёзы хлынули из глаз, но она смахивала их тыльной стороной ладони, яростно, не желая мешать ему говорить.

– Она придумала план. Отчаянный, безумный. Использовала свои старые связи среди техников Надзора. Была «авария» во время учебного вылета на малом шаттле. Взрыв, обломки, упавшие в кислотное озеро. Никаких останков. Только данные чёрного ящика, говорящие о катастрофе. Дарен поверил. Почему нет? Его проект оказался несовершенным, хрупким. Потерю списали на статистику. – Дик горько усмехнулся. – А меня, полуживого от лекарств, которые имитировали смерть, тайно вывезли сюда, в Лагерь Ситанэ. Здесь был старый друг Клеры, учёный, отлучённый от Надзора за «мягкотелость». Он помог… стабилизировать то, что во мне натворили. Не до конца, но достаточно, чтобы я мог чувствовать. Помнить. Ненавидеть.

Он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их.

– Двенадцать лет. Я прожил здесь двенадцать лет под чужим именем. Учился выживать по-настоящему – не в симуляторах, а в этих туннелях, с реальным голодом, реальными тварями и реальными предательствами. Стал своим для обитателей Ситанэ – для таких же отбросов системы, как я. Но каждый день я помнил. Помнил её лицо. Помнил его холодные глаза. И носил в себе этот гвоздь: я жив, а она там, с ним, и, наверное, думает, что спасла меня, просто отдав в другую тюрьму.

– А потом… она нашла тебя, – тихо сказал Шон. Это был не вопрос, а утверждение.

– Через тайные каналы Хранителей. Мне было шестнадцать. Она вышла на связь. Голос её был другим – усталым, но твёрдым. Она сказала, что у неё есть дочь. Что надвигается буря. Что Дарен начинает чистку. И что ей нужна моя помощь, чтобы защитить тебя, Тея. – Он наконец посмотрел на сестру. – Я увидел тебя впервые, когда тебе было двенадцать. Помнишь? Ты тогда так злилась, что у тебя появился «приёмыш», старший брат, которого ты не просила. Ты неделю со мной не разговаривала.

Тея кивнула, едва слышно. Она помнила. Помнила этого угрюмого, молчаливого парня, которого мама привела в дом и сказала, что теперь он будет жить с ними. Помнила своё чувство предательства, детскую ревность.

– Я должен был быть тенью. Телохранителем. Но… это стало чем-то большим. Ты была живым кусочком её. Того мира «до», который я почти забыл. Ты злилась, спорила, задавала вопросы, на которые у меня не было ответов. Ты была… чистой. Незамутнённой. И когда она… когда её не стало, – его голос сорвался, – это чувство сменилось другим. Виной. Если бы я был там. Если бы я был сильнее, быстрее, умнее. Если бы я был тем идеальным оружием, которым он хотел меня сделать, может, я бы спас её.

– Это не твоя вина, – вырвалось у Теи, и она сама удивилась твёрдости в своём голосе. – Это его. Только его.

– Знаю, – прошептал Дик. – Разумом знаю. Но здесь… – он ткнул себя в грудь, – здесь всё ещё сидит тот четырёхлетний мальчик, который хочет, чтобы его мама вернулась и спела колыбельную. А вместо этого у него только ярость. И навыки, которым научил его убийца. И сестра, которую он поклялся защитить, даже если для этого придётся использовать против отца всё, что тот в него вложил.

Наступила долгая пауза. Шон сидел молча, переваривая услышанное, и в его глазах читалось что-то новое – не просто сочувствие, а глубокое понимание. Он тоже знал, что такое жить с призраком прошлого.

– Спасибо, – тихо сказал он наконец, присаживаясь ближе. – За то, что сказал. Это… всё расставляет по местам. – Он помедлил, собираясь с мыслями. – Но теперь у меня другой вопрос. Ко всем нам. Мы мстим за родителей, убитых Дареном и его палачом Дарреллом. Но за что? Что такого было в наших родителях? Что такого было в Хранителях, что за их «остатки» объявили охоту?

Дик и Тея переглянулись. Казалось, этот вопрос висел в воздухе с самого начала их пути, но только теперь, когда личные тайны были выложены на стол, пришло время для тайн вселенских.

– Это… больше её история, – наконец сказал Дик, кивая на Тею. – Её наследие.

Тея глубоко вздохнула. Её пальцы инстинктивно нашли на шее холодный металл амулета – стилизованный древний ключ, единственная вещь, которую Клера успела передать ей в тот последний день. Она сжала его в ладони, будто пытаясь почерпнуть из него силы, знания, уверенность.

– «Культ»… – начала она, и её голос, обычно такой живой и резкий, приобрёл странные, размеренные, почти учительские интонации. – Это слово Надзора. Чтобы опорочить. Чтобы упростить. Хранители не были культом. Они были… смотрителями. Последними библиотекарями. Первые колонисты принесли на Сирину не только семена и голопринтеры. Они принесли память. Весь груз человеческой истории, который не влез в оперативные банки данных. Не просто даты и формулы. Искусство. Философия. Поэзия. Дневники. Музыка. То, что придавало фактам смысл. Эмоцию. Душу. Они боялись, что в новом, суровом мире всё это сотрётся, превратится в ненужный хлам. Что мы построим сверкающие города, но забудем, зачем.

– И Хранители должны были это… охранять? – уточнил Шон, внимательно слушая.

– Не только охранять. Понимать. И передавать. – Тея говорила всё увереннее, слова лились рекой, заученной когда-то у колен Клеры. – Они верили, что технология без этики, без истории, без красоты – это тупик. Тот самый тупик, из которого человечество едва вырвалось, покидая Землю. Они изучали старые тексты, практиковали забытые ремёсла, хранили принципы, которые Надзор объявил «неэффективными»: милосердие, сомнение, право на тайну, ценность знания, у которого нет сиюминутной выгоды.

Дик мрачно кивнул, подхватывая нить.

– А потом к власти пришёл Надзор с их философией чистых линий, абсолютного контроля и рациональности. Всё, что не вело к силе, порядку или технологическому рывку, объявлялось мусором. Хранители со своими архивами, со своими вечными «почему» и «а правильно ли это» стали живым укором, помехой. Напоминанием об альтернативе.

– Но архивы можно стереть! – в голосе Шона прозвучала знакомая, жгучая ярость. – Зачем убивать людей? Моих родителей? Твою мать?

Тея и Дик снова обменялись взглядом. Теперь в нём была не боль, а нечто более серьёзное – знание страшной тайны.

– Потому что главный архив – здесь, – тихо сказала Тея, приложив руку к своей голове, а затем – к сердцу. – Знание Хранителей – это не данные на сервере. Это устная традиция. Особый образ мышления. Цепочка учитель-ученик. Его нельзя удалить. Его можно только прервать. Уничтожив звенья. А ещё… – она запнулась, ища поддержки у Дика.

– Поэтому знание Хранителей нельзя украсть с серверов, – продолжил Дик, и его голос стал жёстче. – Оно живёт в людях. Передаётся по цепочке «учитель-ученик», от сердца к сердцу. Нет баз данных, которые можно взломать. Нет архивов, которые можно скопировать. Есть только живые люди, хранящие тайны в своей памяти.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное.

– Дарену нужен доступ к тайникам Хранителей. К Ядру Наследия. К артефактам, которые, по слухам, могут менять реальность. Но чтобы получить этот доступ, ему нужны не мёртвые архивы – ему нужны живые ключи. Люди, которые знают, где спрятаны сокровища. Которые помнят пароли, координаты, ритуалы.

– И поэтому он их не убивает? – нахмурился Шон. – А пытает?

– Именно, – кивнул Дик. – Великая Чистка – это не просто уничтожение. Это охота за информацией. Хранителей ловят, пытают, выбивают из них всё, что они знают. А тех, кто молчит… – он сжал кулаки, – тех убивают. Не потому, что Дарен хочет стереть знание. А потому что молчащие Хранители – бесполезны для него, и он не может рисковать, что они передадут свои знания другим.

– Но если убивать всех подряд, – возразил Шон, – то и тот, кто знает главную тайну, может погибнуть, не успев заговорить.

– В том-то и расчёт, – вмешалась Тея, и в её глазах вспыхнуло понимание. – Дарен играет в страшную игру. Он создаёт такой ужас, такое давление, что надеется: кто-то из Хранителей сломается. Заговорит. Предаст. Или кто-то из последних, самых стойких, в отчаянии сам приведёт его к Ядру, пытаясь спасти других.

Дик мрачно кивнул:

– Разрывая цепочку за цепочкой, убивая учителей и учеников, он сеет панику. Он показывает: «Сопротивление бесполезно. Всё равно всех убьют. Единственный шанс выжить – сотрудничать». Это психологическая война. И мама… – его голос дрогнул, – мама была одной из последних, кто знал слишком много. Вот почему её пытали. Вот почему она погибла. Она не заговорила.

В пещере воцарилась новая тишина. Но теперь это была не тишина шока, а тишина страшного, окончательного прозрения. Мозаика сложилась, и картина, которая открылась, была чудовищной и величественной одновременно.

– Так вот почему он хочет вернуть Посвящённого, – сказал Дик, глядя в потухающие угли, но видя перед собой лицо отца. – Ритуалы, древние технологии… Он не просто хочет власти Надзора. Он хочет власти Хранителей. Абсолютной. Чтобы не просто править настоящим. Чтобы переписать будущее. Стать не магистром, а… демиургом.

– Посвящённый… – Шон произнёс это слово, которое уже слышал раньше, но только теперь оно обрело зловещий смысл. – Кто это? Титул? Состояние?

Тея заговорила первой, и её голос звучал так, будто она цитировала древнюю, запретную молитву.

– Среди Хранителей было множество ступеней посвящения. Ученик, Страж, Наставник, Архивариус. Но вершиной… единственной, абсолютной вершиной был титул Единого Посвящённого. Это не просто звание. Это… состояние синхронизации. Состояние полного резонанса человека с Ядром Наследия – тем самым главным артефактом, в котором заключена суть знаний Старой Земли.

Дик мрачно кивнул, добавляя:

– Легенды говорят, что Посвящённый не просто знал информацию. Он понимал её на уровне инстинкта. Он мог взаимодействовать с древними технологиями силой мысли, видеть связи между событиями прошлого и будущего, как математические формулы. Он был не столько человеком, сколько живым интерфейсом между человечеством и всем накопленным им знанием.

– И этот титул можно было просто… занять? – недоверчиво спросил Шон.

– Нет, – резко ответила Тея. – Это не трон, на который садятся. Это состояние, достигаемое через годы духовных и интеллектуальных практик, через полное очищение намерений. Дарен, со своей механицистской, потребительской логикой, видит в этом лишь набор функций. «Супер-компьютер» в человеческой плоти. Он думает, что может воссоздать это состояние силой – с помощью нейроимплантов, нанокомплексов и воли. Или… найти последнего настоящего Посвящённого и вырвать у него секрет.

– А он есть? – спросил Шон. – Последний?

Наступила долгая пауза. Тея опустила глаза, её пальцы снова сомкнулись вокруг амулета-ключа.

– После Великой Чистки, – тихо сказал Дик, – Хранители были разрознены, их иерархия разрушена. Посвящённый, если он и был, скрылся так глубоко, что стал мифом даже для своих. Но мама… Клера верила, что он есть. Что он впал в своего рода криогенный сон знания – сакральную летаргию – чтобы пережить бурю. И что он пробудится, только когда для наследия снова настанет крайняя нужда или когда найдётся достойный преемник. Дарен, судя по всему, решил не ждать. Он хочет либо найти спящего и подчинить его своей воле, либо симулировать это состояние в себе, используя обрывки технологий Хранителей, которые ему удалось украсть или воссоздать. Стать лже-Посвящённым. И тогда… тогда он получит доступ не просто к архивам. Он получит доступ к инструментарию творения, который Хранители берегли как величайшую тайну и величайшую опасность.

– Инструментарий творения? – эхо Шона прозвучало в каменном зале.

– Теория поля сознания, – прошептала Тея. – Древние верили, что реальность – это информация. А тот, кто достиг абсолютной гармонии с Ядром, может… вносить в неё правки. Небольшие. Очень осторожные. Как садовник, подрезающий ветви. Дарен же увидит в этом рычаг. Чтобы переписать историю, стереть сопротивление, перекроить саму природу человека под свой идеал порядка. Он не станет садовником. Он станет геологом с термоядерным зарядом, готовым перепахать весь ландшафт реальности.

Она замолчала, переводя дыхание, и продолжила уже тише, но с той же непоколебимой уверенностью:

– А мы… Мы – последние обрывки этой сети. Я – дочь Хранительницы. Ты, Дик, – сын, которого она спасла от того, чтобы стать орудием тирании. Ты, Шон, – сын того, кто помогал сети выживать. Мы – не просто мстители. Мы – последние Хранители. Последний заслон. – Она сделала паузу, и следующая фраза далась ей с огромным усилием. – Мы – те, кто должен либо защитить это наследие, либо… убедиться, что оно никогда не достанется ему. Даже если для этого придётся похоронить его навсегда.

Мысль о возможном уничтожении того, что она поклялась хранить, повисла в воздухе ледяной глыбой, давящей на сердце. Но Шон, помолчав, твёрдо, без колебаний произнёс:

– Значит, план меняется. Мы идём не просто для убийства тирана. Мы идём, чтобы совершить акт высшего сохранения. Спасти или уничтожить. Чтобы будущее не превратилось в кошмар, слепленный из самого страшного прошлого и самого бездушного настоящего.

Дик поднял голову. В его глазах, очищенных от груза личной тайны, теперь горел холодный, безжалостный огонь стратега, того самого «актива Надзора», обращённого против своего создателя.

Они смотрели друг на друга – трое сирот, чьи судьбы были искалечены одной и той же волей. Но теперь их связывало не только общее горе. Их связал страшный, вселенский долг. Титул «Хранители» перестал быть для Теи абстракцией из книг. Он стал их крестом. Их клятвой. Их оружием.

И в светящейся мгле древней пещеры, под безмолвным взором камней, которым было равно, какое будущее выберут эти хрупкие, отчаянные существа, родилось нечто большее, чем союз мести. Родился последний дозор.

Дик медленно поднялся на ноги, подошёл к ним и протянул руки – одну Тее, другую Шону.

– Тогда решено, – сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни горечи, ни сомнения. – Мы идём до конца. Все трое. И пусть этот камень будет свидетелем нашей клятвы.

Тея вложила свою ладонь в его, Шон – следом. Их руки соединились в тёплом мерцающем свете, и это рукопожатие было крепче любого документа, сильнее любого слова.

Светящиеся стены пещеры мерцали ровно и спокойно, будто одобряя их решение. Где-то в глубине продолжал журчать ручей, напоминая, что время не остановилось, что впереди – путь.

Глава 7: Лагерь Ситанэ

Путь был долгим, сырым и однообразным. Лабиринт переходов, казалось, не имел конца: низкие своды, с которых капала вода, завалы из обломков древней техники, пересечения тоннелей, отмеченные лишь выцветшими стрелками на стенах. Дик вёл их безошибочно, как по навигационной карте, встроенной прямо в сознание. Иногда он останавливался, прислушиваясь к тишине, касался стены ладонью, будто считывая память камня, и выбирал направление. Его движения были уверенными, но в глазах читалась глубокая, личная скорбь – он возвращался домой, которого не видел семь долгих лет, и этот дом стал братской могилой.

Через два часа изнурительного перехода узкий проход внезапно расширился, упёршись в гигантский, колоссальный разлом в земной толще. Они вышли на каменный выступ, и перед ними открылся Лагерь Ситанэ.

Это было не поселение. Это было воплощённое забвение, законсервированная трагедия. Десятки, если не сотни, низких, приземистых куполообразных строений из спрессованного каменного щебня, обломков металлических панелей и полимерных плит теснились по обеим сторонам колоссальной подземной трещины, словно раковины моллюсков на утёсе гигантского ущелья. Воздух здесь был неподвижным, тяжёлым, пахнущим вековой пылью, сыростью, сладковатой плесенью и едким, знакомым озоном от старой техники. Ни одного огонька в окнах, ни одного звука, кроме вечного, низкого гула, исходившего из дальнего конца разлома.

Там, упираясь в тёмную стену пещеры, стояла Станция – уродливое, коренастое, многоярусное сооружение, напоминавшее глыбу ржавого металла и бетона. Метров тридцать в высоту, оно было испещрено трубами, вентиляционными решётками и мерцающими тусклым синим светом экранами. Она гудела, как раненый, но не сдавшийся механический зверь, – единственный признак какой-то жизни в этом царстве мёртвых. От неё тянулись толстые кабели и трубопроводы к ближайшим куполам, словно пуповины, питающие призраков.

– Добро пожаловать в Ситанэ, – глухо произнёс Дик, и его голос был поглощён гулкой пустотой. – Я здесь вырос. Здесь меня учили выживать. И отсюда я ушёл семь лет назад, когда Клера позвала меня защищать тебя, Тея.

Они начали спускаться по грубо вырубленным в скале ступеням, ведущим к ближайшему ряду куполов. Песок под ногами хрустел, перемешанный с осколками пластика и ржавыми болтами. Тишина была зловещей.

И тут из-за угла самого крайнего купола вышла тень. Нет, не тень – существо в чёрном. Девушка. Её облегающий тактический комбинезон и длинный плащ сливались с полумраком, делая её почти невидимой. Движения были бесшумными, стремительными и смертоносными. Не успели они моргнуть, как её руки мелькнули – и в них, словно продолжение тела, возникли два компактных бластера. Дула описали мгновенную, чёткую дугу, нацелившись на группу.

Но выстрела не последовало. Вместо этого оружие дрогнуло в её руках, и дула медленно опустились. Зоркие глаза, скрытые в тени капюшона, расширились.

– Дик? – её голос, обычно твёрдый и насмешливый, прозвучал сдавленно, с нотой невероятного, болезненного надежда. – Это… призрак? Или правда ты?

Дик сделал шаг вперёд, сбросив капюшон своего плаща. Свет, падающий сверху от какого-то древнего светильника, выхватил его лицо – измождённое, в шрамах, но живое.

– Кейси.

Это было не объятие. Это было падение. Она не бросилась к нему – она рухнула, обвив его шею руками так крепко, что кости хрустнули. Бластеры глухо стукнулись о его лопатки и упали в песок. Её плечи затряслись.

– Говорила же… – её слова прозвучали ему прямо в ухо, прерывисто, между рывками дыхания. – Говорила, упрямый, тупой, непробиваемый чурбан, что ты вернёшься! Говорила! А ты… «Нет, Кейс, это слишком опасно, оставайся…»

Дик не ответил. Он просто прижал её к себе, закрыв глаза, и на его обычно каменном лице на миг проступила такая беззащитная, детская боль и облегчение, что Тея невольно отвела взгляд. Он позволил себе эту слабость всего на несколько секунд. Потом осторожно отстранил её, держа за плечи.

– Всё та же, Кейс. Неисправимая.

– Только смерть исправит, – она вытерла щёку тыльной стороной ладони, поднимая с земли оружие и с привычной ловкостью втыкая его в кобуры на бёдрах. Её лицо снова стало сосредоточенным, но глаза, тёмные и умные, теперь сияли. Взгляд её, острый и оценивающий, как сканер, скользнул по Тее, задержался на её белых волосах и серьёзных серых глазах, потом перешёл на Шона, отметив его стойку, оружие и оценивающий взгляд.

– А компания у тебя… колоритная, – сказала Кейси, и в её тоне прозвучала не враждебность, а профессиональный интерес.

– Кейси, это Тея, – Дик положил руку на плечо сестры. – Моя сестра. Родная.

Тея кивнула, встретившись взглядом с девушкой. В её собственном тоне, когда она представилась, промелькнул лёгкий, почти неощутимый вызов, проверка: «Сестра. Тея».

– Интересно, – Кейси приподняла бровь, и на её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка. – О сестрёнке ты как-то запамятовал упомянуть за все наши долгие ночи у карт. – Её взгляд перескочил на Шона.

– Шон, – сказал он просто, кивнув. Его поза была расслабленной, но готовой, взгляд – уважительным, но анализирующим: воин к воину.

– Парень Теи, – добавил Дик, и в его голосе прозвучала твёрдая, одобрительная нота.

– Рада, – Кейси кивнула в ответ, завершая безмолвную оценку. – Что, скажите на милость, привело вас в наши гостеприимные руины? Не туристический же маршрут по местам былой славы.

Дик вздохнул, и его лицо снова стало суровым.

– Нам нужен корабль. Быстрый, незаметный, вооружённый. Оружие, припасы, медикаменты. Всё, что можно собрать. И причина… та же, что и девятнадцать лет назад, Кейс. Только теперь часы тикают громче.

Девушка замерла. Вся её лёгкость, всё подобие улыбки испарились, осталась лишь стальная, холодная суть, выкованная годами ожидания и ненависти. Её глаза стали похожи на лезвия.

– Поняла, – коротко бросила она. – Тогда нечего стоять на виду. Пойдём. В дом. Там и поговорим. Без лишних ушей, даже если они каменные. – Она бросила взгляд наверх, на тёмные выступы скал. – Моё правило: история в обмен на снаряжение. Полная история.

Кейси повела их между куполами к одному из жилых строений, чуть более ухоженному на вид. По пути она бросила через плечо:

– Остальные наши – Рик и Кайл – сейчас на станции, колдуют с движком. Уже третий день там пропадают, иногда даже ночевать остаются. Если им что-то нужно, они придут позже. А так – не ждите, они в своём мире.

Их «дом» снаружи ничем не отличался от других брошенных куполов – тот же щебень, те же ржавые вставки. Но внутри… внутри пахло жизнью. Слабой, упрямой, но жизнью. Запах олифы и металлической стружки, тёплого хлеба и сушёных трав, слабый аромат какого-то местного чая. Это была странная конструкция – четыре небольших помещения-луча, сходившиеся в крошечной общей зоне, которая служила одновременно кухней, столовой, мастерской и штабом. На стенах висели схемы, карты, чертежи. На полках стояли банки с деталями, инструменты, несколько потрёпанных книг.

Комнату для гостей – узкую каморку с двумя жёсткими койками и ящиком у стены – Кейси указала молча. Пока она возилась с небольшой печкой, разогревая что-то похожее на густое овощное рагу, Дик начал рассказ. Тея и Шон молча слушали, изредка добавляя детали, когда Дик касался их части истории.

Кейси слушала, не перебивая, лишь иногда её пальцы чуть сильнее сжимали ложку или она бросала короткий, острый взгляд на говорящего. Когда Дик закончил, в крошечном помещении повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых механических часов на стене и гулом Станции снаружи.

Дик провёл рукой по лицу, и его пальцы на мгновение задержались на свежем шраме у виска – подарке от схватки в карцере.

– Нам повезло, что «Ласточка» рухнула именно здесь, рядом с твоим… тылом. Хотя её… немного жаль. Хорошая была машина. Быстрая. Помню, как мы её здесь собирали, винтик за винтиком.

– Мы здорово потрудились, прежде чем он стал летать, – тихо отозвалась Кейси, глядя на пламя в печке, но видя, видимо, совсем другое. – Помнишь, как ты три дня подбирал сплав для форсажных пластин, а я тебе твердила, что ты сошёл с ума и мы взорвёмся на первом же тесте?

– Помню, – уголок рта Дика дрогнул в подобии улыбки. – А потом ты сама нашла ту самую присадку в старом складе.

– Потому что кто-то должен был спасти проект от твоего упрямства, – она наконец повернулась к ним, расставляя по кругу миски с дымящимся рагу. – После того нападения, четыре года назад… выжили только мы трое. Я, мой брат Кайл – ему было восемь – и наш друг Рик. Нас… нас отправили в дальние туннели за грибами-светильниками за сутки до атаки. В качестве наказания за то, что мы с Риком «позаимствовали» сканер для картографирования. Ирония судьбы. Мы вернулись и нашли… это.

Она жестом обвела пространство вокруг, но все поняли, что она имеет в виду не купол, а всё это мёртвое пространство, эту гигантскую могилу.

– С тех пор мы здесь. Сторожим призраков. И ждём.

Тея наблюдала за ней, за тем, как она и Дик обмениваются взглядами, понимая друг друга с полуслова, с полунамёка. В её груди клубилось странное, сложное чувство. Не ревность. Скорее, глубокая, щемящая грусть и… облегчение. У её брата, оказывается, всё это время был свой уголок мира. Свой человек. Свой тыл. И это было правильно. Это давало ему силу, которую она в нём всегда чувствовала, но не до конца понимала.

Кейси перехватила её взгляд и чуть заметно улыбнулась – не насмешливо, а тепло, словно говоря: «Я понимаю. Ты его сестра. Значит, теперь и моя».

Тишина снова стала давящей. И её, на этот раз окончательно, разорвал голос Кейси. Спокойный, ровный, не допускающий возражений.

– Я иду с вами.

– Кейс… – начал Дик, но она резко подняла руку.

– Он убил и моих, и твоих, – сказала она, и каждое слово было выточено из льда. – Или ты думал, я все эти годы просто сидела здесь и вязала носки из паутины? Я ждала. Ждала либо тебя, либо удобного момента, чтобы самой начать охоту. Теперь есть и то, и другое. И если ты думаешь, что оставишь меня здесь сидеть и грызть ногти, пока ты лезешь в самую пасть к тому монстру… ты жестоко ошибаешься. Без меня ты не получишь ни грамма топлива, ни одного патрона, и уж тем более – корабль. Это не ультиматум. Это констатация факта. И точка.

Дик смерил её долгим, тяжёлым взглядом, изучая решимость, высеченную на её лице, как на барельефе. Он знал этот взгляд. С ним было бесполезно спорить, его невозможно было сломать. Это была та же сила, что горела в его собственных глазах. Его плечи медленно обмякли – не от слабости, а от принятия неизбежного.