Новая эра. Воскрешение традиций

Тея бежала и чувствовала, как адреналин вытесняет страх, как мышцы работают чётко, как учил Дик. Она не знала, куда бежит, но знала одно: этот человек, спасший её дважды за пять минут, не бросит её.

Через несколько минут бега, который казался часом, они вырвались в более широкий, высокий проход, слабо освещённый теми самыми синеватыми неоновыми полосами, вмонтированными в стены на недоступной высоте. Здесь воздух был суше, легче, пахло меньше плесенью и больше камнем. Он отпустил её руку, и Тея, прислонившись к шершавой стене, судорожно глотнула воздух, в котором, однако, было легче дышать.

И тут её прорвало.

Её ладонь, почти сама собой, взметнулась и звонко, смачно хлопнула по его щеке.

Звук удара гулко отдался в каменном тоннеле. Он отшатнулся, больше от неожиданности, чем от силы удара, и уставился на неё с немым, искренним изумлением. Никто не смел бить его. Никогда.

– Предупреждать надо! – выдохнула она, и вдруг к горлу подступил смех, истеричный, нервный и совершенно неуместный. Слёзы выступили на глазах сами собой, смешиваясь со смехом. – Когда выдёргиваешь из сети, когда бежишь от монстров – говори хоть что-нибудь! «Побежали», «пригнись», «не дыши»! Что угодно!

Шон стоял, потирая щёку, и смотрел на эту странную девушку, которая только что его ударила. За три года в подземельях никто не смел к нему прикасаться. Никто не смел на него кричать. Он был хищником, и все остальные были добычей или угрозой. А она… она вела себя так, будто имела на это право. Будто они были на равных.

И это чувство – быть на равных с кем-то живым – оказалось таким непривычным, таким тёплым, что Шон на мгновение растерялся. Он забыл, каково это – когда тебя не боятся, не презирают, не используют. Она просто злилась. Злилась по-настоящему, как человек, которому не всё равно. И от этого внутри, там, где давно поселилась одна лишь пустота, что-то дрогнуло.

– Принято к сведению, – сказал он наконец сухо, но без прежней колкости. – А за спасение – не за что.

Он сказал это буднично, как констатировал факт, и Тея вдруг почувствовала, как напряжение, сжимавшее горло, чуть отпускает. Не потому что он пошутил – потому что говорил так, словно они знали друг друга давно, словно спасение было делом обычным, не требующим благодарности. Словно она была не обузой, а… своей.

Он присел на корточки рядом, прислонившись к стене, и Тея заметила, как его оценивающий взгляд скользнул по её окровавленным ладоням, по порванному на коленке комбинезону, задержался на бледном, перепачканном пылью лице. А она, в свою очередь, увидела его по-настоящему: молодое, но усталое лицо, едва затянувшийся шрам над левой бровью, плотно сжатые, тонкие губы. На поясе, помимо бластера в потрёпанной кобуре, висели не только ножны с практичным боевым ножом, но и небольшой набор инструментов в кожаном чехле и странный, потёртый амулет из потускневшего металла в виде стилизованной летящей птицы.

«Он тоже выживает. Один. Давно».

– Шон, – сказал он вдруг, не глядя на неё, а уставившись куда-то в дальний конец тоннеля. – А тебя?

– Тея.

Он дёрнулся. Всего на мгновение, но она заметила – при имени его глаза сузились, будто он что-то вспомнил или узнал. Но тут же лицо снова стало непроницаемым.

– Красивое имя, – бросил он равнодушно. – Слушай, Тея. Плакать и смеяться здесь – непозволительная роскошь. Слёзы и адреналиновая дрожь выделяют особые феромоны. Это маяк для всего, что ползает, летает и охотится в этих стенах. – Он встал, потянулся, и снова насторожился, его тело напряглось. – Они нашли нас по следу. Бежим. До Зала Осадков, где есть хоть какое-то безопасное место, – минут десять бега. Справишься?

– Кажется, выбора у меня всё равно нет, – она смахнула предательскую слезу тыльной стороной ладони и кивнула, выпрямляясь.

Он снова толкнул её вперёд – на этот раз не так резко, а скорее подтолкнул в нужном направлении.

– Беги по главной галерее. Не сворачивай, даже если услышишь что-то сбоку. Я задержу их.

Она сделала несколько шагов и обернулась. Из боковой темноты выплыли уже три силуэта краекрылов, двигавшихся стремительно и целенаправленно. Шон не стрелял сразу. Он ждал, замерши, будто хищник перед прыжком, оценивая расстояние. Когда до ближайшего оставалось не более трёх метров, он рванулся навстречу – не в сторону, а вперёд, сделал низкий, скользящий подкат прямо под брюхом твари, и луч плазмы из его бластера ударил не в бронированную тушу, а в тонкую, чувствительную перепонку у основания крыла. Краекрыл взвизгнул – звук был пронзительный, отвратительный, – закрутился на месте, сбивая сородичей. Второго Шон ослепил очередью в глаза.

– Я же сказал бежать! – рявкнул он, уже поравнявшись с ней и снова хватая за руку, чтобы потащить за собой.

– Я не бросаю своих! – крикнула она в ответ, и это прозвучало так нелепо, по-детски и в то же время так искренне и яростно, что он на мгновение сбился с шага.

«Своих. Она сказала – своих».

– Дура… – пробормотал он себе под нос, но в голосе не было ни злости, ни презрения. Было что-то другое. Что-то очень давно забытое.

Он резко остановился, прижав её к себе спиной. Пол под ними затрещал, издав низкий, угрожающий гул. Секция массивных плит прямо перед ними с глухим, будничным звуком ушла вниз, образуя чёрную пропасть метра в три шириной. За спиной уже слышался восстанавливающийся визг раненого краекрыла и быстрые шлепки лап его товарищей.

– Прыжок, – сказал Шон, его дыхание стало чаще. – Я тебя подтолкну.

– Не допрыгну! Здесь негде разбежаться!

– Допрыгнешь. Я рассчитал. Доверься.

Доверься. Довериться незнакомцу в подземелье, полном монстров. Но выбора не было.

Он не стал считать. Рывком, используя силу тренированных мышц и инерцию её тела, он швырнул её вперёд, как метательный снаряд. Тея вскрикнула, полетела через чёрную пустоту, упала на край обрыва, ударившись грудью о камень, и, цепляясь ободранными до крови пальцами за малейшую неровность, вползла на безопасную сторону. Обернулась.

Сгруппировавшись, Шон прыгнул следом. В тот же миг краекрыл, самый крупный из троих, набросился на него со спины. Когти, острые как бритвы, впились ему в плечо и спину, порвав ткань и плоть. Он стиснул зубы от боли, но его руки уже ухватились за край плиты. Он повис над бездной, не в силах подтянуться одной рукой, вторая была занята попыткой стряхнуть тварь.

Тея метнулась к нему, но Шон, собрав последние силы, швырнул бластер. Тяжёлый, скользкий от крови, он больно ударил по ладоням, едва не выскочив из рук.

– Красная кнопка! Полный заряд! – голос его сорвался, в нём слышалась такая боль, что у Теи перехватило дыхание.

Она вскинула оружие, тяжёлое, чуждое в её дрожащих руках. Прицелилась в тварь, что рвала спину Шону. Палец нажал на спуск. Тишина. Ничего. Ледяной ужас обжёг горло – неужели всё зря? Она лихорадочно осмотрела рукоять, и сквозь пелену слёз увидела маленькую зелёную галочку на предохранителе. Щелчок большим пальцем – и оружие взвыло, оживая, вибрируя в руках. Красный прицельный луч скользнул по скользкой шкуре твари, нашёл цель. Второе нажатие.

Ослепительный белый сгусток плазмы ударил краекрыла в бок, прямо под крыло. Тварь с оглушительным, раздирающим слух визгом сорвалась со спины Шона и камнем рухнула вниз, в черноту. Тея бросилась к краю, ухватила Шона за окровавленную, скользкую руку и из последних сил, крича от напряжения, втянула на твёрдую землю.

Он лежал на спине, прерывисто дыша, глаза закрыты. Его плащ на спине был тёмным, мокрым от крови.

– Стреляешь… ужасно, – прохрипел он, не открывая глаз, но в его голосе, сквозь боль, слышалась та самая усмешка. – Но… вовремя. До Зала… рукой подать. Поможешь дойти, героиня?

Она молча кивнула, не в силах говорить, положила его тяжёлую руку себе на плечи и, игнорируя собственную боль и дрожь в ногах, повела его вперёд, в сторону спасения. Он спас её. Теперь её очередь.

Дик стоял в центре Зала Осадков, и каждая клеточка его тела была напряжена до предела.

На широком экране в его лаборатории так и горело: «ЗАПРОС НЕ ВЫПОЛНЕН. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». Он пытался получить карты старых выработок – доступ заблокирован. Значит, их уже засекли. Значит, охота началась. Надзор. Они всегда на шаг впереди. Они охотились, превращая замок в пищеварительный тракт огромного хищника.

«Совсем как пять лет назад…» – мысль обожгла, как раскалённое железо. Тогда тоже были «несчастные случаи» – сбои в навигации, внезапные разгерметизации, отказы систем жизнеобеспечения. Тогда тоже гибли те, кто задавал лишние вопросы. Клера Диксон задала самый главный вопрос. И получила ответ в виде огненного шара в небе.

И тут он вспомнил: он никогда не спускался так глубоко. Никогда не рассказывал Тее о том, что может жить в этих тоннелях. Потому что сам не знал.

– Чёрт, – выдохнул он сквозь зубы.

Ярость, холодная и острая, поднялась из глубины. Он ударил кулаком по консоли – металл подался, оставив вмятину. Боль пронзила костяшки. Хорошая боль. Боль хищника, попавшего в капкан, но не смирившегося.

– Хищники… – прошептал он, вытирая кровь с суставов о грубую ткань плаща. – Мы хищники. А хищники не ждут, пока их съедят. Они выживают. Или умирают, где угодно, но только не в клетке.

Он схватил два бластера с полки, проверил заряд одним привычным движением и бросился к входу в старые тоннели. Не анализируя, не строя сложных маршрутов. Инстинкт, тот самый, древний и необъяснимый, который он всегда в себе подавлял, теперь вёл его. Он знал, что Тея могла попасть туда. И он знал, что совершил чудовищную ошибку, забыв ей сказать самое главное. Урок о местной фауне, о монстрах, что кишат в заброшенных уровнях, так и не был пройден. Он готовил её к битве с людьми, а она могла погибнуть от когтей какой-нибудь твари.

«Только бы успеть. Только бы она была жива».

Освещение тускнело с каждым шагом. Воздух становился спёртым, пахнущим плесенью, сыростью и едким озоном от старых, искрящих щитков. И вот он – Зал Осадков. Огромное подземное пространство, когда-то, вероятно, бывшее резервуаром или хранилищем. Теперь его освещал лишь призрачный, зеленоватый свет биолюминесцентного мха, ползущего по стенам, да тусклые вспышки в далёких трубах.

Прямо перед ним, пересекая весь зал, зияла широкая трещина в полу, наполненная тёмной маслянистой жидкостью. Она медленно вращалась, образуя воронки, пузырилась, издавая чавкающие звуки. Запах – химический, металлический – щипал ноздри.

Дик подошёл ближе, осторожно, стараясь не создавать вибраций. Его инженерный ум уже анализировал. Он достал из кармана обломок стальной трубы и бросил его в центр вращения. Сначала ничего. Потом «масло» на поверхности ожило. Оно стекалось к металлу с пугающей скоростью, обволакивало его плотной, переливающейся плёнкой и утянуло на дно с мягким, булькающим звуком. На поверхности не осталось и следа.

– Сейл… – выдохнул Дик с ледяным спокойствием, в котором таилась ярость. Он узнал эту тварь. Колония полуразумной, металлотрофной амёбы. Она питалась любым проводящим материалом, выделяя при этом высококонцентрированную кислоту. Прекрасный охранник. Идеальная ловушка для беглецов с техникой. Хорошо, что он здесь первый.

И тут из дальнего тоннеля, того, что вёл из самых глубин, донеслись выстрелы. Приглушённые, но узнаваемые – характерный высокий вой разряда плазмы из бластера. Потом визг. Нечеловеческий, отвратительный. И крик. Женский крик. Его сердце, холодный кусок льда в груди, вдруг упало в пятки, а потом рванулось в глотку бешеным, болезненным стуком. Тея.

Он выхватил оружие, уже мысленно рассчитывая траекторию прыжка через щель, отчаянный и почти невозможный, но замер.

Из того же тоннеля выбежали двое. Его Тея. Бледная как смерть, в разорванном комбинезоне, с окровавленными руками, но живая. И незнакомец. Высокий парень в чёрном, который почти волочил ноги, одной рукой опираясь на её плечо. Его плащ на спине превратился в кровавое месиво, и лицо было землистым от боли и потери крови.

– Стойте! Не двигайтесь с места! – крикнул Дик, его голос, низкий и властный, гулко отдался под сводами зала, заставив эхо повторить приказ.

– Дик! – в голосе Теи смешались облегчение, отчаяние и надежда. – Помоги! Он ранен!

– Здесь ловушка! Прямо перед вами! – Дик показал на трещину и, для наглядности, швырнул в неё ещё один обломок. Сейл проглотил его с той же жуткой, беззвучной эффективностью. – Перебраться нельзя! Это колония Сейла, она растворит всё, что упадёт!

Незнакомец медленно, с трудом поднял голову. Его взгляд, затуманенный болью, упал на бурлящую, маслянистую поверхность, и на его лице появилось нечто вроде усталой, почти профессиональной усмешки.

– А, Сейл… Старый знакомый, – прохрипел он. Его рука, дрожа от слабости, полезла за пояс и с трудом достала небольшой металлический шарик с мигающим красным индикатором. – Дик, да? Отходи от края.

Он не стал ничего больше объяснять. Резким, точным, отработанным движением, будто бросал гранату на полигоне, швырнул шар прямо в эпицентр вращения колонии.

– Тея, прыгай! Сейчас! – крикнул он, обхватив её одной рукой, и оттолкнулся из последних сил.

Они перелетели через пропасть в тот миг, когда граната сработала. Раздался не взрыв, а мощный глухой химический хлопок – и из трещины вырвался плотный столб едкого белого дыма с резким запахом нейтрализатора. Дик рванулся вперёд, подхватил обоих за одежду и оттащил под защиту массивной каменной арки.

Камни, брызги кислоты и куски чего-то желеобразного просвистели мимо, шипя и разъедая пол. Когда дым рассеялся, на месте щели зияла оплавленная, мёртвая воронка, заполненная инертным тёмным гелем. Сейл был нейтрализован. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием троих.

Дик обернулся. Тея стояла на коленях рядом с незнакомцем. Тот лежал на животе без сознания. На затылке, среди тёмных волос, зияла свежая кровоточащая рана от осколка камня. Густая тёмная кровь медленно растекалась по серому полу.

– Мы должны помочь ему, – сказала Тея, поднимая на Дика глаза. В голосе не было просьбы или истерики – только холодный, как сталь, приказ. Приказ уставшего, израненного, но не сломленного солдата. Это был тон, не терпящий возражений.

Дик опустился на одно колено, нащупал пульс на шее парня. Сильный, неровный, но живой.

– Кто он? – спросил он, уже автоматически доставая аптечку.

– Он спас меня. Дважды. – Тея смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда. – Когда я упала, вытащил из сети. От краекрылов заслонил. Его зовут Шон. И теперь мы его должники. Без возражений, Дик. Сначала помощь. Потом вопросы.

Дик вздохнул, коротко и резко. Он посмотрел на бледное, исцарапанное лицо Теи, на её сжатые в бессильные кулаки окровавленные руки, на этого таинственного Шона, который, судя по амулету на поясе, поношенной, но качественной экипировке и манере боя (даже в таком состоянии), явно не был простым бродягой или беженцем. В воздухе, густом от пыли и химического запаха, висела новая, острая тайна, пахнущая кровью, порохом и старыми секретами этого проклятого замка.

– Ладно, – кивнул он наконец, снимая с пояса компактный аптечный набор – бинт, антисептик-спрей, гемостатическую пену.

Дик склонился над раненым Шоном, быстро обрабатывая рану антисептиком из потрёпанной аптечки. Тея, стоявшая рядом, не выдержала:

– А капсула? Та, в которой ты мне пальцы отращивал? Почему не использовать её?

Дик, не оборачиваясь, мотнул головой:

– Во-первых, она сдохла год назад. Я её для твоих пальцев и угробил – ресурс был на пределе. Во-вторых, она жрёт столько энергии, что запускать её можно только от основного реактора. А реактор мы заглушили, когда Надзор начал сканировать замок. Так что сейчас – только старая добрая медицина.

Он закончил перевязку и вытер руки о штанину:

– И в-третьих, даже если б работала – на глубокие ранения с повреждением внутренних органов у неё уходит дня три. Шон столько не протянет без нормальной крови и препаратов. Так что давай без иллюзий.

Тея сглотнула, но кивнула. Он прав. Как всегда, прав. Но внутри, под слоем усталости и боли, росло странное чувство: этот парень, Шон, который спас её, не должен умереть. Она не позволит.

Глава 3: Признание в камне

Подземелья замка Фрайна. Сердце Забвения. Глубинный ярус.

Боль приходила волнами, ритмично, в такт пульсу, который стучал где-то в висках и в свежей ране на затылке. Шон продирался сквозь слой липкого, болезненного забытья, как сквозь густой туман. Сначала в сознание просочились звуки: тихий, навязчивый гул древних механизмов где-то в стенах – он проникал в кости, вибрировал в позвоночнике, – шелест ткани и… голоса.

– Долго ты ещё будешь с ним возиться? – Голос мужчины, знакомый по короткой перепалке в Зале, прозвучал резко, сдавленно, словно сквозь стиснутые зубы. Он вонзился в сознание Шона, как лезвие, заставив боль во взбудораженной голове вспыхнуть с новой силой.

Ответил другой голос – женский, тихий, но с отчётливой стальной прожилкой внутри. Он звучал устало, но твёрдо, как закалённый клинок:

– Чем он тебе не понравился? Это всё из-за того, что он спас меня, а не ты?

Шон не стал открывать глаза сразу. Он приоткрыл веки, позволяя зрению адаптироваться к полумраку. Комната была маленькой, вырубленной прямо в скале, с грубыми, неровными стенами, по которым струились жидкие тени. Кое-где сквозь слой древней штукатурки проглядывали оптоволоконные нити – они тускло пульсировали бирюзовым, словно каменные вены, по которым всё ещё текла жизнь. Единственным источником света служил экран ноутбука на грубом деревянном столе, отбрасывающий холодное, синеватое мерцание на низкий потолок и лица спорящих. Воздух был спёртым, пах старым камнем, пылью, озоном от техники и слабым, горьковатым запахом антисептика. Где-то в глубине мерно капала вода – кап… кап… кап… – и этот звук, монотонный и неумолимый, казалось, отсчитывал время, оставшееся до чего-то неизбежного.

Шон попытался вспомнить, как оказался здесь. Обрывки: бег по тоннелям, взрыв, рука Теи, тащившая его, потом – темнота и голос Дика: «Быстрее, они спускают дронов!» Значит, они не дошли до лаборатории. Значит, кто-то всё-таки выследил их.

– Допустим, что так! – мужчина, Дик, заговорил громче, и его слова, словно удары молота, обрушивались на Шона. – Я обещал Клере заботиться о тебе! А ты… ты ведёшь себя как наивная дура, впуская первого встречного в наше последнее убежище!

– Это я-то дура?! – голос Теи дрогнул, но не от страха, а от ярости, смешанной с обидой. – Ты сам не лучше! Ты в каждом видишь либо инструмент, либо угрозу! Клера доверила тебе мою безопасность, а не право решать, с кем мне говорить или кому доверять! Она верила в людей, а не в параноидальные схемы!

Шон почувствовал, как в груди шевельнулось что-то тёплое – за него заступались. Он привык, что о нём забывают, что он сам по себе. А тут… эта девушка с белыми волосами, которая могла бы быть принцессой в другом мире, спорила из-за него. Это было странно и непривычно.

Шон понял, что дальше притворяться бесполезно. Сдержав стон, он медленно, с невероятным усилием, приподнялся на локте. Постель под ним оказалась жёсткой, матрас набитым сухой травой, шуршавшей при каждом движении. Комната была спартанской до аскетизма: кроме кровати, стола и пары скрипучих стульев, здесь не было ничего. Ни карт, ни личных вещей, только следы выживания. Тея и Дик стояли у плиты, загораживающей выход в коридор.

– Время идёт, Дик, – сказала Тея уже спокойнее, но в этой усталой сдержанности была непоколебимость. – Мы уже три дня торчим в этой дыре, пока Надзор прочёсывает верхние уровни. Каждая минута нашей ссоры – это минута, которую Дарен использует, чтобы укрепить свою власть. Мы не должны тратить силы на это. Иначе всё, ради чего мы здесь, все жертвы… будут напрасны.

– Я не ссорюсь! Я пытаюсь достучаться до твоего рассудка! – Дик резко повернулся от неё к стене, где среди грубо отёсанного камня была вмурована небольшая панель с мигающими голографическими рунами – древний интерфейс, оставленный первыми колонистами. Он грубо ткнул пальцем в комбинацию. Раздался низкий, скрежещущий звук, и массивная каменная плита, казавшаяся частью стены, с тяжёлым гулом отъехала в сторону, впуская из коридора поток чуть менее затхлого, холодного воздуха. – Клера знала, что делала. И знала, что должны делать мы. Она рассказала мне всё, каждую деталь плана, каждую ловушку на пути! И я не позволю, чтобы какая-то дура, пусть даже её родная кровь, погубила всё дело одним неверным шагом, одним слепым доверием!

– Я НЕ ДУРА! – крикнула ему Тея в спину, но плита уже с тем же каменным скрежетом захлопнулась, отсекая её голос. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки, её плечи напряглись, подрагивая. Затем, сделав глубокий, дрожащий вдох, она обернулась к кровати – и её взгляд встретился с пристальным, оценивающим взглядом Шона.

Он сидел, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и на его бледном, исцарапанном лице играла едва уловимая, утомлённая усмешка. В его тёмных глазах, отражавших мерцание экрана, читалось не смущение, а скорее усталое понимание всей абсурдности ситуации.

– Вы всегда так… мотивируете друг друга? – спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в наступившей после ссоры тишине. – Довольно эффективный метод. Никаких недоговорённостей.

Тея вздрогнула, словно её ударили током. На её бледных, в синяках и ссадинах щеках вспыхнул яркий, предательский румянец. Она быстро отвернулась, смахивая тыльной стороной ладони предательскую влагу, выступившую на ресницах. Её гордость была ранена сильнее, чем тело.

– Какая тебе разница! – её голос дрогнул, выдавая смесь смущения, досады и остаточного гнева. – Ты… как давно ты в сознании?

– Достаточно, чтобы оценить накал страстей и понять, что я оказался в самом эпицентре семейного раздора, – Шон осторожно спустил ноги с кровати. Голый камень пола был ледяным, холод проникал сквозь тонкую ткань его изорванных штанов. – И чтобы сделать вывод, что я всё же в гостях, а не в камере. Где это, если не секрет? На каком уровне ада мы остановились?

– Ты в Сердце Забвения, – Тея перевела дух, заставив себя успокоиться, и посмотрела на него прямо, её глаза в полутьме казались бездонными, тёмными озёрами. – Самая глубокая часть замка. Крипта первых колонистов. Говорят, здесь сохранились системы жизнеобеспечения, которые работают до сих пор – геотермальные генераторы, древние фильтры воздуха. Поэтому здесь можно дышать и не замёрзнуть. Мы спустились сюда три дня назад, когда Надзор активировал дронов и начал прочёсывать верхние галереи. Дик успел захватить часть оборудования – ноутбук, аптечку, пару бластеров. Здесь безопасно… пока.

– Три дня? – Шон провёл рукой по лицу, чувствуя трёхдневную щетину. – Я был без сознания три дня?

– Ранение оказалось серьёзнее, чем мы думали. Осколок камня задел височную артерию, пришлось накладывать полевую регенерацию. Дик справился, хотя ругался всё это время не переставая. – Она усмехнулась, но усмешка вышла грустной. – Он вообще последние три дня только и делает, что сверлит тебя взглядом и задаёт вопросы, на которые я не могу ответить. Так что теперь твоя очередь, Шон. Кто ты на самом деле?

Шон почувствовал, как внутри шевельнулся старый, привычный страх – страх открыться, показать слабость, дать кому-то слишком близко подобраться. Но потом он посмотрел в её глаза – в них не было жалости, только живое, тёплое любопытство, смешанное с болью, которую она явно знала не понаслышке. И страх отступил.

Он замолчал, уставившись в темноту за экраном ноутбука, словно в ней проступали лица из прошлого. Тень, тяжёлая и холодная, накрыла его с головой. Когда он заговорил, слова давались ему тяжело, будто он вытаскивал из груди не воспоминания, а застрявшие там проржавевшие осколки.

– Я – сын, который не сумел выполнить единственный долг, не смог спасти родителей, – начал он тихо, и каждый слог был похож на выдох боли. – Моего отца, Райана Стайлета, лучшего пилота курьерской линии «Сиринский луч», обвинили в умышленном падении флаера, перевозившего трёх Хранителей. Все они погибли. Это было… шесть лет назад. Надзор пришёл ночью, как воры.

Он закрыл глаза, но картины от этого стали только ярче. Он снова видел ту ночь: лучи прожекторов, разрезающие темноту, крики, топот сапог, и отца, сидящего на кухне в старом лётном жилете, с застывшим взглядом, устремлённым на голограмму свадьбы.

– Я… я успел вывести мать через чёрный ход к пещерам за поселением. Вернулся за отцом. Он сидел на кухне, в своём лётном жилете, и смотрел на голограмму их с мамой свадьбы. Он отказывался бежать. «Невиновному нечего бояться, сын. Правда восторжествует», – твердил он. Его глаза были пусты. Мы спорили, кричали друг на друга… а они вернулись. С подкреплением.

Шон замолчал. Его пальцы впились в край матраса так, что костяшки побелели, а ногти, казалось, вот-вот пропорют тонкую ткань. Он не открывал глаз, и Тея видела, как под веками бешено двигаются зрачки – он снова был там, на том обрыве. Когда он заговорил, голос его звучал ровно, почти безжизненно, но в этой ровности таилось такое напряжение, что казалось – сейчас лопнут струны, и он просто рассыплется на части.