Новая эра. Воскрешение традиций

Тея не моргала, впиваясь холодным взглядом серых глаз в точку на горизонте, как будто могла разглядеть обугленные обломки сквозь сотни километров и время. В груди заныло знакомой, притупившейся за годы, но не исчезнувшей болью.

Ещё один шквалистый порыв ветра швырнул в окно горсть крупных, почти ледяных капель. Они с глухим стуком ударили в бронестекло, и Тея инстинктивно сделала шаг назад. Плащ, длинный и простой, сшитый из ткани «стеклодер», белоснежный и без единой лишней складки – цвета траура – плотно облегал худые плечи.

Девятнадцать. По документам – девятнадцать. Но её отражение в чёрном стекле, искажённое бликами воды, говорило о другом. Годы в каменном чреве горы вытравили мягкость, заострили скулы, сделали взгляд слишком прямым и тяжёлым для девушки её возраста. Она выглядела старше. Намного старше. Её гибкое, отточенное в бесконечных упражнениях тело было теперь идеальным инструментом. А хрупкая, разбитая тогда душа… Душа была спрятана глубоко, закалена и переплавлена в стальную оправу для одного-единственного алмаза – холодной, режущей ярости. Осталось только одно: жажда. Острый, ледяной клинок под сердцем. Добраться до него. И заставить Дарена, архитектора их падения, главу Верховного Надзора, заплатить жизнью за ту единственную вспышку в небе, что навсегда разделила её жизнь на «до» и «после». Она смогла выжить.

«Благодаря Дику…» – мысль пронеслась обрывисто, как ещё одна молния за окном. Благодаря Дику, солдату того самого Надзора, врагу, ставшему братом, она научилась не просто драться. Она научилась мыслить как воин. Видеть поля боя в мирных коридорах, угрозы – в тенях, возможности – в слабостях. Она научилась выживать. Теперь пришло время научиться убивать.

«Осталось немного, – беззвучно шевельнулись губы. – Пара недель. И всё решится. За тебя, мама».

Но память, непрошенная и жестокая, не спрашивала разрешения. Она врывалась, как тот шквал.

Оглушительный грохот, которого не должно было быть в тихом ночном эфире. Не взрыв, а именно грохот – будто сама реальность дала трещину. Затем – ослепительная, жгущая сетчатку даже сквозь закрытые веки вспышка. «Серебряная Ласточка», изящная и быстрая, превратилась в огненный шар, медленно и неумолимо падающий в чёрную пасть ущелья. Тишина в наушниках. Не статичная, а мёртвая, всепоглощающая. Потом – бег. Дикий, с разорванными в хрип лёгкими, по колючему склону. Камни, обжигающие ладони. Крики Дика, пытающегося её догнать, остановить. И запах. Сначала – едкий, химический, гарь перегревшейся плазмы. Потом – другой. Сладковатый, медный, навсегда врезавшийся в сознание. Запах крови и обугленной плоти. Ряд белых, слишком белых носилок на выровненной площадке. И на одной… рука. Женская. С знакомым, едва заметным шрамом от старого ожога, полученного при пайке схем. Рука ещё тёплая… И тогда – крик. Не извне. Изнутри. Душераздирающий, бесконечный вопль, вырвавшийся из самой глубины, из того места, где только что оборвалась последняя нить. Она думала, что с этим криком уйдёт и её собственная жизнь…

Тея часто спрашивала себя: почему мама не взяла её с собой в тот день? Почему оставила дома под присмотром Дика? Ответ, который она нашла за эти пять лет, был прост и жесток: Клера знала, что может не вернуться. Она хотела, чтобы у Теи остался шанс. Не на месть – на жизнь. Но Тея выбрала другое. И теперь, когда до цели остались считанные дни, она впервые усомнилась: а что сказала бы мама, увидев её с клинком в руке? Порадовалась бы, что дочь отомстила? Или опечалилась, что та так и не научилась прощать?

Тея резко встряхнула головой, словно сбрасывая с лица невидимых, липких пауков-воспоминаний. Пальцы впились в холодный подоконник так, что побелели суставы.

– Он не пройдет Посвящение, – прошептала она вслух, глядя на своё искажённое отражение в мокром стекле. – Никогда.

Развернувшись, она бросила последний, почти прощальный взгляд в слепое, залитое водой окно. Ещё одна вспышка, ярче предыдущих, выхватила из полумрака комнаты лишь стремительный край белого плаща, бесшумно растворившегося в темноте каменного коридора.

Стук её каблуков – ровный, отмеряющий ритм – гулко отдавался в пустоте Главного коридора, единственный звук, нарушавший гробовую, давящую тишину базы. Стены, сложенные из пористого тёмно-серого камня, впитывали свет скудных неоновых ламп, как губка, оставляя в глубоких арочных нишах и углах непроглядные, бархатные пропасти. Воздух был неподвижен и холоден, пах пылью, старым камнем и слабым, едва уловимым запахом озона от древней проводки. Казалось, сам замок дышит, наблюдая за ней тысячами невидимых глаз.

Лаборатория Дика находилась в самом сердце старого исследовательского комплекса, пристроенного к замку столетия назад. Дверь перед ней была не просто из матового стекла – это был многослойный сплав бронекерамики и прозрачного сверхпрочного полимера, реликвия лучших, мирных времён замка. Её поверхность была испещрена мелкими сколами и царапинами, как лицо старого солдата. Лёгкое касание ладонью тёплой панели сбоку – и тяжёлые створки разъехались в стороны без единого звука, на антигравитационных направляющих.

Тея замерла на верхней ступеньке небольшого лестничного спуска, наблюдая. Дик сидел, сгорбившись над терминалом, его мощная спина в чёрном комбинезоне была напряжена. Пальцы, толстые и несуразные на вид, порхали по клавиатуре с неестественной для такого крупного человека скоростью и точностью. Он всегда так работал – отдаваясь процессу целиком, словно пытаясь перепрограммировать не только машину, но и саму реальность. Короткие, светлые, почти белесые волосы были взъерошены – верный признак того, что он полностью погрузился в работу, вглядываясь в строки кода. Он почувствовал её присутствие – Дик всегда чувствовал, будто у него был собственный, встроенный радар, – и на секунду оторвался от экрана, бросив быстрый, оценивающий взгляд через плечо.

– Ну? Как погода? – его голос был низким, немного хрипловатым от усталости.

– Буря набирает силу. Атмосферный слой нестабилен до степени «оранжевой», – отчиталась она чётко, спрыгивая вниз с привычной, кошачьей лёгкостью. – Ни один, даже наш модифицированный челнок, не прорвётся сквозь такой фронт в ближайшие минимум семьдесят два часа. Мы заперты.

Подойдя к центральному столу, заваленному платами и инструментами, она присела на его край, стараясь не задеть хрупкие компоненты. Её взгляд сразу же притянули очки. Они лежали под куполом сканера на отдельной бархатной подложке (откуда Дик взял бархат, она боялась спросить). Четыре тонких луча санирующего ультрафиолетового поля сходились на них, мерцая призрачным голубоватым светом и отбрасывая на стол сложные тени.

– Что у тебя? – спросила она, кивнув на очки.

– Защита хитрая, чертовски хитрая, – Дик откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Он провёл рукой по лицу, и на мгновение в его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнула тень беспомощности. – Это не цифровой шифр. Это биометрический замок последнего поколения. Ключ… ключ – голосовой образец. Голос Клеры.

Он произнёс это имя так, будто оно всё ещё жгло ему губы.

Он повернулся к ней, и в тёмном, выключенном экране соседнего монитора Тея поймала отражение его улыбки – усталой, растянутой, но с искоркой того самого азарта, который заставлял его часами возиться с безнадёжно сломанной техникой.

– Но твой голос… – он продолжил, и его тон смягчился. – Он унаследовал её тембр. Тот же диапазон, те же обертона. Я снял образец с архивной записи её выступления в Совете. И сравнил. Программа показывает совпадение на 94,7%. Думаю, этого достаточно, чтобы система признала тебя «своей». Можешь надевать.

Тея осторожно взяла очки. Они были неожиданно лёгкими, почти невесомыми. Оправа была тёплой от работы сканера.

– Ты уверен? – Она посмотрела прямо на него, и в её собственном голосе прозвучала несвойственная ей неуверенность. – Это… последнее, что осталось от неё. От её работы. Я не хочу… ничего сломать.

Дик медленно встал и подошёл ближе. Его тень накрыла её, заблокировав свет от основной лампы. Он смотрел на неё не как на ученика, а как на взрослого человека, несущего непосильную ношу.

– Твоя мать создавала их не для музея, – голос его смягчился. – Она хотела, чтобы ты ими пользовалась. Чтобы ты жила.

Тея молча кивнула, отводя взгляд к очкам в своей руке. В них отражались блики света, как звёзды в крошечных чёрных вселенных.

Она провела пальцем по гладкой оправе. Память услужливо подбросила картинку: мама в мастерской, склонившаяся над столом, заваленным микросхемами и инструментами. Тогда это были просто детали, просто очередной мамин проект. Теперь каждая царапина на оправе казалась бесценной.

«Это не просто прибор, Тея, – объясняла Клера, и в её глазах горел тот же огонь, что теперь зажигался в глазах Теи перед боем. – Это продолжение твоего восприятия. Настоящий Хранитель не подавляет инстинкты технологией, а усиливает их. Мои очки будут видеть за тебя, но решение всегда останется за тобой».

Тея тогда лишь пожала плечами. Теперь эти слова обрели вес.

– Как насчёт проверки в деле? – предложил Дик, и его тон вновь стал деловым, тренировочным, сметая мгновенную слабину. – Даю тебе пять минут. Твоя цель – главный зал. Старые, добрые правила. Только сегодня у тебя будет небольшое преимущество.

– Преимущество? От тебя? – фыркнула Тея, но в её глазах, всё ещё влажных от нахлынувших чувств, вспыхнул знакомый стальной азарт. – Это что-то новое.

– В настоящей схватке враг не обязан играть по твоим правилам, но иногда у тебя может оказаться козырь, – как эхо, прозвучала его старая, заезженная мантра. Он протянул руку к пульту и погасил основной свет. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклой синей аварийной подсветкой у самого пола и холодным свечением мониторов. – Ну, давай. Примерим наследство.

Он помог ей надеть очки. Лёгкий, почти неощутимый щелчок на дужке – и мир преобразился. Тёмные стены лаборатории проявились в чётких, зеленовато-серых контурах, обрели глубину, на них заиграли тепловые следы – остаточное тепло от приборов, холодные пятна сквозняков. На внутренней поверхности стекла замелькали данные: температура воздуха, схематичная карта сектора, пульсирующие подвижные метки – алгоритм сканирования помечал потенциальные угрозы, даже такие незначительные, как горячий паяльник на столе.

Мир стал прозрачным. И в этой прозрачности было что-то пугающее и завораживающее одновременно.

– Я буду следить за тобой с терминала, – сказал его голос уже из темноты где-то сбоку. – Камеры в коридорах выведены на мой экран. Не дай этим штукам расслабить тебя. Они помощники, а не замена инстинктам.

И тут же его шаги растворились в тишине. Он исчез.

Она побежала. Коридоры, знакомые до последней трещины, вдруг стали чужими. В очках матери мир преобразился. Она видела не просто стены – она видела слабые тепловые разводы на камне, оставленные ночными патрулями, пульсацию проводов под штукатуркой, предупреждающие огоньки скрытых ловушек, которые раньше сливались с фоном. Это было не ее зрение – это был взгляд оперативника, въевшийся в оптику. И этот взгляд искал ее.

«Мама видела мир так?» – мелькнула мысль. – «Неудивительно, что она всегда знала, куда идти».

Её маршрут был не слепым побегом к цели. Это была подготовка поля боя. Она мысленно отмечала места, где коридор сужался, где потолок был чуть ниже, где валялась груда старых кабелей, которую можно было использовать. Сегодня она заставит его играть по её правилам. Хотя бы один раз.

Мысли пульсировали в такт бегу, сливаясь с ритмичным биением сердца. «Поворот налево, три прохода, затем старая вентшахта, которая выводит в обход…» Она почти физически чувствовала его приближение – тихое, неосязаемое, как скольжение тени. Он всегда находил её. Всегда. Но сегодня…

– ТЕЯ, СТОЙ!

Его крик был не тренировочным окриком. Это был вопль. Настоящий, прожигающий, полный такого чистого, животного ужаса, что он прозвучал у неё прямо в ушах, сквозь шум собственной крови. Она услышала его через динамик в очках – значит, он кричал в микрофон, глядя на экран, видя то, чего не видела она. Инстинкт сработал быстрее мысли. Она обернулась на полном ходу, споткнулась о собственный, развевающийся полог плаща и грубо, с глухим стуком, рухнула на колени. Боль пронзила суставы.

Перед ней, в двух шагах, в скупом свете её же очков, замер Дик. Но его лицо было искажено не привычной концентрацией, не азартом погони. На нём читался чистый, первобытный страх. Такой страх она видела у него только однажды – в день гибели матери. Его глаза были расширены, губы приоткрыты.

И тогда она почувствовала. Прежде чем услышала. Лёгкую, зловещую вибрацию под коленями. Тихий, древний, скрежещущий звук, который, казалось, исходил не извне, а из самых недр планеты. Звук камня, теряющего опору.

Медленно, будто против своей воли, она повернула голову назад.

Пол позади неё… проваливался. Не раскалывался с грохотом, не обрушивался. Массивные каменные плиты, одна за другой, просто бесшумно и плавно уходили вниз, растворяясь в чёрной, абсолютной, бездонной пасти, которая раскрывалась прямо под ними. Это было похоже на кадр из кошмара. Провал расширялся с пугающей, неумолимой скоростью, пожирая пространство, метр за метром, достигая носков её ботинок. Оттуда потянуло запахом сырой земли, плесени и вековой тьмы.

«Двигайся!» – закричал в её голове инстинкт. Но тело не слушалось. Оно было сковано ледяным, парализующим ужасом. Дыхание перехватило, в горле встал ком.

– Тея! К ЧЕРТУ ВСЁ, ПРЫГАЙ, СЕЙЧАС ЖЕ! – рёв Дика, полный отчаяния и ярости, сорвал с неё оцепенение, как удар током. Он бросился вперёд, мощными толчками отталкиваясь от пола, но край пропасти уже был между ними – широкая, растущая чёрная река смерти.

Прыжок. Не расчётливый, не красивый атлетический толчок. Это было отчаянное, животное, последнее усилие ослабевших ног. Она оттолкнулась от самого края в тот самый миг, когда каменная плита под её левой ногой дрогнула и поплыла вниз, в небытие.

Время растянулось, стало тягучим, как смола. Она летела, а он, вытянув руку во всю длину, казалось, был так близко, что она могла бы коснуться его пальцев. Но пропасть уже была слишком широка. Непреодолима.

Их взгляды встретились в полумраке, пронзённом лишь холодным светом из её очков. В её взгляде – молниеносная вспышка осознания, паники, бесконечного сожаления и… немого извинения. В его – кромешный ужас, абсолютная, детская беспомощность и ярость, направленная на весь несправедливый мир, на этот замок, на себя самого.

Его пальцы с силой впились в пустоту, схватив лишь холодный, пыльный воздух.

– НЕ-Е-ЕТ!

Его крик, раздирающий глотку, преследовал её, уходя в темноту вместе с обломками камней, с мигающими синими огнями аварийных ламп наверху и его силуэтом, стремительно уменьшающимся, превращающимся в маленькую, беспомощную точку света где-то там, в другой реальности.

Падение длилось вечность – или одно мгновение? Воздух вырвало из лёгких, и дышать стало нечем, только свист ветра в ушах, переходящий в пронзительный звон. Мир сжался до точки: бешеный стук сердца, готового разорвать грудную клетку, ледяной ком в животе, высасывающий тепло, и запах – собственного страха, солёного и горького. А потом – тишина. Такая полная, что онемели даже мысли.

Дик… Прости…

Он стоял на коленях у самого края зияющей пропасти, судорожно хватая ртом липкий, пыльный, холодный воздух. Руки, мощные и жилистые, впились в неровный край уцелевшего камня так, что побелели костяшки и под кожей выступила кровь. Глаза, широко раскрытые, не отрываясь, впивались в чёрную бездну внизу.

Там не было ни звука. Ни крика, ни стонов, ни звона падающего металла. Ничего. Только тишина. Гробовая, абсолютная, всепоглощающая тишина, которая была страшнее любого грохота. Она вобрала в себя всё – её последний взгляд, отчаянный прыжок, её имя, выкрикнутое им впустую.

– Нет… – его шёпот, хриплый и надтреснутый, разорвал тишину. – Этого не может быть.

Но каменная пасть перед ним была реальна. Он видел, как она поглотила её. Враг по крови. Сестра по судьбе. Девочка, которую он должен был ненавидеть, которой должен был желать смерти, но вместо этого… вместо этого он обучил её всему, что знал сам. Взрастил. Защищал. Ради её мести… его собственному отцу. И теперь эта месть утянула её на дно раньше времени.

Дик смотрел в чёрную бездну, и вдруг краем глаза заметил что-то на полу, у самого края провала. Очки. Мамины очки. Должно быть, они слетели с Теи в последний миг, когда она прыгала.

Он поднял их, провёл пальцем по гладкой оправе, ещё тёплой. На стекле – мелкие трещины, но оправа цела. Он поднёс их к лицу, почти коснулся губами. В них ещё чувствовалось её тепло.

Секунду он сидел неподвижно, и лишь спустя мгновение – характерная задержка, следствие проклятой сыворотки, – его лицо начало меняться. Страх и боль не исчезли – они кристаллизовались, превратились во что-то иное. В холодную, металлическую, негнущуюся решимость. Слёзы, которые не могли вырваться наружу, застыли где-то внутри, превратившись в лёд. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся на ноги. Они подкашивались, дрожали, но он выпрямился во весь свой немалый рост. Он стряхнул с плаща каменную пыль, движения стали резкими, точными.

«Я найду тебя, – прошептал он, сжимая очки в кулаке. – И верну их. Обещаю».

Он сунул очки во внутренний карман куртки, туда, где они будут ближе к сердцу.

Эта база… Этот проклятый замок Фрайна. Старый комплекс эпохи первых колонистов, лабиринт, полный сюрпризов. Здесь были не только ловушки. Здесь были секретные ходы, заброшенные шахты, вентиляционные колодцы, уходящие на сотни метров вглубь. Бездонных ям не бывает. У всего есть дно. Всегда. Значит, есть и путь вниз. И, возможно, путь наружу. Нужно только найти его. Найти её.

Его взгляд, твёрдый и острый, как отточенный клинок, в последний раз впился в чёрную глубину, будто давая безмолвную клятву. Потом он резко развернулся на каблуках и зашагал назад, к лаборатории. Сначала шаг был нетвёрдым, но с каждым следующим он набирал силу, скорость. Слабость отступала, сменяясь лихорадочной деятельностью мысли. В голове уже прокручивались карты базы, схемы вентиляции, старые геологические сканы, которые он изучал от скуки долгими вечерами.

– Держись, Тея, – его голос прозвучал в пустом коридоре не просьбой, а приказом. – Держись. Я иду.

Его шаги, тяжёлые и быстрые, понеслись по каменным плитам. Это был не бег побеждённого. Это был разбег.

– Это только начало.

Глава 2: Подземный союз

Подземелья замка Фрайна.

Тьма, в которую она погрузилась, не была просто отсутствием света. Это была плотная, вязкая субстанция – живая и враждебная. Она обволакивала, давила на барабанные перепонки, высасывала тепло через каждую пору кожи. Тея чувствовала, как паника закипает в груди, как лёгкие сжимаются, отказываясь дышать этим тяжёлым, сырым воздухом.

Падение оборвалось не ударом, а резким болезненным рывком – Тея приземлилась во что-то упругое и цепкое, запутавшись с головой в сети из прочных эластичных волокон. Они обвились вокруг ног, рук, туловища, мягко амортизировав падение, но лишив возможности пошевелиться.

«Сеть. Ловушка. Я в ловушке».

В ушах гудела кровь. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Паника, холодная и острая, сжимала горло. Она зажмурилась, пытаясь заставить себя дышать – коротко, прерывисто, со свистом. Где-то внутри, под слоем животного ужаса, билась мысль: «Дик бы сказал: дыши. Контролируй панику. Дыши».

Когда она снова открыла глаза, темноту разрезал ослепительный, сфокусированный луч света прямо в лицо, заставивший её зажмуриться вновь. Сквозь веки она видела красные круги. Моргнув несколько раз, она позволила зрению адаптироваться. Зеленоватые контуры мира проступили в ночном видении её комбинезона. Она была прижата к шершавой, влажной и холодной стене, покрытой скользким, желеобразным налётом мха или плесени. Запах здесь был гуще – прелая гниль, смешанная с металлическим привкусом, от которого першило в горле.

– Не дёргайся.

Голос – тихий, спокойный, без тени паники. Сквозь слепящий свет она разглядела силуэт. Человек стоял над ней, подсвечивая фонарём на запястье. Широкий чёрный плащ пах озоном, пылью и металлом. Он не двигался, и в этой неподвижности чувствовалась такая уверенность, что Тея на мгновение забыла о страхе.

– Ты… – начала она, но голос сорвался в хриплый шёпот.

– Тихо, – оборвал он. Замер, прислушиваясь. Где-то в гулкой сырой пустоте послышался мягкий, скользящий шорох – словно кто-то тащил мешок с костями по гравию. Многосоставный, приближающийся. Шорох сопровождался тихим, высокочастотным писком, от которого заныли зубы.

Человек ждал, не двигаясь. И только когда шорох начал отдаляться, угол его рта дрогнул в быстрой бесшумной усмешке.

– Пронесло. Пока.

Свет метнулся в сторону, и Тея наконец смогла его разглядеть: высокие скулы, твёрдый подбородок с тёмной щетиной, прямой нос. И глаза – тёмные, почти чёрные, которые изучали её без страха и сочувствия, с холодным аналитическим любопытством. Она видела такие глаза у Дика – у людей, привыкших смотреть смерти в лицо и не моргать.

– Ты кто? – выдохнула она.

– Местный, – он рванул сеть, освобождая её руку. – Живу тут. А ты как сюда попала?

– Я… – Тея сглотнула ком в горле. Абсурдность ситуации обожгла её изнутри сильнее, чем возможные ушибы. – Кажется, я наступила на то, чего не следовало. На старую плиту. И она ушла из-под ног.

– Ловушка старого образца, сбросовый пол с сеткой-уловителем, – мгновенно диагностировал он, бросив быстрый, оценивающий взгляд вверх, в непроглядную темноту шахты, откуда они свалились. – Тебе дико повезло. Попала в учебную.

– Учебную? – повторила она, пытаясь отстраниться, но сеть и стена не позволяли.

– Остальные сходятся в единую воронку, на дне которой ждёт «любимчик» Магистра – механический дробитель с титановыми жерновами. О нём хоть раз слышала? – Он не ждал ответа. – А эта… – Он снова прислушался, и на этот раз шорох был ближе, многоголосый, сопровождаемый тихим, похожим на ультразвуковой писк, звоном, от которого зазудели зубы и заболела переносица. – Эта просто держит незваных гостей в тонусе. Здесь живут всего лишь краекрылы.

– «Просто»? – её голос дрогнул несмотря на все усилия.

– По сравнению с тем, что ждёт в дробителе – да. – Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на широко раскрытых глазах, в которых боролись страх и воля. Странная, почти насмешливая усмешка вернулась. – Расслабься. Я с тобой. Пока что. И пока ты не начнёшь истерить.

Он резко опустил руку с терминалом, и тьма снова поглотила их, став почти осязаемой, давящей. Тея вскрикнула от неожиданности, инстинктивно потянувшись к тому, что было источником света, но тут же почувствовала, как его рука хватает её за запястье – жёстко, без церемоний – и резко дёргает на себя, вырывая из остатков сети. Она споткнулась о собственные ноги, едва не упала, но его железная хватка не позволила этого сделать. В ту же секунду на том самом уступе, где она только что лежала, с едва слышным хлопком кожистых крыльев и тихим щёлканьем приземлилось нечто.

Свет от её комбинезона выхватил из мрака детали. Огромные, слепые, как у глубоководного существа, глаза-блюдца отражали зелёный свет, не видя его. Тело, размером с крупную собаку, но вытянутое и гибкое, было покрыто не шерстью, а скользкой, будто мокрой, серой кожей, испещрённой тёмными прожилками. Короткие, мускулистые лапы с крючковатыми, похожими на серпы, когтями цепко впились в камень, а из полураскрытой пасти, усеянной рядами игольчатых зубов, сочилась тягучая, дурно пахнущая слюна. Она капала туда, где они стояли секунду назад, и камень зашипел, покрываясь мелкими пузырьками и едким дымком.

– И это «всего лишь»? – прошептала Тея, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как дрожь пробирается от пяток к макушке, смешиваясь с ледяным ужасом. Ей казалось, что тварь слышит, как бешено колотится её сердце.

– Не двигайся, – его голос прозвучал прямо у её уха, тихо и спокойно, как если бы они обсуждали погоду. – Не дыши. Они чуют страх.

Он стоял перед ней, заслоняя собой. Рука с бластером неподвижна, но готова. Тея замерла, даже сердце, казалось, перестало биться. Краекрыл поводил мордой, ноздри-щелочки дрожали, втягивая воздух. Прошла вечность. Потом ещё одна.

«Пожалуйста, уходи. Пожалуйста».

Наконец, с недовольным булькающим цоканьем тварь оттолкнулась от уступа и растворилась в темноте – её полёт был беззвучен, как падение пера в колодец.

– Пошли, – незнакомец снова дёрнул её за руку, и на этот раз она побежала за ним без раздумий. Ноги помнили тренировки, тело слушалось, даже если разум захлёстывала паника. Он вёл её лабиринтом полуразрушенных коридоров и техногенных гротов – двигался уверенно, будто читал невидимую карту. Знал, где пол проседает в зыбучий песок, где с потолка свисают старые, оголённые энергопроводы, искрящие смертельным зарядом, где арка готова рухнуть. В стенах то и дело попадались остатки оптоволоконных сетей – они свисали рваными космами, и в их обломках тускло теплились бирюзовые огоньки.