Грань

Это было похоже на кадр из старого фильма ужасов — плавное, синхронное движение, от которого кровь стынет в жилах. Там, где должны были быть лица, — только гладкая серая кожа, натянутая на черепа, как резина, и тёмные провалы, в которых угадывались жадные рты. Рты эти не закрывались — они пульсировали, втягивая воздух, пробуя его на вкус, и в глубине каждого копошилось что-то живое, многослойное, как ряды игольчатых зубов, уходящих в бесконечность.

Они смотрели на неё. Все сразу.

У них не было глаз — только гладкая кожа, но Кейт физически ощущала этот взгляд. Он был липким, маслянистым, он проникал под кожу, шарил внутри, выискивал самое сокровенное — страхи, воспоминания, надежды. И находил. Питался.

— Охренеть, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё обрывается, будто сама не верила что ее задумка сработает. — Сработало.

— Беги, дура! — заорал Макс откуда-то сзади, и его голос вырвал её из ступора.

Кейт бежала.

Не к ловцам, конечно, а вдоль границы поляны, туда, где начинался лес. Она слышала за спиной шорох десятков тел, скользящих по траве, и этот звук был хуже любого крика. Ловцы не бежали — они текли, переливались, как ртуть, как тяжёлая маслянистая жидкость, и с каждым её шагом расстояние сокращалось. Их тела меняли форму на ходу — вытягивались, сплющивались, обтекали деревья и камни, не замедляясь ни на секунду.

Воздух стал густым, липким, его было трудно вдыхать — он забивал лёгкие, как вата, пропитанная сладковатой гнилью. Метка на запястье горела огнём, пульсировала в такт бешеному сердцу, и сквозь эту пульсацию Кейт чувствовала их — голод, холод, древнюю, бесконечную злобу, которая не имела дна.

— Сюда! — голос Макса раздался слева, и она рванула на него, уже не разбирая дороги.

Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, лёгкие горели огнём. Краем глаза она видела, как Макс метнулся к центру поляны, перерезал верёвки на девчонке и буквально швырнул её в сторону леса. Та кубарем покатилась по траве, взвизгнув, но тут же вскочила и, подгоняемая ужасом, побежала.

— Не останавливайся! — крикнул он Кейт, а сам развернулся к ловцам.

Их было много. Они оставили попытки догнать Кейт и сосредоточились на нём — на источнике света, на полутвари, который пах одновременно и жертвой, и охотником, и чем-то ещё, что приводило их в бешенство. Они зашипели, завыли, заклацали зубами, окружая его полукольцом. Некоторые из них поднимались на задние конечности, вытягивая шеи, и их головы вращались почти на триста шестьдесят градусов, не отрывая от Макса пустых провалов.

Макс засветился. Не так ярко, как в прошлый раз, но достаточно, чтобы ловцы отшатнулись, заскребли когтями по земле. Он пятился к лесу, держа их на расстоянии, и Кейт видела, как чёрные прожилки снова поползли по его шее, быстрее, чем прежде, захватывая подбородок, подбираясь к губам.

— Не смей! — закричала она, останавливаясь. — Ты же сдохнешь!

— Помолчи! — рявкнул он, не оборачиваясь. Голос его звучал напряжённо, с металлическими нотками, будто говорил не человек, а механизм. — Уводи девчонку. Я найду вас.

— Макс!

— Я сказал — уводи!

Кейт стиснула зубы так, что челюсть заныла, развернулась и побежала туда, где в траве сидела перепуганная девушка. Та была лет пятнадцати, худенькая, светловолосая, в дорогой, но уже порванной и грязной одежде. Глаза у неё были бешеные, полные слёз и ужаса, зрачки, казалось, заняли всю радужку. Она тряслась и не могла встать — ноги не слушались. Изо рта вырывались только нечленораздельные всхлипы, похожие на скулёж раненого щенка.

— Вставай, — Кейт рванула её за руку, вкладывая в рывок всю злость и страх. — Вставай, твою мать! Слышишь?

— Они… они… — девушка мычала что-то невнятное, глядя поверх плеча Кейт на поляну, где Макс в одиночку сдерживал десяток тварей. Свет от него разгорался всё ярче, и Кейт знала, чем это грозит — видела эти чёрные прожилки, знала, что каждая секунда свечения крадёт кусок его жизни.

— Наплевать, кто они. — Кейт наотмашь ударила её по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы привести в чувство. — Вставай, или я тебя здесь брошу. Он не для того жизнью рискует, чтобы ты тут в истерике билась!

Девушка всхлипнула, но встала. Ноги не слушались, она повисла на Кейт, но хотя бы перебирала ими, спотыкаясь на каждом шагу.

— Бежим.

Они побежали в лес. Кейт не знала куда, просто углублялась в чащу, подальше от этого места, от криков, от света и тьмы. Девушка спотыкалась, падала, Кейт поднимала её и тащила дальше, не давая остановиться. Ветки хлестали по лицам, корни цепляли за ноги, рвали одежду, но они бежали, пока не кончились силы.

Лес кончился внезапно. Они вывалились на опушку, за которой начинался пологий склон, поросший кустарником. Внизу, в долине, виднелись крыши — небольшой уральский посёлок, прилепившийся к склону горы, с характерными избами-пятистенками и шиферными крышами. Оттуда тянуло дымом и покоем. Таким далёким, таким нереальным после всего, что случилось.

Кейт опустила девушку на землю, и сама рухнула рядом, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, в глазах темнело. Метка на запястье пульсировала часто-часто, отдаваясь болью в висках, но это была живая боль, настоящая — значит, она ещё жива.

— Ты как? — спросила она, разглядывая спасённую.

Та была младше Кейт, лет пятнадцати, светловолосая, с огромными синими глазами, полными слёз. Вся её одежда была в грязи, на щеке красовался огромный синяк, губы разбиты, из ссадины на лбу сочилась кровь.

— Кто вы? — прошептала девушка. Голос сел, сорвался.

— Кейт. А ты?

— Лиза. — Она всхлипнула. — Они меня поймали три дня назад. Я из дома сбежала, думала, к парню в другой город попаду, а они… они на трассе поймали, сказали, подвезут, а сами… — Она зашлась в рыданиях, трясясь всем телом. — Они говорили, что продадут меня каким-то… тварям. Я думала, они сумасшедшие. Думала, это шутка. А потом… потом я увидела их… эти тени…

— Знаю, — перебила Кейт, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, уже привычная злость. — Охотники. Потом ловцы. Я в курсе.

Лиза смотрела на неё с ужасом и надеждой одновременно — странная смесь, от которой у Кейт защемило сердце.

— А тот парень… он кто? Он их… убил? Тех, кто меня поймал? Я видела, он…

— Он сложный, — Кейт поморщилась, вспоминая руки Макса по локоть в крови, его светящиеся глаза, чёрные прожилки на лице, его голос, полный боли. — Но он хороший. Если выживет.

Она посмотрела в ту сторону, откуда они прибежали. Тишина. Ни криков, ни света. Только ветер шумит в ветвях, да где-то далеко кукует кукушка — мерно, равнодушно, будто ничего не случилось.

— Он придёт? — спросила Лиза.

— Обещал.

Кейт сидела и смотрела на тропинку. Метка на запястье пульсировала, и сквозь пульс она чувствовала что-то странное — будто лес вокруг стал ближе, понятнее, будто она слышит его кожей. Она различала шорохи, которые раньше не замечала, чувствовала запахи, которые раньше не различала. Пахло мхом, прелой листвой, где-то далеко — дымом, а ещё… ещё она чувствовала ловцов. Где-то далеко, за холмами, но чувствовала — как холодок между лопаток, как зуд в кончиках пальцев, как лёгкое головокружение.

Минуты тянулись бесконечно. Кейт уже начала думать, что Макс не придёт, что осталась одна в этом аду с перепуганной девчонкой, что придётся как-то выживать самой, когда кусты позади них зашуршали.

Она вскочила, заслоняя собой Лизу.

Из-за деревьев вышел Макс.

Он был весь в чёрной крови — своей и чужой, с рваной раной на боку, из которой всё ещё сочилась густая жижа, и с совершенно белым лицом. Но живой. Джинсовка его, та самая, чёрная, потрёпанная, висела клочьями на левом плече, но он не снимал её — словно она была не просто одеждой, а частью его самого, защитой, которую нельзя терять.

Он двигался медленно, опираясь на стволы деревьев, спотыкаясь на каждом шагу, но шёл сам.

— Ты…

— Я в порядке. — Он подошёл, глянул на Лизу, и, заметив, как девчонка вжимается в землю при его приближении, медленно, почти лениво, достал из кармана солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Даже в сумерках, даже в лесу — чтобы не пугать её своими глазами. — Живая. Хорошо. Вставайте, идём дальше. Здесь нельзя оставаться — они скоро пойдут по следу. Я их задержал, но ненадолго.

— Ты ранен, — Кейт шагнула к нему, протягивая руку, но Макс выставил ладонь, останавливая.

— Не трогай. Я весь в их дерьме. Сначала нужно смыть, потом можешь меня трогать. Если, конечно, захочешь.

Он улыбнулся — криво, устало, но это была его обычная улыбка, с привычным подколом.

— А ты молодец, мелкая. — Он окинул её взглядом, задержался на толстовке, в которую она была закутана — его толстовке, огромной, до колен, с закатанными рукавами. — Тебе идёт.

— Заткнись, — буркнула Кейт, но внутри что-то дрогнуло.

— Отвлекла их как надо. Я даже не думал, что справишься. Думал, придётся тебя спасать.

— Я сама не думала, — честно сказала Кейт. — Просто побежала.

— Это и есть главное. Не думать, а делать. — Он покачал головой, и на миг его взгляд задержался на её лице дольше, чем нужно. — Ладно, идём. Тут недалеко есть ручей. Надо смыть эту дрянь, пока она в кожу не въелась. И костёр разведём — без него ночью тут никак. Ловцы в темноте быстрее, чем днём, и злее.

Они шли ещё час. Макс вёл, временами покачиваясь, но не останавливаясь. Лиза держалась за Кейт, всё ещё тряслась, но хотя бы молчала и переставляла ноги. А Кейт ловила себя на мысли, что с каждым шагом чувствует лес острее, ярче, и это пугало и завораживало одновременно.

Ручей нашёлся в низине — чистый, быстрый, с ледяной водой, бегущей по светлым камням. Вода искрилась в лучах заходящего солнца, пахло мятой и свежестью — так контрастно с тем, что они только что пережили.

Макс бережно повесил изодранную джинсовку на сук, расправил рукава, словно укладывал спать ребёнка. Кейт заметила, как осторожно он с ней обращается — не как с обычной одеждой, а как с чем-то большим. За десять лет эта куртка стала для него не просто защитой от ветра. Под её плотной тканью он привык прятать не только чёрные прожилки, расползающиеся по плечам, но и всё то, что делало его уязвимым — сомнения, страхи, память о тех, кого не успел спасти. Снимая её, он словно оставался голым перед миром. И то, что сейчас, рядом с Кейт, он позволил себе это, говорило о большем, чем любые слова.

Он зашёл в ручей прямо в одежде. Опустился на колени, начал смывать с себя чёрную слизь. Кейт смотрела, как вода вокруг него темнеет, становясь чернильной, а потом светлеет, унося с собой грязь. Рана на боку затягивалась — медленно, но заметно, края розовели, стягивались.

— Тебе не больно? — спросила она, помня его рассказ про серебряную воду.

— Вода не серебряная. Обычная, горная. Для нас она как бальзам. Смывает усталость, помогает заживать. — Он отозвался, не оборачиваясь. Потом вдруг поднялся, вышел на берег и, набрав в ладони воды, плеснул себе в лицо. — Веди девчонку, пусть тоже умоется. И сама заходи. Вам обеим не помешает. От вас разит страхом, как от покойников — формалином. Ловцы за версту учуют.

Кейт взяла Лизу за руку и подвела к ручью. Та послушно зашла в воду, ахнула от холода, но начала умываться, оттирать грязь с лица, размазывая слёзы. Кейт зашла следом. Холод обжёг ноги, поднялся выше, перехватил дыхание.

Макс тем временем не ушёл далеко. Он бродил по берегу, срывал какие-то растения — пучки мелкой травы с серебристыми листьями, жёлтые цветы на высоких стеблях, ещё что-то, похожее на полынь. Складывал в кучу на плоском камне.

— Что это? — спросила Кейт, выбираясь из воды.

— Еда и защита. — Он показал ей серебристую траву. — Это чернобыльник. Если его сжечь, он отпугивает ловцов. Горит синим, как тот костёр. Помнишь?

— Помню.

— А это зверобой. — Он протянул ей жёлтые цветы. — Если настоять и пить, помогает от слабости. Для людей и полукровок. Для ловцов — яд, если в рану попадёт. — Он усмехнулся. — Но воевать букетами мы не будем, так что просто запомни. И это… — он показал горьковато пахнущие листья, — полынь. Если боишься, что ловцы близко, можно пожевать — запах сбивает их со следа. Ненадолго, но хоть что-то.

Лиза, выбравшаяся из воды и стоявшая чуть поодаль, смотрела на него с ужасом. Макс покосился на неё, вздохнул и снова нацепил очки.

— Не бойся, — сказал он устало. — Я не кусаюсь. Пока.

Лиза шмыгнула носом, но не отшатнулась.

Макс тем временем собрал травы, подошёл к своей джинсовке, висевшей на суку, бережно снял её и накинул на плечи, даже не надевая в рукава. Просто чтобы чувствовать её вес. Кейт заметила это движение, но ничего не сказала. У каждого свои тараканы.

— Костёр будем разводить здесь, — сказал он, оглядывая поляну. — Место хорошее, вода рядом, обзор нормальный. Трава есть для защиты. До утра простоим.

Он быстро собрал сухие ветки, сложил их в кучу, бросил сверху пучок чернобыльника и чиркнул спичкой. Пламя вспыхнуло, на мгновение окрасилось в синий, потом стало обычным.

— Если бы не трава, — сказал он, садясь на камень, — ночью нас бы уже окружили. Ловцы не любят свет, но голод сильнее страха. А вы обе… — Он кивнул на Кейт и Лизу. — Вы для них как ресторан с бесплатной едой. Особенно ты, — он посмотрел на Кейт. — Меченая, но ещё не наученная прятать свой запах.

— И что делать? — спросила Кейт.

— Учиться. — Он пожал плечами. — Времени у нас теперь много. Если выживем.

Макс сел на камень и смотрел на неё. Взгляд у него был странный — тяжёлый, изучающий, но без обычной насмешки. Скорее, с каким-то новым пониманием, будто он видел её впервые.

— Что? — спросила Кейт, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.

— Ты чувствуешь, да? — тихо спросил он. — Лес. Тварей. Всё это.

— Да.

— Метка растёт.

Кейт посмотрела на запястье. Чёрная ниточка стала толще и теперь поднималась выше, к локтю, ветвясь тонкими, почти незаметными усиками. Она пульсировала в такт сердцу.

— Я знаю.

— И что будешь делать?

— А что я могу сделать? — Кейт вышла из воды, подошла к нему, отжимая волосы. — Ты сказал — это плата. Я согласилась.

Макс смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах Кейт увидела что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Или что-то другое, чему она не знала названия. Может быть, нежность, которую он сам боялся признать.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Это не просто плата. Это дорога в один конец. Я думал, у меня есть два года. Теперь, после сегодняшнего, — он кивнул на свою грудь, где чёрные прожилки опутали почти весь торс, проступая сквозь мокрую ткань футболки, — может, полгода. Если повезёт.

— Ты спас нас, — Кейт села рядом, глядя на воду. — Ты спас Лизу. Ты спас меня. Это стоит того.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Странная ты, Кейт. Все от меня бегут, а ты — лезешь. Я тебя топлю, а ты — плывёшь ко мне.

— Может, я просто упрямая.

— Может. — Он помолчал, глядя на воду. Потом вдруг повернулся и посмотрел на неё в упор. — Слушай. Та девчонка, Лиза. Её нужно отвести в безопасное место. Рядом есть баба Нюра, Видящая. — Макс кивнул на восток. — Она не полукровка, но видит ловцов и держит убежище. Стены с серебром, травы. Там безопасно.

— Видящая?

— Да. Такие, как она — глаза и уши нашего мира. Сами не воюют, но предупредить, укрыть, весточку передать — могут. Целая сеть по всей стране. — Он говорил об этом буднично, но в голосе чувствовалось уважение. — А Лизу потом передадут «спасателям». Это люди, которые стирают или корректируют память, помогают вернуться домой. Многие после такого не помнят, что с ними было. Живут себе дальше, думают, что заблудились в лесу или сбежали к друзьям.

— А если не хотят забывать?

— Бывает, что не хотят. Тогда их отправляют к Видящим или в другие убежища. Учат выживать, если есть способности. Но большинство выбирает забвение. — Он помолчал. — Слишком тяжело жить с этим знанием.

— Я не захочу забывать, — твёрдо сказала Кейт.

— Посмотрим.

Макс посмотрел на неё долгим взглядом, потом вдруг протянул руку и коснулся её щеки. Ладонь была холодной, но прикосновение — почти нежным, осторожным, будто он боялся, что она исчезнет.

— Ты либо самая смелая девушка, которую я встречал, либо самая безбашенная.

— Это одно и то же, — ответила Кейт, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Нет, — сказал он тихо. — Смелая — это когда страшно, но ты всё равно идёшь. Безбашенная — когда просто плевать. А тебе не плевать. Я вижу.

Он убрал руку, и Кейт почувствовала, как на месте прикосновения остался холодок. Или жар — она не могла понять.

— Почему у тебя глаза такие? — спросила Кейт вдруг. — Ну, как у кошки.

Макс усмехнулся, и посмотрел на неё в упор. В свете закат зрачки сузились в вертикальные щёлки.

— Старые люди говорят: кошки видят то, чего нет. Спят на пороге — границу стерегут. Шипят в пустоту — значит, чуют нечистого. — Он помолчал. — А мы, полукровки, теперь тоже на границе живём. Между мирами. Вот глаза и становятся такими — чтобы видеть врага, чтобы не пропустить. Это не проклятие. Это... ну, скажем так, профессиональная деформация.

Они ещё немного посидели у ручья. Лиза уже уснула на мху, свернувшись калачиком, утомлённая стрессом и бегством. Кейт подошла к костру, подбросила веток, прислушалась к ночи. Где-то далеко выли ловцы — тоскливо, голодно, но сюда, к свету и травам, не сувались.

Макс устроился на траве чуть в стороне, положив изодранную джинсовку под голову вместо подушки. Он не расставался с ней даже сейчас — она лежала рядом, касалась его плеча, будто охраняла.

Кейт чувствовала странную лёгкость — есть не хотелось совсем, хотя она не ела почти сутки. Сон тоже не тянул. Организм работал в новом, экономном режиме, и это было удивительно и немного пугающе.

— Макс, — позвала она.

— М? — отозвался он, не открывая глаз.

— Я не хочу есть. И спать не хочется. Это из-за метки?

Он кивнул.

— Теперь ты меченая. Твоё тело учится жить по-новому. Экономить ресурсы. Полукровки могут не есть неделями, спать по два часа в сутки. Но это не значит, что не надо есть вообще. Рано или поздно организм потребует своё. Просто теперь ты выносливее.

— А боль?

— Боль остаётся. — Он открыл глаза и, приподнявшись на локте, посмотрел на неё. — Это единственное, что не притупляется. Иначе мы бы давно перестали чувствовать опасность. Боль — это сигнал. Игнорировать его нельзя.

Он лёг и снова закрыл глаза. Кейт смотрела на него и думала о том, что всего несколько дней назад она была домашней девочкой, которая боялась темноты в собственной комнате и ненавидела мамины цветы. А теперь она сидит у ручья в лесу, рядом с получеловеком, который светится в темноте, и чувствует, что это — её место. Её настоящая жизнь.

Значит ли это, что она уже не совсем человек? Но и не тварь. Пока не тварь.

Кейт подошла к Максу и легла рядом — просто чтобы чувствовать тепло его тела, его дыхание, его присутствие. Он не открыл глаз, но рука сама нашла её ладонь и сжала. Пальцы были холодными, но хватка — крепкой, надёжной.

— Спи, — прошептал он. — Я посторожу.

Кейт закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, чувствуя сквозь дремоту, как метка на её руке пульсирует в унисон с его сердцем. Ритм был неровным, с перебоями, но живым. Настоящим.

Где-то далеко в лесу выли ловцы, но здесь, у костра, было тихо и почти безопасно. Почти.

Глава 5. Старший

Разбудил её крик.

Не человеческий — звериный, полный такой древней, ледяной ярости, что Кейт подбросило на месте, будто от удара током. Она вскочила, не понимая, где находится, руки сами сжались в кулаки. Рядом уже стоял Макс — напряжённый, как тетива, готовая лопнуть. Он смотрел в сторону леса, и даже в предрассветном сумраке было видно, как чёрные прожилки на его шее запульсировали чаще.

Лиза сидела на земле, прижав ладони ко рту, и смотрела туда же. Глаза у неё стали размером с блюдце.

На опушке, на фоне тёмного ельника, стоял человек. Абсолютно неподвижно, неестественно для живого существа.

Высокий, неестественно прямой, в длинном чёрном пальто, которое не шевелилось на ветру, будто сшитое из ночи. Кожа белая, как у давно остывшего трупа, губы тонкие, синеватые. Но самое страшное — глаза. Абсолютно чёрные, без белков, без зрачков — две бездонные дыры, в которых, казалось, тонул свет. Он улыбался — широко, хищно, обнажая зубы, слишком острые и частые для человека.

— Макс, — позвал он. Голос был тихий, вкрадчивый, похожий на шорох сухих листьев по асфальту. — Сколько лет, сколько зим. А я всё думал, когда же ты снова засветишься.

Макс шагнул вперёд, заслоняя собой девушек. Кейт видела, как напряглась его спина, как пальцы сжали рукоятку ножа.

— Уходи, — сказал он жёстко, чеканя каждое слово. — Это не твоя территория для охоты. Здесь нейтральные земли.

— О, я знаю, — человек улыбнулся ещё шире, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я не охочусь, мальчик. Я пришёл за тобой. И за твоей новой игрушкой.

Он перевёл взгляд на Кейт, и от этого взгляда у неё внутри всё оборвалось. Мир сузился до двух чёрных дыр, в которые она проваливалась, теряя себя. Ей показалось, что её раздевают — не физически, а сдирают с души всю защиту, оставляя голой перед древним, ненасытным голодом. Метка на запястье взорвалась болью — такой острой, что Кейт зашипела сквозь зубы.

— Такая чистенькая, — продолжил Старший, и его голос проникал прямо в мозг, минуя уши. — И уже с меткой. Редкое лакомство. Ты хорошо поработал, Макс. Я заберу её.

— Попробуй, — Макс выхватил нож. Серебро тускло блеснуло в утреннем свете.

Человек рассмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами, и от этого смеха у Кейт заложило уши, а перед глазами поплыли круги.

— Глупый, глупый мальчик. Ты же знаешь, кто я. Ты знаешь, что не справишься. Особенно сейчас, когда еле стоишь на ногах, когда твоя тьма уже почти доползла до сердца. Отдай девочку — и я дам тебе умереть спокойно. Без превращения. Без боли. Просто остановишься и всё.

— Иди в жопу, — спокойно ответил Макс. Голос не дрогнул.

— Как хочешь.

Человек шагнул вперёд, и мир вокруг взорвался тьмой. Она хлынула от него, как нефтяная волна — густая, липкая, тяжелая. Воздух стал вязким, как кисель, дышать стало нечем. Кейт показалось, что её заживо хоронят в чёрной смоле.

Макс рванул вперёд — молнией, быстрее, чем мог уследить глаз. Он врезался в чёрную фигуру, и они покатились по земле, ломая кусты, выдирая мох с корнем, оставляя за собой чёрные, дымящиеся борозды.

Кейт бросилась к Лизе, заслонила собой.

— Не смотри! — крикнула она, но Лиза и так зажмурилась, трясясь мелкой дрожью, закрыв уши руками.

Кейт смотрела. Не могла не смотреть.

Макс дрался как зверь — зубами, ногтями, ножом. Чёрная кровь летела во все стороны — его и того, другого. Человек в пальто двигался странно — плавно, текуче, будто состоял не из плоти, а из той самой тьмы, что клубилась по краям поляны. Удары Макса проходили сквозь него или оставляли раны, которые затягивались мгновенно, без следа.

— Держись, щенок, — прошипел он, когда Макс полоснул его по лицу. Щека раскрылась, обнажая не кость, а клубящуюся черноту, и тут же заросла. — Ты же знаешь, что меня не убить.

— А я не убиваю, — выдохнул Макс, всаживая нож ему в глаз по самую рукоятку.

Человек замер. На секунду Кейт показалось, что всё кончено. Макс тяжело дышал, нависая над ним. Но потом чёрная фигура рассмеялась — беззвучно, одними плечами, и нож медленно, с мерзким чавкающим звуком вышел из глазницы, не встретив сопротивления. Глазница была пустой, чёрной, но из неё не текла кровь — только сочился туман, холодный, пробирающий до костей.

— Глупый, глупый мальчик, — человек выдернул нож из своей головы и отбросил в сторону. Нож воткнулся в землю у корней сосны и задымился. — Я — не ловец. Я — старший. Один из первых, кого породил Великий Разлом. Ты забыл, кто сделал тебя таким?

Макс замер. Кейт увидела, как побелело его лицо, как чёрные прожилки на миг остановились, будто тоже прислушивались.

— Это ты, — прошептал он. — Тот, кто поймал меня десять лет назад.

— Узнал наконец. — Человек улыбнулся, и в этой улыбке было столько сытого, древнего довольства, что Кейт захотелось выцарапать ему оставшийся глаз голыми руками. — Я отпустил тебя тогда. Думал, ты придёшь ко мне сам, когда поймёшь, что нет другого пути. Когда тьма сожрёт тебя изнутри. Мне нужен ты — целый, но сломленный. Добровольно пришедший ко мне. Только тогда твоя тьма станет моей по-настоящему. А ты вместо этого начал охотиться на моих ловцов. Портил моих охотников. Забирал мою еду.

— Твою еду? — Макс поднялся на ноги, пошатываясь. Из разорванного плеча сочилась чёрная кровь, смешиваясь с потом и грязью. — Это люди, тварь. Дети.