
Полная версия:
Жена фокусника
Я отчаянно мотаю головой.
Он поднимается, садиться:
– Марина, – в голосе тонко звенит сталь, – не дури.
Я поднимаю с пола трусы и судорожно натягиваю на себя.
Лицо Максима вытягивается:
– Ты совсем охренела? Иди сюда! – говорит он, я слышу, как включается злость.
– Не могу, – еле слышно говорю я, чувствуя, как к самому горлу подкатывает истерика.
Он быстро поднимется, делает шаг ко мне, но тут я почти кричу:
– Нет! Я тебе не дам, – меня кривит от этого мерзкого, за версту несущего дешевкой, слова. Что я несу? Дают за деньги, дают по расчету или на пьяную голову. Я же собиралась отдать себя, а не то, что между ног. – И если ты не собрался насиловать, то не подходи.
Он останавливается. Его лицо мгновенно заливает алая ненависть, делая прекрасное лицо, жутким. Его дыхание частое и быстрое, его губы стали тонкими, от злобы он кусает их, но ближе не подходит. Он сжимает кулаки в бессильной ярости – он легко может взять своё силой, я никак не смогу ему помешать, да вот только и ему нужно не только то, что между ног. Он смотрит на меня, я смотрю в пол, и это похоже на пытку временем – каждая секунда проноситься мимо меня, оставляя легкий порез, и чем дольше мы стоим, тем сильнее разрастается сетка из тонких порезов. Мне больно. Прошу не смотри на меня! Не хочу, чтобы ты видел меня такой. Но он смотрит, пристально, жадно, яростно. Мои мотивы ему смешны и кажутся глупостью, ведь если отбросить эмоции остается сущий бред – кольцо на пальце! Да кому и когда это мешало? Но если бы он забрался внутрь, если бы чувствовал то же, что чувствую я сейчас…
Кровь замедляет ход – в ход идет самообладание и контроль, и я буквально кожей чувствую, как он берет себя в руки. Самоконтроль привлекает людей. Еще как привлекает! Еще как…
Он делает глубокий вдох, а на выдохе я слышу:
– Нет, насиловать не буду.
Он заправляет рубашку в брюки, и, глядя на то, как я не смею поднять на него глаз.
– Сама придешь.
Он разворачивается и уходит, громко хлопая дверью. Я оседаю на пол и начинаю рыдать.
***
Двое из охраны пришли за мной, когда я уже вдоволь наелась жалостью к себе. Не знаю, подслушивали они под дверью или это просто профессиональное чутье, которые вырабатывается с годами, но как только я утерла слезы, дверь открылась, и вошли двое. Не те, что являют собой гору мышц, а те, кого вы даже не заметите в толпе, пока не посмотрите им в глаза.
– Идемте, – сказал один из них.
– Куда? – спросила я.
Но никто из них не потрудился ответить.
По опыту общения со «Сказкой», я знаю – если ты не идешь добровольно, тебя тащат силой. Что бы там не решил их хозяин, мне приходиться послушно идти туда, куда скажут, уповая исключительно на него благоразумие и человечность, которые здесь не в цене. Но почему-то именно увидев этих двоих, я поняла, как устала. Все, чего я так боялась, все, что случилось за последние двадцать четыре часа и все, что мне предстоит, вылилось слезами. Ну не драться же мне с ними?
Я поднялась и пошла к двери.
Потом был лифт и коридоры. Но самым удивительным было то, что мы не спускались вниз – мы поднимались наверх, но такими затейливыми дорогами, что я перестала понимать куда иду. Одно я понимала – здание гораздо больше, и куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Наконец, когда мне начало казаться, что мы уже давно должны были вылезти на крышу здания, мы поднялись по лестнице, прошли узкий коридор, где уперлись в толстую металлическую дверь со сложной пропускной системой, где один из охранников долго и сложно открывал её. Наконец дверь открылась, мы трое вошли в узкий и короткий холл, где дорогой ремонт и точечное освещение еле лилось с потолка. Здесь был лифт и двое охранников. И все.
Двое моих провожатых и двое стоявших по обе стороны от дверей лифта обменялись фразами, не имеющие никакого смысла для меня, но очевидно что-то значащих для них, после чего один моих конвоиров представил меня, отчеканив мои фамилию, имя и отчество. Я поморщилась – в его устах моя фамилия прозвучала грубо и резко, словно у него вместо языка наждак, и до того мне стало неприятно, что я, потеряв всякий страх, повернулась к нему и посмотрела на него. Он тут же ответил взглядом и глухим:
– Что-то не так?
Да все не так, если на то пошло.
– Где мы? – только и спросила я.
Но он не счел нужным ответить.
Один из тех двоих, что стояли на страже лифта, повернулся и приложил большой палец к небольшому квадрату скана отпечатка пальца и двери лифта неслышно открылись.
– Заходите, – сказал второй.
Я зашла внутрь, но оглянувшись, увидела, что никто из них не идет дальше. Двери лифта оставались открытыми.
– Приложите большой палец к скану на панели, – глухо сказал тот, что вызывал лифт.
– А куда мне потом идти? – спросила я.
– Там не заблудитесь, – ответил он и отвернулся.
Я приложила палец к крошечному скану на передней панели и двери послушно закрылись. Три секунды меня окружало полное молчание. Я даже не понимала еду ли я или стою на месте. А потом двери вновь открылись.
Тот же холл, но без охраны и с кучей денег, залитых в пол, потолок и стены красивым черным мрамором с белыми и серебристыми прожилками, массивные двери из темного, почти черного дерева, и вуаль серебристого света. На меня пахнуло роскошью от которой я не решалась сделать даже шаг. Я смотрела, как вьются по стенам узоры природного камня и не понимала, к чему все это? Что вообще происходит? Зачем я здесь?
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула, а затем шагнула вперед.
Двери лифта закрылись автоматически сразу же за моей спиной. Стало тихо, как в склепе. Я огляделась – никого и ничего. Только огромные двери. Ну что ж, действительно сложно заблудиться. Я сделала несколько шагов и, не найдя дверной ручки, просто толкнула дверь. Она с трудом поддалась, впуская меня внутрь.
***
Я не слышала, как он вошел и снял обувь, не слышала звука тихих шагов по темно-коричневому дереву. Темноту ночи в огромной гостиной слегка разбавляет зарево уличных огней, льющихся снаружи сквозь стекла. Он бросает взгляд на диван, останавливается, улыбается и медленно идет к нему. Подойдя, он молча смотрит, расстегивая запонку левого рукава рубашки, затем правого, после чего не торопясь расстегивает пуговицы рубашки, снимает её и небрежно кидает на низкий столик, выкладывает телефон из кармана и кладет на рубашку. Затем он опускается на колени, которые утопают в мягком, густом ковре и наклоняется – тихий и нежный поцелуй касается губ, и если бы не знать этого человека, увидеть эту сцену первой и единственной, можно с уверенностью сказать, что молодой парень без ума влюблен.
От поцелуя я просыпаюсь. Открыв глаза я вижу его лицо перед собой, и первые несколько секунд просто смотрю на него. Такое красивое лицо. Его красота не имеет ничего общего с красотой Белки, чья приторная смазливость порой сводит скулы. Его красота – генетический шедевр, идеальная геометрия форм, восхитительная симфония линий, которые перетекают из одной в другую так гармонично, словно были нарисованы легкой рукой Создателя в мгновение истинного вдохновения. С какой любовью он рисовал его, сколько огня вложил в серые глаза.
Забыть бы все, что я знаю о тебе и любить до конца жизни. Пока смерть не разлучит нас.
– Знаешь, я тут думала… – прошептала я. Он вопросительно вскидывает брови и улыбается, ожидая, что же я скажу ему. Я продолжаю. – Ты предлагал пойти с тобой. Говорил, что сможешь дать мне необходимые знания и научить всему тому, что дает «Сказка» не вылезая из постели. И вот мне стало интересно, как? Как можно повторить все это будучи абсолютно голыми?
Он тихо засмеялся, и я поймала себя на мысли, что этот смех… по нему я скучала больше всего. В нем столько силы и спокойствия, что я невольно верю – он может защитить меня от всего на свете. Кроме самого себя. Он погладил меня по щеке (это не страшно, после этого больно не бывает) и сказал:
– Чтобы напугать, унизить и сделать больно, совсем не обязательно забрасывать человека на территорию старого завода. Я могу показать…
– Не надо, – быстро говорю я.
Улыбка медленно гаснет на его лице, уступая место похоти. Только в его исполнении похоть бывает совершенной.
– Боишься? – спрашивает он.
Я киваю.
Он облизывает губы и смотрит на меня, перескакивая взглядом от губ к глазам. Между нами искрит, как пробитая проводка. Хочешь меня?– Хочу… Мы как будто танцуем, наши взгляды сплетаются в вальсе, где каждое движение глаз, губ, языка, становиться столь ярким, что слов не нужно. Хочешь меня?– Хочу…
Его палец нежно гладит мою щеку. Он говорит:
– Хочу, чтобы ты боялась. Мне столькому нужно тебя научить… Ты будешь любить меня.
Он смотрит на меня и ласкает мое лицо.
– А ты? – спрашиваю я.
Он умеет быть таким нежным, как никто на всем белом свете, и сейчас рука, которая гладит мою щеку, красочнее любых слов признается мне в любви.
– А я, – снова блестящий язык скользит по губам. Мой похотливый щенок… – Я отдам тебе все, что у меня есть.
Я смотрю на него, и острая игла пронзает мое нутро.
– А куда как во все это великолепие вклинится твоя жена?
Сначала он просто смотрит на меня, а затем тихий смех разноситься в тишине комнаты. Он смеется и опускает голову вниз, качая ею. Он снова поднимает голову и смотрит на меня – его глаза улыбаются и так ласковы, что мне становиться еще больнее.
– Пойдем, выпьем кофе.
Он поднимается на ноги, подает мне руку, и я послушно встаю с дивана, и только сейчас понимаю, что уже ночь. Я еще раз оглядываю огромную гостиную – все дорого и огромно. Большой, широкий и удивительно мягкий диван с воздушными широкими подлокотниками и десятком подушек, выполнен в форме полукруга, обхватывает низкий, круглый журнальный столик. Темные стены, пол и высоченный потолок. Здесь вообще все выдержано в цветовой гамме крепкого кофе и темного шоколада. Только диван и пушистый ковер сливочно-кремового оттенка. Огромная плазма. Вся противоположная дивану стена – одно большое окно, и откуда-то снизу льется уличный свет. Оно открывает поистине незабываемый вид на всю территорию санатория – незабываемый он потому, что под ногами огромный город наслаждения и вседозволенности сверкает миллиардами огней, искрясь и переливаясь, но слева, там, где кончаются административные здания, раскрашенные как проститутки, выситься стена, в которой отчетливо видна металлическая дверь…
– Тебя так сильно волнуют условности… – тихо говорит он, и неспешно идет из гостиной в столовую. Я иду следом. Мы обходим большую лестницу на второй этаж, полукругом обвивающую всю гостиную.
– С каких пор женщина, с которой ты спишь, стала условностью?
– Ты видишь кого-то, кроме нас? – он оборачивается через плечо и, ловя мой взгляд на своей заднице, довольно улыбается.
– Нет, – отвечаю я.
– Значит – это условность.
– Глупости. Когда она выходит из комнаты пописать, ты что автоматически становишься неженатым на эти три с половиной минуты?
Он смеется. Мы проходим лестницу, идем широким, коридором и очень быстро оказываемся в столовой, соединенной с кухней. Здесь все стерильно – тут никто ни разу ничего не готовил. Он включает основной свет, но тут же приглушает его до мягкого полумрака.
– Кто она? – спрашиваю я, когда мы оказываемся по разные стороны длинного стола, выполняющего роль барной стойки условно отделяющего огромную кухню, то не менее огромной столовой. Тут же я мысленно матерю себя и посылаю себя ко всем чертям. Зачем мне это? Что мне даст имя его пассии? И какое мне вообще до этого…
– А тебе зачем? – лукаво щуриться он, и его улыбка становиться невыносимо высокомерной.
– Я просто не понимаю, для чего я здесь?
Он тянет руку к кофемашине, но на полпути останавливается, поворачивается и спрашивает:
– Слушай, а может по пивку?
– Максим, я задала вопрос.
Мгновение он смотрит на меня, раздумывая о чем-то, а потом отвечает:
– Ты здесь, потому что я так хочу.
Я закипаю мгновенно. Давно забытое ощущение беспомощности накрывает меня с головой и я, сидя в шикарных апартаментах, в тепле комфорте и уюте, снова чувствую себя загнанной в угол четырьмя подростками, на грязном, Богом забытом заводе, где смертью несет от каждого угла. Мне снова страшно.
Смирение, Марина.
Я пытаюсь взять себя в руки. Я пытаюсь, но это не так просто. Я всеми силами уговариваю себя, что могло бы быть гораздо хуже – опять оказаться по ту сторону забора, где нестерпимо воняет псиной и кровь впитывается в землю быстрее, чем вода. У земли за забором очень короткая память. Закрой рот и думай.
Смирение.
И я успокаиваюсь.
– А где сейчас твоя жена?
Он запускает кофемашину, и пока та перемалывает зерна, поворачивается ко мне и говорит:
– Меня удивляет твое желание строить загоны.
– Не понимаю.
– Ты же не овца. Зачем тебе заборы, которые ты городишь? Зачем тебе направляющие и углы?
Смирение!
– Объясни.
– Что тут объяснять? Сначала тебя не устроил мой возраст, теперь тебе не нравиться мое семейное положение. Это все цифры, бесплотные рубежи, и они не имеют никакой физической величины. А главное, что за всей этой хренью ты не замечаешь главного.
– Чего?
– Я и ты. Сейчас, кроме нас с тобой никого в этом доме нет. Вот что главное.
А потом я вижу то, чего не замечала все это время – его брюки грязные и местами покрыты толстым слоем серой пыли. От природы чистоплотный и любящий комфорт, Максим стоит передо мной и его брюки, дорогие, прекрасно сшитые и шикарно сидящие на его подтянутой, круглой заднице, выглядят так, словно он пересек полосу препятствий, длинною в старый заброшенный завод…
По телу пробегает дрожь, спина покрывается холодным потом.
– Ты где был? – спрашиваю я.
Он меняется в лице – на место жесткости приходит ласковое безумие.
– Марина… – шепчет он.
Но я его уже не слушаю. Я срываюсь с места и бегу обратно в гостиную – к огромным окнам, показывающим мне реальность во всей красе. Он бежит следом за мной и я слышу, как он выкрикивает мое имя. Я подбегаю к окну именно тогда, когда реальность – старая маразматичная сука – показывает мне жизнь во всей красе: железная дверь открыта и из нее в небольшой фургон чуть больше «Газели», двое совершенно незнакомых мне людей перетаскивают тела – одно, два, три. Я слышу Максима за своей спиной, чувствую его руки, обвивающие меня, как ядовитый плющ.
– Я был расстроен. Я устал и…
Я высвобождаюсь из его объятий, поворачиваюсь к нему – мой шепот – тысяча невинных душ, загубленных «Сказкой» – поднимается из глубины души. Этого человека нельзя любить! Этим человеком нельзя упиваться!
– Ты пришел ко мне после ЭТОГО?
– Марина, успокойся…
– Ты посмел прикасаться ко мне после ЭТОГО? – кричу я.
В моем голосе истерика и ужас. Я кричу, плачу, а он хватает меня и пытается прижать к себе.
– Не трогай меня! – кричу я, и все мое нутро замирает от тех картинок, что до сих пор стоят перед моими глазами – безумные морды бойцовых собак, жующее человечину лицо Психа, полные ужаса глаза Светки и калейдоскоп свиных рыл, готовых заплатить за мое унижение из собственного кошелька.
Твари, звери, нелюди.
Смирение…
Да пошло оно на хрен, твое гребанное смирение!
Я толкаю и пинаю его, попадаю в колено, и он скалиться от боли, а я бегу к выходу.
Мне здесь не место! Я не хочу видеть все это!
Я подбегаю к выходной двери и пытаюсь подцепить пальцами толстое полотно тяжелого дерева, но оно так плотно подогнано, что я не могу даже найти щели между двумя створками.
Он неспешно идет ко мне, и глядя на то, как я пытаюсь вырваться из заточения. Он никуда не торопиться. Ему совершенно незачем суетиться. Он медленно потирает ушибленное колено. Я чувствую его за своей спиной, и страх заставляет меня повернуться. Я вижу лицо кота, загнавшего в угол мышь. Я жмусь к двери, пытаясь просочиться сквозь дерево. Я сползаю на пол, закрывая лицо руками, и вою во весь голос:
– Я хочу домой!
Он останавливается в шаге от меня, и глядя холодными глазами, лишенными всякого сочувствия, говорит:
– Ты уже дома.
Глава 4. Секретарь
Где же его гребаная жена? Надо бы нам с ней распланировать время, распределить обязанности и организовать смену караула, а то у меня уже слипаются глаза.
Я смотрю на двери спальни и сжимаю биту в руках. Откуда у меня бита? Её лично вручил мне хозяин дома, под аккомпанемент своего собственного хохота. Весьма скверное чувство юмора, не правда ли? Хотите унизить своего врага? Дайте ему оружие и повернитесь к нему спиной. Он именно так и сделал. Так зачем я сижу с битой в руках и пристально смотрю на входную дверь? Это уже вопрос к психиатру.
Итак, я рванула на второй этаж, заперлась в первой же попавшейся комнате, которая оказалась (ну и мудак же ты, господин Случай) спальней Максима, забилась в самый дальний угол и уставилась на дверь с битой в руках. Ночь позади, за окном брезжит рассвет и за всю ночь я не сомкнула глаз, а потому они слипаются, а мозг периодически проваливается в полупрозрачные психоделические картинки, которые рассеиваются, пугаясь каждого шороха.
Раздался стук.
Я подпрыгнула. Сначала за дверью была только тишина, но потом заговорил собранный, бодрый, нарочито ласковый голос:
– И долго ты собралась там сидеть?
Я молчу. Он ждет. Так и не дождавшись, снова спрашивает:
– Завтракать будешь?
Судя по голосу, он хорошо выспался и был в прекрасном расположении духа. И его нисколько не смущало, что все его вопросы остаются без ответа, он продолжал говорить со мной, потому, что прекрасно знал – я слушаю его. Не видя меня, не зная, что я делаю, не зная, сплю я или нет, он был совершенно уверен – я его слушаю. А потому и голос его был тихим. Тихо может позволить себе говорить только тот человек, который абсолютно уверен в том, что его будут слушать.
– Мне пора идти, – говорит он, и я бросаю быстрый взгляд на табло электронных часов на прикроватной тумбочке. Шесть пятьдесят одна. Какие мы деловые да ранние… – Завтрак на кухне. В два часа тебе принесут обед, к ужину я вернусь, и мы с тобой спустимся вниз. Есть отличный ресторанчик, там очень прилично готовят. Что скажешь?
Пошел ты на хрен. Вот что я скажу.
– Ладно, не скучай, – заключил он, и я услышала быстрые шаги, звук которых растворился где-то на первом этаже.
Я осталась одна. Или нет? Памятуя о том, как легко Максим и его дружки наловчились «ловить на живца», я не сдвинулась с места.
Внизу открылась и закрылась входная дверь.
Черта с два я поверю, что ты и правда ушел.
Но шло время и в глухой тишине огромного дома мои страхи начали терять бдительность. Глаза слипались, и я все чаще теряла контроль над головой (если вообще когда-то обретала его). Наконец, я поднялась на ноги, прошагала к огромной кровати, забралась на неё, положила биту рядом с собой, взяла одну из подушек и повалились на неё. Сон пришел сразу же, как я закрыла глаза.
Открыла глаза и посмотрела на электронные часы. Шестнадцать сорок пять. М-м-м… еще пять минут.
Открываю глаза – за окном ночь. Из окна на меня смотрит серп луны, осыпая серебряной пылью всё внутри просторной комнаты. Поднимаю голову и смотрю на часы – два пятнадцать ночи. Черт! Сердце ёкает и запускает внутри цепную реакцию – легкие начинают истерично качать кислород, руки покрываются холодным потом, а мозг носиться в черепной коробке в поисках выхода из этой тупой головы, крича: «Ты проспала весь день, Марина. Ты проспала весь гребаный день!»
Я так резко сажусь, что перед глазами плывут круги. Моя правая рука мечется в поисках биты, но не находит её – вместо круглого куска дерева, она натыкается на холодный кусок стали. Я смотрю туда, где еще утром лежала бита и чувствуют, как заворачиваются кишки – биты нет, а на её месте лежит тяжелый охотничий нож, с гладким лезвием с одной стороны и зазубренным с другой, его ручка перевязана красной подарочной лентой, концы которой заплетены в бантик. Рядом вдвое сложенный лист бумаги и мобильный, который я, как я помню, я разбила на стоянке гипермаркета. Я дотянулась до лампы, стоящей рядом с часами и включила её. В первую очередь я взяла мобильный – пропущенный звонок от бывшего мужа и сообщение от дочери. Первой мыслью было позвонить мужу и сказать, что меня держит в заточении малолетний псих, но потом я вспомнила разговор с начальником полицейского отделения и отбросила эту возможность, как самое тупое, что может прийти в голову. Открыла сообщение от дочери:
«мам привет у меня все хорошо здесь классно! завтра напишу люблю тебя»
Все с маленькой буквы и ни одного знака препинания, кроме восклицательного знака посреди предложения. Как всегда. У неё действительно все хорошо. Я улыбнулась, и к горлу подступил ком. Я мысленно оборвала свою истерику на полпути. Решила ответить ей завтра утром, чтобы не будить, и отложила телефон. Посмотрела на лист бумаги и, сначала, решила выбросить его, не читая. Но потом любопытство взяло верх. Я развернула лист и сразу узнала красивый почерк:
Многоуважаемая Кукла.
Твое желание поиграть в ролевые игры мне определенно симпатично, хотя честно говоря, для дамы в твоем возрасте играть в принцессу, заточенную в башне, довольно странно. Но, пожалуй, не мне судить о том, насколько странными могут быть эротические фантазии, верно? Лично я бы предпочел социопата и его жертву где-нибудь, скажем… на территории заброшенного сталелитейного завода (улыбающийся смайлик). Я не стал тебя будить – ты очень крепко спала. Ужин на столе. Если захочешь пообщаться – буди, не стесняйся.
P.S.: Решил поменять тебе оружие, чтобы было не скучно. Ну, знаешь, как в Doom или Call of Duty (еще один улыбающийся смайлик). Завтра обязательно поищу что-нибудь экзотическое, вроде АК-47 или мачете.
Что там обычно пишут в конце? Ах, да…
Люблю, целую. Твой Максим.
Так элегантно дурой меня еще никто не называл.
Я стиснула зубы в бессильной злобе. На саму себя! Меня напугало, а через мгновение и взбесило то, что он был здесь, в этой комнате, смотрел, как я сплю, ехидно улыбаясь одним уголком рта. А еще я понимала, что он прав – ничто и никто не мешает ему сделать то, чего я так боюсь, и если бы он хотел именно этого, я бы уже давно кормила червей или окуней. Подумав еще немного, я открыла верхний ящик и нашла шариковую ручку, перевернула лист и написала на обратной стороне:
Товарищ Социопат.
Меньше компьютерных стрелялок – больше художественных книг!
К разговору о сексуальных пристрастиях – ваше увлечение пожилыми тётеньками тоже выходит за рамки привычного понимания здорового полового влечения молодого юноши. Это наводит на мысли о подорванной психике, в частности об Эдиповом комплексе. Ваша мама случайно не повесилась в ваш день рождения?
Если заказы еще принимаются, привези мне, батенька, цветочек аленькой, да двадцать пять тонн тротила – хочу поднять на воздух весь ваш гребаный серпентарий.
Люби и целуй свой собственный зад. Ни хрена не твоя Марина.
А затем подняла голову и посмотрела на дверь – она была распахнута настежь.
Позер малолетний…
Я спустилась по лестнице на цыпочках. Конечно, мы оба понимаем, что все мои меры, не побоюсь этого слова, предосторожности (как бы помягче выразиться?) к моей безопасности никакого отношения не имеют. Просто инстинкты, просто пульсация паники. Вся эта квартира словно нейтральные воды – ничья территория, безымянное государство, где никакие законы, кроме волчьих, не работают. Но ничего не сделаешь с, заложенными внутрь, программами – если на тебя бросается бешенная собака, ты бежишь сломя голову, а не пытаешься вступить с ней в переговоры, и выяснить истинную подоплеку её поведения, психологические предпосылки её бешенства и дальнейшие действия относительно твоей задницы, на которую она поглядывает остекленевшими глазами.
В доме тихо и темно, и только из огромных окон льется зарево «Сказки». Где-то там внизу отчаянно резвятся несколько тысяч (а может и десятков тысяч) людей, имеющих толстый кошелек и нездоровые пристрастия. Где-то там внизу пьют, курят, употребляют наркотики, трахаются… убивают.
Так все! Об этом больше ни слова.
Я обошла полукруглый диван, гадая в какой из четырех, оставшихся свободными, комнат спит товарищ Социопат, добралась до столика и положила записку на него. Затем обернулась и чуть не взвизгнула.
На диване спал Максим. Первые несколько секунд, пока я пятилась и пыталась понять спит он или нет, мои мысли бились в конвульсиях, словно приговоренный на электрическом стуле. Но прошло несколько мгновений, и, глядя на то, как ровное, спокойное дыхание поднимает и опускает его грудь, я остановилась – паника сходила на нет. Настал момент, когда страх отступил, и на его место пришла… похоть. Я смотрела на молоденького доберманчика, раскинувшегося на диване и думала, что, пожалуй, это самое прекрасное, что я видела за последние несколько лет. Наверное, убогое, избитое сравнение, но он был похож на дорогую спортивную машину – элегантность и плавная геометрия линий, плавно перетекающих одна в другую, чарующее равновесие выпуклостей и впадин, где каждый мускул, каждая ложбинка на своем месте и этот вальс теней, повторяющий рельеф его тела… Господи, как же это прекрасно. Размеренное движение грудной клетки завораживало меня. Мне безумно захотелось подойти к нему, прикоснуться, прильнуть губами к любой части тела и почувствовать запах его кожи. Во всем мире никто не пахнет так сладко, так пряно, как Максим. Он лежал в одних трусах, и тонкая простыня, которой он был укрыт, сползла на пол, открывая моему взору самое желанное тело на свете. Почему же самый красивый мужчина на земле маньяк и убийца? Ну почему он не может быть барменом, гонщиком Формулы-1 или слесарем? Да хоть бы трансвеститом в местном гей-клубе. Я бы отнеслась к этому с пониманием…