Код: Чёрное ядро

– Сколько людей можно спасти? – это был китайский делегат.

Рибейру сжал трибуну.

– Зависит от сценария. В худшем случае… – он запнулся. – В худшем случае выживут единицы процентов населения. Те, кто окажется в защищённых убежищах достаточно глубоко под землёй или далеко от эпицентров катастрофы.

Зал взорвался. Делегаты вскакивали с мест, кричали, требовали ответов. Рибейру стоял молча, ждал, пока шум утихнет.

– Я знаю, это страшно, – сказал он наконец. – Я сам отец двоих детей. Мои дочери сейчас смотрят эту трансляцию. И я не могу им пообещать, что всё будет хорошо. Не могу сказать, что мы точно справимся. Но я могу пообещать одно: мы будем бороться. Каждый день, каждый час оставшихся семнадцати месяцев мы будем делать всё возможное и невозможное, чтобы спасти нашу цивилизацию.

Он отложил текст и заговорил своими словами, теми, что дописал от руки.

– Перед нами встал выбор, который редко выпадает на долю одного поколения. Мы можем поддаться отчаянию, можем начать войну всех против всех за место в убежищах, за ресурсы, за призрачный шанс на выживание. Или мы можем объединиться. Не как американцы и русские, не как китайцы и европейцы, а как люди. Как вид, столкнувшийся с угрозой вымирания.

Голос его окреп.

– Мы построили пирамиды и соборы. Расщепили атом и вышли в космос. Победили болезни, которые тысячелетиями убивали миллионы. Мы невероятны. Мы упрямы. Мы выживали, когда не должны были выжить. И сейчас, стоя на краю бездны, мы докажем Вселенной: человечество не сдаётся.

Он стукнул кулаком по трибуне.

– С сегодняшнего дня все военные конфликты на Земле прекращаются. Все ресурсы, которые тратились на оружие и войны, направляются на борьбу с Немезидой. Все научные разработки, все технологии, все знания становятся общим достоянием. Границы открываются для обмена специалистами и оборудованием. Мы работаем как единая планета или погибаем как разрозненные племена.

Зал молчал. Кто-то плакал. Кто-то смотрел в пол.

– Я объявляю создание Глобального Совета по защите от Немезиды, – продолжал Рибейру. – В него войдут представители всех стран и ведущие учёные. Совет получит чрезвычайные полномочия по координации международных усилий. Он не заменит правительства, но будет стоять над национальными интересами. Потому что сейчас нет национальных интересов. Есть интерес один – выжить.

Он посмотрел прямо в камеры.

– Граждане Земли. Верующие и атеисты, богатые и бедные, жители городов и деревень. Нам предстоят семнадцать месяцев испытаний. Кто-то не доживёт до конца – старость, болезнь, несчастный случай не отменяются. Кто-то встретит Немезиду в окружении любимых. Кто-то – в одиночестве. Но помните: каждый день, который вы проживёте, имеет значение. Каждое доброе дело, каждое проявление человечности, каждый акт сопротивления отчаянию – это наша победа.

Голос его стал тише, но слышно было каждое слово.

– И если мы погибнем… если пятнадцатого июля следующего года человечество прекратит существование… пусть последнее, что мы сделаем, будет достойно нас. Пусть мы уйдём не как звери, дерущиеся за обрывки жизни, а как люди, способные любить, творить и жертвовать ради других.

Он шагнул назад от трибуны.

– У меня всё. Да хранит вас Бог. Или Вселенная. Или то, во что вы верите. Нам понадобится всё, что есть.

Зал взорвался аплодисментами. Стоя. Кто-то рыдал открыто, кто-то стискивал зубы. Представитель Мексики перекрестился. Китайский делегат вытирал слёзы. Американский посол что-то быстро писал в блокнот.

Рибейру вышел из зала под вспышки камер. В коридоре его ждала Клара с планшетом.

– Реакция? – спросил он устало.

– Взрывная. Твиттер перегружен. Трансляцию смотрело два с половиной миллиарда человек одновременно. Предварительные опросы показывают… – она посмотрела на экран. – Семьдесят восемь процентов одобряют речь. Двенадцать – против. Остальные не определились.

– А правительства?

– Россия официально поддержала создание Глобального Совета. Китай молчит. США вносят законопроект о чрезвычайном финансировании. Европа созывает экстренный саммит на завтра.

Рибейру кивнул.

– Хорошо. Организуй первое заседание Совета на послезавтра. И свяжись с директором НАСА – мне нужен полный брифинг по всем вариантам воздействия на объект.

Клара записывала.

– Антониу, – сказала она тихо. – Это была сильная речь.

Он усмехнулся.

– Слова, Клара. Просто слова. Посмотрим, что будет через семнадцать месяцев.

По миру прокатилась волна реакций.

В Токио миллион человек вышли на улицы с белыми лентами – символом траура и надежды одновременно. Стояли молча, держа свечи. Потом начали петь старую песню о весне, которая всегда приходит.

В Каире имам главной мечети призвал к молитве. Сотни тысяч мусульман простёрлись на площади, прося Аллаха о милости.

В Рио сожгли правительственное здание. Толпа требовала немедленной эвакуации беднейших районов. Войска открыли огонь. Девятнадцать погибших.

В Сиднее супружеская пара отравилась, оставив записку: «Не хотим видеть конец. Прощайте». Их нашли соседи утром.

В Париже художники начали расписывать стены домов фресками – последние послания будущему, которого могло не быть.

Мир менялся. За одну ночь. За одну речь.

Дэвид Коэн смотрел трансляцию в комнате отдыха обсерватории. Рядом сидел Чжан, несколько других астрономов. Когда Рибейру закончил, Коэн выключил телевизор.

– Семьдесят три процента, – пробормотал он. – Он назвал реальную цифру.

– Потому что утаивать уже нельзя, – Чжан потер глаза. – Патель всё равно бы выкопал. Или кто-то ещё.

– Думаешь, люди справятся? Не начнут резню?

– Не знаю. Но у нас нет выбора, кроме как надеяться.

Коэн встал, подошёл к окну. Звёздное небо над Андами было кристально чистым. Млечный Путь тянулся от горизонта до горизонта.

– Роберт, – сказал он тихо. – А ведь мы первые.

– Первые что?

– Первые люди, которые узнали. Мы нашли Немезиду. Мы запустили всё это.

Чжан подошёл к нему.

– Не мы запустили, Дэвид. Мы просто заметили. Это разные вещи.

– Но если бы мы молчали….

– Тогда другие нашли бы. Через неделю, через месяц. Немезида не скроется. Она летит, независимо от того, знаем мы о ней или нет.

Коэн кивнул. Логика была верной. Но вины меньше не становилось.

– Что теперь? – спросил он.

– Теперь работаем. У нас семнадцать месяцев, чтобы сделать невозможное.

Глава 6. Проект «Щит».

Космический центр Кеннеди встречал Томаса Риверса дождём.

Он вышел из машины под серым флоридским небом и посмотрел на массивные здания сборочных цехов, на далёкие стартовые площадки, где когда-то уходили в небо «Аполлоны» и шаттлы. Сейчас там стояли новые ракеты – тяжёлые носители серии SLS, готовые к самой важной миссии в истории космонавтики.

Если, конечно, миссия окажется возможной.

– Мистер Риверс! – к нему подбежал молодой инженер с планшетом. – Совещание через десять минут в главном конференц-зале. Все уже собрались.

Риверс кивнул и направился к зданию. Вода барабанила по асфальту, стекала с крыш. Обычный день. Обычная погода. А через семнадцать месяцев этот космодром, возможно, окажется под водой. Или вообще перестанет существовать.

Не думай об этом. Работай.

В конференц-зале сидело человек тридцать – американцы, русские, европейцы, два китайца, индиец. Лучшие инженеры космической отрасли, собранные по приказу Глобального Совета. На стенах висели схемы, графики, расчёты. На большом экране светилась модель Солнечной системы с траекторией Немезиды, нарисованной жирной красной линией.

Риверс сел во главе стола. Все посмотрели на него.

– Господа, – начал он без предисловий. – У нас нет времени на дипломатию и вежливость. Поэтому буду краток. Наша задача – разработать и реализовать план изменения траектории объекта массой примерно в один процент от массы Луны, летящего со скоростью семьдесят три километра в секунду. У нас есть шестнадцать месяцев на подготовку и один месяц на выполнение. Вопросы?

Поднялась рука – русский конструктор Павел Громов, легенда Роскосмоса.

– Томас, мы уже провели предварительные расчёты. Чтобы значимо изменить траекторию такой массы, нужна энергия эквивалентная… – он посмотрел в свой планшет. – Примерно тысяче мегатонн в тротиловом эквиваленте. Это в двадцать раз больше, чем весь ядерный арсенал планеты.

– Я знаю цифры, Павел.

– Тогда зачем мы здесь? Это невыполнимо.

Риверс встал, подошёл к экрану. Нажал клавишу, и изображение сменилось – теперь там была схема космического аппарата.

– Это невыполнимо, если бить в лоб. Но мы не будем бить в лоб. Мы используем физику. – Он указал на схему. – Проект «Щит». Серия из двадцати четырёх ядерных зарядов мощностью по пятьдесят мегатонн каждый. Общая мощность – одна тысяча двести мегатонн. Заряды доставляются к объекту на автоматических платформах, которые выстраиваются вдоль траектории движения Немезиды на расстоянии ста километров друг от друга.

– И что это даст? – спросила европейский инженер Софи Дюбуа.

– Последовательный импульс. Вместо одного большого взрыва – серия малых, растянутая во времени. Каждый взрыв испаряет часть поверхности объекта, создавая реактивную струю. Эта струя действует как микро-двигатель. Двадцать четыре импульса, каждый в нужный момент – и траектория сдвигается.

– На сколько? – уточнил Громов.

Риверс вывел на экран расчёты.

– По нашим моделям – от полутора до трёх градусов. Это переводится в изменение дистанции пролёта примерно на сто-двести тысяч километров.

– Достаточно?

– Зависит от исходной траектории. Если текущие расчёты верны – да, достаточно для безопасного пролёта. Если траектория окажется ближе к худшему сценарию… – он помолчал. – Тогда нет.

Повисла тишина.

Китайский инженер Чен Вэй поднял руку.

– Мистер Риверс, откуда мы возьмём двадцать четыре заряда по пятьдесят мегатонн? Самая мощная бомба в арсеналах – российская «Царь-бомба», пятьдесят восемь мегатонн, и она одна. Остальные намного слабее.

Риверс кивнул.

– Именно поэтому проект называется «Щит», а не «Удар». Нам нужно спроектировать и построить двадцать четыре новых заряда. С нуля. За пятнадцать месяцев.

Зал взорвался.

– Это безумие!

– На разработку одной бомбы уходят годы!

– У нас нет производственных мощностей!

Риверс поднял руку, прося тишины.

– У нас есть производственные мощности трёх ядерных держав плюс доступ к технологиям ещё четырёх. У нас есть полное снятие ограничений на ядерные программы. У нас есть неограниченное финансирование. И у нас есть мотивация – либо мы сделаем это, либо умрём.

Громов покачал головой.

– Даже если мы соберём заряды… доставка. Вы понимаете, сколько нужно ракет? Каждая платформа с зарядом будет весить не меньше двадцати тонн. Двадцать четыре платформы – это почти пятьсот тонн полезной нагрузки.

– Четыреста восемьдесят, если точно, – Риверс вывел на экран новую схему. – Мы используем тяжёлые носители. SLS от NASA, «Энергия-М» от Роскосмоса, Long March 9 от Китая, Ariane 6 Heavy от ESA. Каждый выводит на траекторию перехвата по двадцать-двадцать пять тонн. Двадцать четыре запуска за девять месяцев.

– Каждые одиннадцать дней – один пуск, – посчитала Дюбуа. – Томас, это нереально. У нас нет такой готовности стартовых комплексов.

– Будет. Мы строим дополнительные площадки. Уже начали. В Кеннеди, Байконуре, Куру, Вэньчане. К концу года будет восемь активных космодромов, способных запускать тяжёлые носители.

Индийский инженер Раджив Кумар поднялся.

– Допустим, мы соберём заряды. Допустим, запустим их. Но как мы наведём на объект с точностью, необходимой для последовательного воздействия? Это не спутник на геостационарной орбите. Это межпланетный перехват на огромных скоростях.