Беззвучный мир

Дмитрий Вектор

Беззвучный мир

Глава 1. Пролог. 2036 год.

Диего Мартинес стоял на крыше заброшенной лаборатории и смотрел на мертвый город. Буэнос-Айрес умирал не сразу – он угасал медленно, как свеча, съедая сам себя изнутри. Сначала исчезли парки Палермо с их вековыми эвкалиптами. Потом опустели рынки Сан-Тельмо, где раньше торговали свежими фруктами размером с кулак. Затем люди начали покидать многоэтажки, спускаясь все ниже, ближе к земле, к последним огородам у реки Ла-Плата, к последней надежде вырастить хоть что-то съедобное.

Ветер гнал по пустым проспектам обрывки пластика и пожелтевшие газеты десятилетней давности. Заголовок одной из них, прилипший к бетонному парапету, гласил: "ВОЗ призывает не паниковать: исчезновение насекомых – локальное явление".

Диего усмехнулся, чувствуя, как потрескавшиеся губы раскалываются еще сильнее. Соленый привкус крови на языке. Локальное. Через два года после этой публикации локальным стал весь земной шар. Еще через год перестали выходить газеты. Еще через два – отключили электричество в большей части города.

Он провел ладонью по лицу, ощущая недельную щетину и впавшие щеки. Сорок два года – а выглядел на все шестьдесят. Впрочем, в Зоне Тишины все старели быстро. Недоедание, хронический стресс, постоянный страх перед бандами мародеров, которые контролировали уцелевшие склады с консервами. И эта проклятая, всепоглощающая тишина.

Раньше летние вечера в Аргентине звенели. Комары над рекой, мухи на рынках, жужжание пчел в цветущих жакарандах, стрекот цикад в траве Пампы. Город дышал, вибрировал, жил в этом многоголосом хоре насекомых. Теперь – ничего. Мир словно оглох, а потом и онемел. Даже птицы почти не пели – те немногие стаи, что еще оставались. Им тоже нечего было есть.

В потрепанном рюкзаке у Диего лежали три стеклянные пробирки, обмотанные тряпками для защиты. Каждая – с образцами почвы из разных точек города. Он собирал их уже месяц, рискуя жизнью, пробираясь через территории враждующих группировок, через Мертвый сектор на окраине Ретиро, где земля покрылась черной коркой и ничего не росло даже при искусственном поливе.

Последняя надежда заключалась в том, что где-то, в каком-то забытом подвале или законсервированном холодильнике заброшенного университета, сохранились споры. Или личинки. Или яйца. Хоть что-то живое, из чего можно было бы начать заново.

Диего достал из кармана мятую фотографию. Каталина улыбалась ему с выцветшего снимка – это было сделано восемь лет назад, на их свадьбе в маленькой церкви Ла-Бока. Тогда у них еще была надежда. Тогда казалось, что человечество найдет выход, что ученые разработают решение, что правительства объединятся перед лицом общей угрозы.

Какими же наивными они были.

Диего убрал фотографию обратно. Каталина ждала его в подземной лаборатории, в старом тоннеле метро под линией D. Там оставалось электричество – они подключились к резервному генератору еще действующей больницы. Там было относительно безопасно. И там, в стерильных боксах, под ультрафиолетовыми лампами, жили последние триста пчел на всю Южную Америку.

Триста пчел. Из триллионов, что населяли планету десять лет назад.

Он посмотрел на небо. Закат окрашивал облака в кроваво-красный цвет – слишком много пыли в атмосфере, слишком много пожаров в высохших лесах. Солнце садилось за силуэты небоскребов, большинство из которых стояли с выбитыми окнами, как пустые глазницы черепов.

Нужно было спускаться. После наступления темноты улицы становились смертельно опасными. Группировка Раула Эскудеро контролировала этот район, и хотя у Диего был пропуск – потрепанная пластиковая карточка с печатью "Новой администрации", – патрули не всегда утруждали себя проверкой документов. Проще было выстрелить сначала, а потом обыскивать труп.

Диего осторожно полез вниз по пожарной лестнице. Ржавый металл скрипел под его весом, и каждый звук казался оглушительным в мертвой тишине города. Когда-то эти улицы гудели машинами, смехом людей, музыкой из кафе. Теперь слышно было, как его собственное дыхание эхом отражается от бетонных стен.

На уровне третьего этажа он замер. Внизу, в переулке, двигались темные фигуры. Трое мужчин, все вооружены – автоматы через плечо. По форме одежды – не из группировки Эскудеро. Скорее всего, "Новый рассвет", радикалы, которые считали, что ученые виноваты в катастрофе и должны быть уничтожены.

Диего затаил дыхание и прижался к стене. Его куртка была темно-серой, почти черной – хорошая маскировка в сумерках. Мужчины остановились прямо под ним, и один закурил сигарету. Красный огонек тлел в темноте.

– Говорят, где-то здесь прячется один из тех, кто работал в университете, – произнес один из них хриплым голосом. – Ученый какой-то. Собирает всякое дерьмо по городу.

– И что нам с него? – отозвался второй, помоложе. – У него же ничего ценного нет.

– Есть. Информация. – Первый затянулся и выдохнул дым. – Капитан сказал, что этот тип знает, где спрятаны последние запасы инсектицидов и удобрений со старых складов. А это значит – контроль над теплицами на юге.

Диего похолодел. Откуда они узнали? Он был так осторожен, менял маршруты, никому не говорил о своих передвижениях, кроме Каталины и двух человек из команды.

Значит, снова утечка. Снова кто-то из своих.

– А зачем ему эти склады? – не унимался молодой.

– Не твое дело. Пошли дальше, проверим здание на углу.

Фигуры двинулись дальше по переулку, и Диего выдохнул. Нужно было немедленно менять маршрут. Он не мог вести их к лаборатории – это был бы конец всему. Конец последней надежде.

Он спустился еще ниже и прыгнул на землю, мягко приземлившись на груду мусора. Боль пронзила левое колено – старая травма, полученная два года назад во время рейда на лабораторию. Тогда погибли трое его коллег, и Каталина чуть не умерла от пулевого ранения в живот.

Диего побежал в противоположную сторону, прижимаясь к стенам зданий. Рюкзак подпрыгивал на спине, и он молился, чтобы пробирки не разбились. Каждый образец был на вес золота – месяцы работы, риска, поисков.

Он свернул в знакомый проход между домами, перепрыгнул через поваленный фонарный столб и нырнул в полуразрушенный подъезд. Здесь, на втором этаже, была тайная дверь, ведущая в систему подземных переходов – старые бомбоубежища времен холодной войны, о которых помнили только старожилы.

В темноте подъезда пахло плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. Диего достал маленький фонарик – драгоценность, работающую от солнечной батареи, – и осветил путь. Дверь была там, где он ее оставил неделю назад, замаскированная под часть стены. Он нажал на скрытую панель, и дверь бесшумно отъехала в сторону.

Узкий коридор вел вниз, во тьму. Диего включил фонарик на полную мощность и начал спуск. Стены были покрыты конденсатом, капли воды падали с потолка. Где-то впереди слышался шорох – крысы. Они расплодились после исчезновения насекомых, заполонили город, пожирая все органическое. Одна из немногих форм жизни, которая процветала в новом мире.

Через двадцать минут ходьбы по лабиринту подземных туннелей Диего вышел к знакомой металлической двери с выцветшей надписью "Станция технического обслуживания". Он постучал три раза, пауза, потом дважды. Код дня.

Дверь открылась, и в проеме появилась Каталина. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок, на щеке – пятно машинного масла. Она выглядела уставшей, но в карих глазах все еще горел тот огонь, который Диего влюбил в нее десять лет назад.

– Ты опоздал на два часа, – сказала она вместо приветствия. – Я уже думала послать Мануэля на поиски.

– Не нужно. – Диего вошел внутрь и закрыл дверь за собой. – У нас проблемы. "Новый рассвет" знает, что я здесь. И они знают про склады.

Лицо Каталины помрачнело.

– Опять утечка?

– Похоже на то.

Они прошли по коридору в главный зал – бывшее депо метро, переоборудованное под лабораторию. Здесь стояли столы с оборудованием, микроскопы, центрифуги, холодильные камеры. На стенах висели графики, карты, схемы. В дальнем углу, за толстым стеклом защитного бокса, жужжали пчелы – тихо, почти неслышно, но для Диего это был самый прекрасный звук на свете.

Звук жизни. Звук надежды.

Мануэль Варгас сидел за одним из столов, изучая что-то под микроскопом. Он поднял голову при их приближении.

– Принес образцы? – спросил он.

Диего кивнул и осторожно выложил пробирки на стол.

– Три точки. Северный сектор, Мертвая зона и один образец из старого ботанического сада.

– Отлично. – Мануэль потянулся за пробиркой, но Диего задержал его руку.

– Почему "Новый рассвет" знает про склады? – Он смотрел Мануэлю прямо в глаза.

Тот моргнул, на лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

– Откуда мне знать? Может, кто-то из твоих контактов проболтался?

– У меня нет контактов, кроме вас троих.

Повисла тяжелая пауза. Каталина переводила взгляд с одного на другого.

– Диего, ты что намекаешь? – тихо спросила она.

– Я ни на что не намекаю. Я просто констатирую факт. – Он забрал пробирки со стола. – Отныне все результаты исследований храним в зашифрованном виде. Доступ только у меня и Каталины.

– Не доверяешь своей команде? – Мануэль скрестил руки на груди. – Мы вместе уже четыре года, Диего. Я рисковал жизнью так же, как и ты.

– Я знаю. И я ценю это. Но факт остается фактом – информация утекает. А пока мы не найдем источник, безопасность важнее доверия.

Мануэль хотел что-то ответить, но передумал. Он кивнул и вернулся к своему микроскопу.

Диего отошел к боксу с пчелами. Они ползали по сотам, которые команда кропотливо изготавливала из воска, синтезированного в лаборатории. Королева была в центре, окруженная рабочими пчелами. Триста особей. Этого хватило бы для опыления, может быть, одного среднего сада. Не больше.

Но это было начало.

Каталина подошла сзади и положила руку ему на плечо.

– Мы справимся, – прошептала она. – Как всегда справлялись.

Диего хотел ответить, но в этот момент погас свет. Лаборатория погрузилась в полную темноту. Генератор снова сломался – третий раз за месяц.

Где-то в темноте включились аварийные фонари, заливая все тусклым красным светом.

И в этой красной мгле, в тишине мертвого города, Диего впервые за долгое время почувствовал холодок настоящего страха. Не за себя – за этих триста пчел в стеклянном боксе. За последнюю надежду человечества.

За будущее, которого, возможно, уже не будет.

Глава 2. Десять лет назад. Первые признаки.

Январь 2026 года выдался на удивление жарким даже для аргентинского лета. Термометр за окном лаборатории показывал тридцать восемь градусов, и старый кондиционер в здании факультета биологии Университета Буэнос-Айреса справлялся с нагрузкой через раз.

Диего Мартинес вытер со лба пот и склонился над микроскопом. Тридцать два года, докторская степень, полученная год назад, должность младшего научного сотрудника на кафедре энтомологии и перспектива блестящей карьеры. По крайней мере, так утверждал его научный руководитель, профессор Эдуардо Гонсалес, когда они в прошлом месяце отмечали публикацию статьи Диего в престижном журнале Nature.

Статья называлась "Адаптационные механизмы медоносных пчел к климатическим изменениям в регионе Пампасов". Диего потратил три года на сбор данных, анализ генетического материала тысяч особей, построение математических моделей. Результаты были обнадеживающими – пчелы показывали удивительную способность приспосабливаться к повышению температуры.

Тогда ему казалось, что он понимает этих созданий. Что он может предсказать их поведение, объяснить их реакции на изменения окружающей среды.

Как же он ошибался.

Диего отодвинулся от микроскопа и потянулся, чувствуя, как хрустит затекшая спина. Стены лаборатории были увешаны плакатами с изображениями различных видов насекомых, а на полках теснились банки с образцами в формалине – коллекция, собиравшаяся десятилетиями. В углу гудел большой инсектарий, где содержались живые экземпляры для исследований.

Или, точнее, должны были содержаться.

Диего подошел к инсектарию и заглянул внутрь. Пусто. Третий день подряд. Раньше он каждое утро находил внутри по десятку-другому новых жильцов – мотыльки, жуки, случайные гости, залетевшие через открытое окно ночью, привлеченные ультрафиолетовой лампой. Стандартная ловушка для исследователей насекомых.

Но последние три дня – ничего. Ни одного насекомого.

Диего открыл окно и высунулся наружу. Жара ударила по лицу, как из печки. Внизу, на зеленой лужайке перед факультетом, студенты растянулись на траве с книгами и ноутбуками. Кто-то играл на гитаре. Смех, разговоры, обычная летняя жизнь университетского кампуса.

Он прислушался. Что-то было не так. Что-то отсутствовало.

И тут его осенило. Звуки. Точнее, их отсутствие. Обычно в такую жару воздух звенел от цикад, жужжания пчел на цветущих жакарандах вдоль аллеи, писка комаров у пруда. Сейчас – только голоса людей и шелест листвы.

Странно. Очень странно.

Диего закрыл окно и вернулся к рабочему столу. На компьютере были открыты таблицы с данными последних наблюдений. Он начал просматривать записи за последний месяц. Количество насекомых, пойманных в ловушку, постепенно снижалось. В начале декабря – в среднем двадцать три особи за ночь. К концу месяца – пятнадцать. В начале января – восемь. А последние три дня – ноль.

Может быть, совпадение? Погодная аномалия? Или проблема с ловушкой?

Он проверил оборудование. Лампа работала исправно. Феромонные приманки были свежими. Вентиляция функционировала.

Значит, дело не в оборудовании.

Дверь лаборатории распахнулась, и внутрь ворвалась Изабель Моралес, его коллега и подруга еще со студенческих времен. Ее каштановые волосы были растрепаны, на носу сидели очки в толстой оправе, а в руках она держала термос с кофе и две чашки.

– Кофе? – предложила она, не дожидаясь ответа и уже разливая горячую жидкость. – Ты выглядишь так, будто провел здесь всю ночь.

– Практически так и есть. – Диего благодарно принял чашку. – У меня странные данные.

– Странные данные – это хорошо. Странные данные приводят к интересным открытиям.

– Или к головной боли. – Он сделал глоток обжигающего кофе. – Изабель, ты не замечала ничего необычного последнее время? С насекомыми?

Она нахмурилась, присела на край стола.

– В каком смысле?

– В смысле их отсутствия. Моя ловушка пустая третий день. Обычно она полна.

– Может, похолодало ночью?

– Нет. Температура держится на уровне двадцати пяти градусов даже ночью. Идеальные условия.

Изабель задумалась, крутя в руках чашку.

– Теперь, когда ты об этом говоришь Я в выходные была на даче у родителей в провинции Буэнос-Айрес. Мама жаловалась, что в саду нет пчел. Вообще. А обычно в это время они облепляют розы.

– Вот именно. – Диего развернул монитор, показывая ей графики. – Смотри. Постепенное снижение численности в течение месяца. Причем не какого-то конкретного вида, а всех сразу. Жесткокрылые, перепончатокрылые, двукрылые – все группы.

– Может, это локальное явление? Что-то с экологией именно в этом районе?

– Тогда почему ты заметила то же самое в пятидесяти километрах отсюда?

Изабель поставила чашку и придвинулась ближе к монитору, изучая данные. Ее лицо постепенно становилось все серьезнее.

– Нужно проверить другие станции наблюдения, – сказала она наконец. – У нас же есть партнерская сеть по всей стране. Запроси данные у них.

– Уже запросил сегодня утром. Жду ответа.

– И что думает профессор Гонсалес?

Диего поморщился.

– Не говорил ему пока. Он на конференции в Чили, вернется только в понедельник.

– А Рикардо? Он же заведует лабораторией экологии насекомых.

– Рикардо считает, что глобальное потепление – миф, придуманный экологами для получения грантов. Не думаю, что он воспримет мои опасения всерьез.

Изабель усмехнулась. Доктор Рикардо Веласкес был легендой кафедры – блестящий ученый старой школы, автор десятка учебников, но при этом невероятно консервативный и упрямый. Он мог час спорить о классификации какого-нибудь жука, но категорически отказывался признавать любые новые теории, не подкрепленные десятилетиями исследований.

– Тогда собери больше данных, – посоветовала Изабель. – Когда вернется Гонсалес, покажешь ему полную картину. Если это действительно серьезно, он поможет.

Она допила кофе и поднялась.

– Мне нужно бежать. Лекция через двадцать минут. Студенты будут сдавать коллоквиум по эволюционной биологии. Хочешь присоединиться? Развеешься немного.

– Спасибо, но я лучше поработаю с данными.

– Как скажешь. Только не сиди здесь до ночи. На улице такая красота – грех сидеть в душной лаборатории.

После ее ухода Диего вернулся к компьютеру. Электронная почта наконец обновилась, и в папке входящих появилось семь новых писем. Шесть от коллег из разных исследовательских станций по всей Аргентине, одно – от знакомого энтомолога из Бразилии.

Диего открыл первое письмо. Станция наблюдения в Мендосе. "Странная ситуация с медоносными пчелами. Численность резко упала за последние две недели. Причина неясна. Проверяем на болезни".

Второе письмо. Кордова. "Фиксируем аномальное снижение популяции чешуекрылых. Возможно, связано с применением новых пестицидов в регионе".

Третье. Росарио. "Отсутствие насекомых в ловушках последние пять дней. Оборудование проверено, неисправностей нет".

Четвертое. Сальта. "Местные фермеры жалуются на отсутствие опылителей. Урожай фруктовых под угрозой".

Диего чувствовал, как сердце бьется все быстрее. Это не было локальным явлением. Это происходило по всей стране. Может быть, по всему континенту.

Он открыл письмо из Бразилии. Его коллега, Родриго Сантос, работал в исследовательском институте в Амазонии. Они познакомились три года назад на международной конференции и с тех пор регулярно обменивались данными.

"Диего, – писал Родриго, – что-то очень странное происходит. Амазонские леса обычно кишат насекомыми, но последние две недели мы фиксируем катастрофическое падение численности. Особенно пострадали муравьи и термиты. Целые колонии просто исчезают. Никаких признаков болезни или паразитов. Они просто уходят. И не возвращаются. Ты наблюдаешь что-то подобное в Аргентине? Нужно срочно координировать исследования. Это может быть началом чего-то очень серьезного".

Диего откинулся на спинку кресла. В животе появилось неприятное чувство – смесь тревоги и какого-то первобытного страха. Он был ученым. Он привык опираться на факты, на данные, на рациональный анализ. Но сейчас каждая клеточка его тела кричала, что что-то идет не так. Катастрофически не так.

Он взглянул на часы. Половина второго. У него была назначена встреча с аспирантами в три, но сейчас это казалось неважным. Нужно было действовать.

Диего схватил телефон и набрал номер профессора Гонсалеса. Несколько длинных гудков, потом голосовая почта. "Вы позвонили Эдуардо Гонсалесу. Я на конференции до воскресенья. Оставьте сообщение".

– Профессор, это Диего, – заговорил он после сигнала. – Мне нужно срочно с вами поговорить. У нас ситуация с насекомыми. Масштабная. Позвоните, как только получите это сообщение.

Он положил трубку и задумался. Кому еще можно позвонить? Министерство сельского хозяйства? Они просто посмеются. Один молодой ученый звонит с паническими заявлениями о том, что насекомые исчезают. Без доказательств, без масштабных исследований, без научного консенсуса.

Нет, нужен другой подход. Нужно собрать больше данных. Организовать полевые исследования. Привлечь коллег из других университетов.

Диего открыл новый документ и начал набирать текст. "Предварительный отчет о наблюдаемом снижении численности популяций насекомых в регионе Южной Америки". Он работал быстро, структурируя данные, добавляя графики, таблицы, карты с точками наблюдений.

Через два часа черновик был готов. Двадцать три страницы текста, пятнадцать иллюстраций. Диего перечитал написанное, внося последние правки. Звучало убедительно. Звучало тревожно. Звучало как начало катастрофы.

Он разослал отчет тридцати коллегам по всему миру. Энтомологам, экологам, климатологам. Людям, которым доверял, которые не станут отмахиваться от проблемы.

Отправив последнее письмо, Диего почувствовал внезапную усталость. Он посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Студентов на лужайке поредело. Кампус постепенно засыпал.

И в этой тишине наступающего вечера Диего вдруг ясно осознал, что его жизнь только что изменилась. Что он больше не просто ученый, изучающий насекомых из праздного любопытства. Что он стал свидетелем чего-то большего.

Свидетелем начала конца.

Телефон завибрировал. Сообщение от Родриго: "Получил твой отчет. Это еще хуже, чем я думал. Завтра вылетаю в Буэнос-Айрес. Нам нужно встретиться. Есть вещи, которые я не могу написать в письме. Вещи, которые ты должен знать".

Диего уставился на экран. Сердце забилось быстрее.

Что еще может быть хуже?

Он написал короткий ответ: "Жду. Встретимся в лаборатории".

За окном опустилась ночь. В старые времена это было время насекомых – мотыльки кружились вокруг фонарей, комары вились облаками над прудами, ночные бабочки начинали свою охоту.

Глава 3. Встреча с Каталиной.

Кафе "Тортони" на авениде де Майо существовало с 1858 года и пережило все катаклизмы аргентинской истории – революции, перевороты, экономические кризисы. Его мраморные столики помнили Борхеса и Кортасара, стены видели лучшие годы танго. Сейчас, в душный январский полдень, кафе было заполнено наполовину – туристы с камерами, местные интеллектуалы за газетами, пара влюбленных в углу.

Диего сидел за столиком у окна, нервно помешивая кофе и в пятый раз проверяя телефон. Родриго должен был прилететь утренним рейсом из Сан-Паулу, но в аэропорту его не оказалось. Телефон не отвечал. Диего оставил три сообщения и теперь не знал, что делать.

Может, рейс задержали? Или Родриго передумал лететь?

Но то сообщение – "Есть вещи, которые я не могу написать в письме" – звучало слишком серьезно, чтобы просто так взять и не приехать.

– Диего Мартинес?

Он поднял голову. Перед ним стояла женщина лет тридцати, в легком сером платье и с кожаной сумкой через плечо. Темные волосы до плеч, карие глаза, легкий макияж. Она держала в руках диктофон и блокнот.

– Да, это я, – ответил он осторожно. – Но я никого не жду.

– Каталина Рохас, газета "Кларин". – Она протянула руку. – Можно присесть?

– Я не давал интервью, – начал было Диего, но она уже села напротив, положив диктофон на стол.

– Знаю. Но вы разослали вчера отчет о массовом исчезновении насекомых тридцати ученым. Один из них – мой дядя, профессор Мигель Рохас из Национального института сельскохозяйственных исследований. Он показал мне ваш документ.

Диего откинулся на спинку стула. Профессор Рохас был в списке рассылки – один из самых уважаемых специалистов по экологии в Латинской Америке.

– И что вас заинтересовало в научном отчете? – спросил он настороженно.

Каталина достала из сумки папку и выложила на стол несколько фотографий. На них были мертвые ульи – сотни деревянных ящиков, стоящих рядами на выжженной солнцем земле. Пусто. Безжизненно.

– Это я снимала три дня назад в Мендосе, – сказала она. – Крупнейшая пасека в провинции. Пятьсот ульев. За две недели погибло девяносто процентов пчел. Просто исчезли. Улетели и не вернулись.

Диего взял одну из фотографий, внимательно изучая детали. Ульи выглядели ухоженными, без признаков болезни или паразитов.

– Синдром разрушения колоний, – пробормотал он. – CCD. Но такие масштабы.

– Это не просто Мендоса, – перебила его Каталина. – Я три месяца собираю информацию по всей стране. Та же история в Сан-Хуане, в Ла-Риохе, в Тукумане. Пчеловоды в панике. Некоторые уже разорились.

Она достала блокнот, перелистала несколько страниц.

– Хосе Карлос Гарсия, сорок семь лет, пчеловод в третьем поколении. Потерял весь бизнес за месяц. Застрелился в декабре. Марта Солер, шестьдесят два года, продала дом, чтобы выплатить долги после гибели пасеки. Педро Моралес.

– Хватит, – тихо сказал Диего. – Я понял.

Каталина закрыла блокнот и посмотрела на него внимательно.

– Мой дядя сказал, что вы один из лучших специалистов по насекомым в стране. Молодой, но талантливый. И что ваш отчет – это не паника, а реальные данные.

– Это правда. Но я не понимаю, почему журналистка интересуется научной проблемой. Где сенсация? Где скандал? Пчелы не взрывают здания и не убивают политиков.