Полная версия:
Прощай прощение
Что счастье — это не жизнь, прожитая вместе, а красиво организованная катастрофа под занавес.
Толстой, кстати, сам так не думал — рядом с Анной у него Левин и Кити. Но спектакли почему-то ставят про поезд.
Когда смотришь на такие сюжеты один за другим, становится заметно: дело уже не в частном выборе автора и не в случайной трагедии.
Повторяется культурный жест, который раз за разом выдают за высшую форму любви.
Меняются эпохи, стили и имена, но финал остаётся тем же — красиво погибнуть оказывается важнее, чем научиться жить.
Возвращаясь к этим текстам, я вижу: одного объяснения мало.
Гении работают с краями — в этом их право и их язык.
Настоящая проблема начинается дальше, когда культура превращает художественный предел в норму, трагедию — в образец, а катастрофу — в сценарий, который можно унести с собой.
Эту «другую сторону» — читателя, который уносит не мысль, а модель поведения, — культура предпочитает не обсуждать. Не из злого умысла, а потому что она обезличена: у неё нет собеседника и нет точки, где можно остановиться и задать вопрос об ответственности.
В результате красивый миф о любви оказывается удобнее честного разговора о жизни — даже когда он приводит к трагедиям.
Пожалуй, оставлю стойбища в покое. Там, насколько я могу судить, никто не требует, чтобы влюблённые ложились под поезд ради доказательства.
А вот к сценаристам Netflix есть небольшая просьба: пожалуйста, складывайте свои горы трупов в других жанрах.
Трупы гораздо уютнее себя чувствуют в детективах, триллерах, хоррорах, зомби-апокалипсисах и космических катастрофах.
А «романтическую любовь» не обязательно каждый раз хоронить — иногда ей можно дать дожить до финальных титров.
Глава 7
Починить или подчиниться
«Не стоит прогибаться под изменчивый мир —
однажды он прогнётся под нас».
— подслушано в 1997 году в электричке Нью-Йорк → Филадельфия[35]В молодости почти каждый хочет починить мир.
Починить государство, где они там делают вид, что знают, как надо жить нам здесь.
Починить общество, которое воспроизводит одни и те же нелепости, как старый принтер, зажёвывающий бумагу.
Починить людей, которые «вот если бы чуть-чуть подумали, обязательно бы стали лучше».
Починить родителей, друзей, коллег, систему образования, любовь, историю, экономику, политику — всё.
В двадцать лет кажется, что достаточно повесить объявление:
«Работает ремонтник мироздания. Принимаю до заката».
И я бросался в этот ремонт с головой — как будто в чемоданчике набор ключей, которыми можно подкрутить всё человечество.
Но проходит время.
И желание починить незаметно превращается в необходимость подчиниться.
Подчиниться правилам, чтобы «не выделяться».
Подчиниться окружению, чтобы «не быть неудобным».
Подчиниться ожиданиям семьи, общества, начальников, партнёров — чтобы «не расстраивать», «не выводить», «не усложнять».
Подчиниться системе, которую уже не исправить, но которой можно незаметно отдать собственные силы — капля за каплей.
И вот то, что начиналось как дерзость, — заканчивается капитуляцией.
Не громкой, не театральной. Тихой. Почти вежливой.
Я даже не заметил, когда это произошло.
Я сдавался не на площади и не из окопа с поднятыми руками.
Я сдавался, когда говорил себе:
«Ну ладно, пусть будет так… ничего уже не изменишь».
Когда переставал спрашивать: «А я вообще этого хочу?»
Когда начинал жить в мире, который давно перестал быть моим.
Может, проблема была не в мире. Может, проблема в его размере.
Когда-то мне казалось, что «мир» — это всё: страны, войны, идеи, религии, правительства, толпы, тренды, заголовки, споры, скандалы, будущее цивилизации.
Но пришлось признать простую и, по правде сказать, совсем негероическую истину:
Это не мой мир.
Мир, который показывают по телевизору, ничего не знает о моём существовании.
Мир из новостей не зависит от моих решений.
Мир социальных сетей — вообще симуляция.
А мир политических страстей — театр, билеты на который продают по подписке.
И самое важное: этот мир нельзя починить, потому что он — не мой объект ремонта.
Зато есть другой мир.
Гораздо меньше и гораздо ближе.
И — единственный, который существует для меня.
Те несколько десятков людей, с которыми пересекаются моё время, чувства, надежды, память и выбор.
Те, кто может меня ранить, поддержать, вдохновить, собрать, разрушить или — редчайший подарок — оставить самим собой.
Из всех миллиардов людей эти влияют на мою жизнь сильнее всего.
Не все вместе. Каждый по-своему.
Вдруг оказалось — починить можно только этот собственный мир.
И это — единственное место, где ремонт имеет смысл.
«Подчинился — проиграл.
Починил мир внутри — выжил.»
Подчиниться внешнему миру — удобно. Там не нужно принимать решения. Там за тебя всё решили давно.
Но подчиниться своему окружению — это уже опаснее.
Некоторые люди требуют слишком много. Некоторые ничего не дают взамен. А некоторые забирают время, внимание и уверенность — то, что пригодилось бы там, где у меня есть реальная власть что-то изменить.
И вот тут главное:
Чинить нужно не мир.
И не себя (я не сломался — я долго жил по чужим правилам).
Чинить нужно — своё окружение. Нет-нет, не людей. Своё отношение к ним — и свои отношения с ними.
Потому что, повторю, моё окружение — и есть мой мир.
В моём опыте это оказалось не метафорой, а техническим фактом.
Если я починю отношения, которые меня разрушают, — поменяется атмосфера внутри.
Если я выйду из связей, которые держатся только на привычке, — станет больше воздуха.
Если я «пересоберу» свои Круги — изменится всё: от мыслей до решений, от раздражения до радости.
Но о Кругах — в следующей части книги. Собственно, ради них всё и затевалось.
Мир, который я «не могу изменить», — это абстракция.
Мир, который я могу изменить, — это люди рядом.
И вот его починить — вполне реально.
Это звучит просто. На практике — нет.
Потому что мир слишком большой.
А человек — слишком маленький.
Но когда я уменьшаю масштаб, всё внезапно становится управляемым.
Окружение — это моя погода.
Попробовать изменить земной климат — безумие.
Но открыть окно — я могу.
Переставить мебель — могу.
Выставить из комнаты того, кто кричит и ломает вещи, — могу.
Позвать тех, с кем тепло — могу.
Вот этот ремонт работает.
А мира «там» может и не существовать вовсе.
Есть странное ощущение, которое не отпускает: большая часть того, что окружает меня в медиапространстве, — фантом.
Новости исчезают через день, скандалы сгорают за ночь, а страхи, которыми меня пугали, оказываются то мыльными пузырями, то инструментами управления.
И то, что кажется огромным и важным на экране, в реальности может быть пустотой: без запаха, веса, смысла и последствий.
Зато разговор с одним человеком — меняет всё.
Звонок, который я давно откладывал, — меняет погоду внутри.
Граница, которую я поставил, — возвращает силы.
Окружение, которое я пересобрал, — возвращает мне меня.
Так и выясняется: для меня реальный мир — это ближний круг.
Всё остальное — фон.
Иногда шум.
А иногда — вообще не существует.
Так починить или подчиниться?
Я выбираю третий вариант:
Не починить мир и не подчиниться ему.
А перестать играть в мир, который не принадлежит мне.
И заниматься только тем миром, где у меня есть власть — своим окружением.
Починить не человечество — а дистанцию с человеком, который меня разрушает.
Починить не общество — а ясность того, кто в каком Круге.
Починить не глобальное зло — а собственную привычку раздавать себя всем подряд.
Починить не политическую систему — а собственные связи.
Мировые проблемы, возможно, вечны.
Но жизнь — конечна.
Для меня единственный способ не подчиниться — починить пространство вокруг себя настолько, чтобы в нём можно было свободно дышать.
И жить.
И быть собой.
P.S. (написано уже после выдоха)
Много лет я думал о той строчке Макаревича[36] и о тех, кто повторял её как заклинание — с сияющими глазами, с верой в то, что мир обязательно уступит, если просто стоять прямее и ждать достаточно долго.
Прошли годы.
Мир, конечно, прогибался — но чаще не туда, куда они планировали, и почти никогда под них.
Оказалось, что оптимизм тоже калечит судьбы — особенно когда человек путает сопротивление с упрямством, а внутреннюю стойкость — с отказом видеть реальность. Многие из тех «несгибаемых» потом тихо ломались — потому что мир не подписывал договор обещанного прогиба.
И я убеждён: мир — не металл, который можно согнуть силой личности.
Он — скорее резина: оттолкнёт, отскочит, ударит в ответ.
А иногда равнодушно вернётся в исходное положение, будто тебя и не было.
Те же, кто выжил, выжили не потому, что «не прогибались».
А потому что вовремя поняли: не нужно бороться с миром, который тебе не принадлежит, — нужно перестать жить в нём.
И заняться своим — тем, который поддаётся ремонту.
Там и прогибать никого не нужно.
Там достаточно не предавать себя.
P.P.S. Если знаешь кого-то, в ком ещё теплится убеждение, что мир всё-таки можно прогнуть — передай ему небольшое предложение. Чисто в качестве разминки.
Попробовать, например, не прогибаться под земную гравитацию. Не сильно — просто удержаться в воздухе секунды две-три, без прыжка, без мебели и без помощи Ньютона.
А если этого покажется мало — пусть попробует не подчиняться атмосферному давлению. Тому самому, которое сейчас мягко и непрерывно давит примерно 760 миллиметрами ртутного столба. Достаточно отменить его волевым усилием — и дождаться, пока воздух прислушается и ослабит хватку.
Когда получится — пусть обязательно расскажет, как.
Может быть, тогда я снова поверю, что и мир однажды прогнётся.
Хотя… после гравитации это будет уже мелочью.
Шучу, конечно. Правила общения, расписание и собственные привычки прогибаются куда легче гравитации. Мир целиком — нет.
В истории были и другие.
Те, кто не пытался прогнуть мир под себя.
Не строил планов тотального переустройства.
Не собирал толпы под знамёнами.
Сократ просто задавал вопросы — и выпил цикуту[37].
Джордано Бруно, кроме прочих ересей, раздвинул Вселенную до бесконечности — и оказался на костре.
Иисус не писал политических манифестов — но толпа всё равно выбрала Варраву.
Иногда человечество делает этот выбор почти машинально.
Тот, кто тревожит, — опасен.
Тот, кто удобен, — предпочтителен.
Эти люди не бунтовали в привычном смысле.
Они не требовали власти.
Они просто смотрели на мир иначе.
Задавали вопросы.
Отказывались повторять слова, в которые сами уже не верили.
Пробовали выйти из чужих сценариев — из привычных ролей, навязанных ожиданий, обязательств, которые разрушали, но назывались нормой.
Жить иначе. Честнее. Каждый по-своему.
И это — как ни странно — оказывалось самым опасным.
Потому что человек, который смотрит иначе, обнажает то, что казалось единственно возможным.
Он ничего не требует — но его существование уже нарушает порядок.
Не потому, что нападает.
А потому что больше не соглашается.
Мир с такими людьми обходился особенно жёстко.
Сравнивать себя с ними я, разумеется, не собираюсь. Меня за мои вопросы в худшем случае перестанут звать на ужин.
Тема того, почему человечество раз за разом выбирает Варраву, — слишком большая, чтобы закрыть её несколькими абзацами.
И она здесь не одна такая.
Эта книга обрастает боковыми корнями — темами, которые в неё уже не помещаются.
Они требуют другого масштаба, другого дыхания, другого разговора.
Похоже, придётся писать ещё одну.
Не потому, что я планировал серию.
А потому что некоторые вопросы не соглашаются оставаться сносками.
После всех этих разговоров о мире, гениях, революциях и Варравах остаётся простой, почти бытовой вопрос:
Если мир не мой объект ремонта — то что конкретно тогда моё?
Где заканчивается шум — и начинается пространство, за которое отвечаю я?
Без ясной карты собственного окружения дальше идти нельзя.
Дальше — не про человечество.
Не про культуру.
Не про систему.
Дальше — про Круги.
Часть 2
Немного теории. Обещаю, с перерывами
В первой части — слова, смыслы, причины.
И боль — куда без неё.
Но боль — это только сигнал.
Чтобы двигаться дальше, мне нужно было перестать спорить с миром и попробовать разобраться в себе.
Понять, что именно не работает — и почему я раз за разом злюсь, закрываюсь или, наоборот, растворяюсь в других.
Источник почти всегда один — люди рядом.
Связи.
И вопрос оказался простым: а могу ли я выбирать своё отношение к связям?
Сознательно.
Без автоматизма, без вины, без чужих сценариев.
Во второй части — то, что я с оговорками называю теорией.
Из неё и вырастают Круги Васко Банкова.
Про то, как мозг распределяет внимание и привязанность.
Про число Данбара — и про то, есть ли у близости предел.
И про четыре уровня принятия — то, что хочу сделать своим компасом в отношениях.
Глава 8
Всё свалено в одну кучу
«Всё было хорошо, пока я не открыл свой список
контактов и решил, наконец, выяснить — кто эти люди
и почему они все хотят, чтобы я был с ними на связи.
Через десять минут мне стало страшно, через двадцать — стыдно,
и я просто сделал вид, что случайно нажал „закрыть“».
— из утечек внутренней перепискиВопрос, который оказался сложнее, чем казался: почему одни люди остаются в моей жизни, а другие — нет?
Некоторые отношения складывались легко и крепко. Другие разрушались, хотя я вроде бы старался.
Иногда я держался за кого-то слишком долго. Иногда отпускал — и только потом понимал, что было важно.
Проблема оказалась не только в людях, но и в том, как я сам выстраиваю свои связи. Интуитивно, случайно, по привычке — но редко обдуманно.
И возник вопрос: а можно ли с этим обходиться иначе?
Не управлять другими — а понимать, почему и кого я впускаю в свою жизнь.
И на какую глубину.
Сама идея управлять этим казалась странной. Ведь отношения — вроде как естественная часть жизни, а не система, которую надо настраивать.
Но, может, всё намного проще: если не я выбираю, то выбирают за меня. Ситуации, привычки, случайные встречи.
Мой жизненный календарь заполняется не потому, что я что-то решил, а потому, что «так вышло». И вот уже мне не хватает времени, внимания, сил — а я даже не уверен, что отдаю их тем, кому хочу.
Много разговоров, где я должен быть «включённым».
Много связей, где я чувствую себя обязанным.
Мало где я по-настоящему расслаблен и принят.
Так я подошёл к идее: если внимание и силы — тоже не бесконечные монеты, то, может быть, мне стоит научиться распоряжаться ими так же бережно, как я стараюсь распоряжаться временем или — прости за прозу — финансами. Разве моё окружение заслуживает меньшего?
Вот с этого и начались наблюдения. За собой, за другими. Как в одних отношениях я живу без напряжения — а в других всё время что-то доказываю. Как я говорю «да», когда хочу сказать «нет». Как от встреч с одними я выхожу с силами, а от других — опустошённым.
После всех этих наблюдений не отпускали вопросы.
Может, я просто не различаю уровни?
Может, я держу всех в одной зоне допуска — и потому не успеваю быть собой нигде?
Может, мне не хватает структуры, которая позволила бы видеть: вот кто ближе, вот кто дальше, и это нормально, это не про предательство, а про сохранение себя?
Сначала это было ощущение — никаких схем, никаких названий, просто всё свалено в одну кучу. Ведь для меня не существовало «больше» и «меньше» — существовало только примитивное «надо быть хорошим».
Именно это и нужно было изменить: перестать быть «всем для всех».
Мне нужно было научиться быть собой — хотя бы для кого-то. А для этого — расчистить пространство.
От случайного.
От формального.
От привычного «ну ладно, ещё раз».
Я пытался сохранить в отношениях смысл, близость, ясность — без ощущения, что снова предал себя.
Так появились Круги.
Как способ структурировать хаос. Способ заново посмотреть на свои связи. Не из холодного расчёта, а из необходимости — потому что иначе уже не получалось. Из желания сохранить глубину там, где она возможна.
И отпустить там, где связь держится только на чувстве долга или вины.
Карта, по которой я могу ориентироваться: кто рядом, кто дальше, кто — уже в прошлом.
И главное — почему так.
Дистанция — это не только выбор, но и необходимость.
Потому что, похоже, у мозга есть предел.
Биологический? Психологический? Человеческий?
Об этом — в следующей главе.
Но поскольку Поля в этой книге давно плодятся без моего согласия, сначала будет Поле о друге.
Я зацепился за одну фразу из Прихожей: «Тот, кто зовётся моим другом, так поступать не может».
И понял, что слово друг, скорее, путает, чем проясняет.
Поле VII
Добавить в друзья
Слово «друг» слишком многозначное.
Оно может означать человека, с которым ты прошёл войну и похороны. Или коллегу, с которым просто пьёшь кофе в обед. Или того самого одноклассника, которого не видел двадцать лет, но до сих пор зовёшь «другом детства». А иногда — человека из соцсетей, с которым вы обменялись тремя мемами.
Слово одно, а смыслы — как будто из разных миров.
Конечно, я не первый, кто пытался разобраться, кого и почему люди называют друзьями.
Цицерон в трактате «О дружбе» поднял планку почти недосягаемо высоко. Настоящая дружба для него возможна прежде всего между достойными людьми и держится на добродетели, доверии, постоянстве, согласии в главном.
Прекрасно.
Но мне это почти не помогло.
Потому что я пытался разобраться не в том, какой должна быть истинная дружба. С ней как раз всё более или менее понятно.
Меня интересовали остальные.
Те, с кем приятно провести вечер. Те, кому можно позвонить среди ночи. Те, кому среди ночи звонить уже нельзя, хотя когда-то было можно. Старый школьный друг, с которым теперь не о чем разговаривать. Партнёр по гольфу. Сосед. Бывший коллега. Человек, которого видишь два раза в год, но почему-то считаешь близким.
И ещё десятки людей, для которых слово «знакомый» слишком холодное, а «друг» — слишком большое.
С этим винегретом Цицерон оставил меня один на один.
У Аристотеля я нашёл уже кое-что более похожее на инструмент.
Он разделил дружбу на три вида: ради пользы, ради удовольствия и ради добродетели. Последнюю считал высшей. Друг в ней — «другой я».[38]
Это было значительно ближе к моей проблеме.
По крайней мере, друзей наконец разрешили делить.
Но вскоре обнаружилась другая трудность.
Аристотель объяснял, на чём основана дружба.
А я пытался понять, что мне делать с конкретной связью.
Потому что один и тот же человек может одновременно быть мне полезен, доставлять удовольствие от общения, вызывать уважение, связывать меня с молодостью — и при этом постепенно становиться человеком, которого я больше не хочу подпускать близко.
В какую из трёх ячеек его положить?
А куда положить родственника, которого я не выбирал? Бывшего друга? Начальника? Человека, которого давно нет рядом, но который продолжает влиять на мои решения? Того, кого я люблю, но видеть могу не чаще двух раз в год?
У Аристотеля ответа я не нашёл.
Тогда я добрался до Монтеня. И он меня окончательно добил.
В эссе «О дружбе» Монтень отделяет обычные приятельские отношения от той редкой, высшей дружбы, которую сам пережил с Этьеном де Ла Боэси. Такая дружба для него настолько исключительна и безраздельна, что ещё одному равному другу рядом с ней места практически не остаётся.
Его знаменитое объяснение этой связи — «потому что это был он, потому что это был я» — прекрасно именно своей необъяснимостью.
Если настоящая дружба — одна, высшая и почти неповторимая, — пусть так.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Пиркей Авот («Поучения отцов») — трактат Мишны об этике и человеческих отношениях. Фраза традиционно приписывается Гиллелю Старшему — одному из самых известных еврейских мудрецов рубежа эр.
2
Французское l’esprit de l’escalier — «остроумие на лестнице»: удачный ответ, который приходит в голову, когда разговор окончен и ты уже спускаешься по лестнице. Выражение восходит к Дени Дидро («Парадокс об актёре»).
3
Аристотель, «Метафизика», кн. IV (Γ), гл. 4, 1006b. Пер. А. В. Кубицкого.
4
Аристотель. Метафизика, IV (Γ), 4, 1006b. Пер. А. В. Кубицкого.
5
Традиция Наланды — условное название интеллектуальной линии буддизма, связанной с древним университетом Наланда в Индии (по традиционной датировке — около 427 года). Её описывают как подход, где важны не лозунги и «слепая вера», а дисциплина мышления: анализ, сомнение, проверка смысла и личная ответственность за выводы. В наши дни эту линию поддерживает Далай-лама XIV, подчёркивая ценность критического мышления и диалога с наукой.
6
Такое действительно случилось в ноябре 2017 года: оператор линии Tsukuba Express официально извинился за поезд, отправившийся на 20 секунд раньше.
7
Второзаконие 5:14 и 5:21. В версии заповедей из Книги Исхода (20:17) осёл упомянут один раз.
8
Зах 9:9–10; Евангелие от Матфея (21:5) прямо ссылается на это пророчество. Там же у Захарии сказано, что Бог истребит колесницы и коней, — ещё одно противопоставление осла боевому коню.
9
Фразу, которую Леонардо часто приписывают, — будто упрямым осла зовёт всякий, кому самому не хватает выдержки и терпения, — в первоисточнике я не нашёл. Привожу мысль в пересказе.
10
Режим богослужебного графика и разделения прав в Храме Гроба Господня родился не из богословия, а из усталости империи от бесконечных ссор. В XVIII веке османские султаны столкнулись с тем, что каждая христианская община — православные, католики, армяне и те, кто жил в храме более скромно, — стремилась доказать своё первородство и закрепить за собой каждый алтарь, каждую лампаду, каждый час службы. В 1757 году султан Осман III впервые зафиксировал: кто и когда молится, кто за что отвечает и где чьи стены. Спустя столетие, в 1852-м, султан Абдулмеджид I заморозил всё навечно — «как есть сейчас, так будет всегда». Так появился режим Status Quo: удивительная смесь дипломатии, страха и осторожности, которая действует и сегодня.
11
Ты спросишь, почему Борнео? Готовясь к поездке в Святую землю — священную как минимум для трёх религий, — я немного погрузился в историю религий вообще и застрял на анимизме: вере в то, что душа есть у всего живого и даже неживого. Понятие ввёл в науку английский этнограф Эдвард Тайлор («Первобытная культура», 1871) — он считал анимизм самой ранней ступенью религии. Традиционные верования даяков Борнео — один из классических его примеров. Так остров и остался для меня условным краем света, где о православии можно ни разу не услышать.
12
Сам Данте такого выражения не использует: «добродетельными язычниками» (virtuous pagans) обитателей Лимба называют исследователи. У Данте они — «великие духи» («Ад», IV). Я бы назвал их добродетельными грешниками: без вины — и всё же в аду. Рядом с ними, кстати, некрещёные младенцы.
