Я.Б.Н.У.Н.Т.П.

— Так, ну на сегодня чудес хватит, а ну-ка отойди, Макс, я полы протру. Сможешь форточку открыть?

— Ща, — парень быстрыми движениями раздвинул шторы, повернул засов и распахнул форточку.

Женщина привычными движениями за несколько минут вымыла и вытерла пол насухо.

— Ну вот и все, пойдем теперь все-таки чай пить.

— Да че я? Я, наверное, домой пойду.

— Ну уж нет, я тебя чаем напою. Сейчас глянем, у меня вроде бы где-то варенье было, хотя, может и нет. Пошли.

— А кто там? — спросил мальчик, качнув головой в сторону комнаты свекрови.

— Еще одна моя лежачая родственница, — подмигнула Тома в ответ.

— Мама ваша?

— В каком-то смысле раньше была.

Оставив Максима переваривать сказанное, Тамара прошла в комнату к Валентине Степановне.

— Кто пришел? — приподнимаясь, спросила старушка, трогая засаленную седину на голове.

— Почтальон Печкин. Принес заметку про вашего мальчика, — пошутила Тома. — У вас все нормально?

— Почтальон? — переспросила Валентина Степановна, явно не оценив шутку.

— Сейчас я его чаем напою и вас покормлю.

Через несколько минут Тамара и Максим сидели на кухне за столом. В кружках дымился чай, в тарелке лежали куски нарезанного хлеба, рядом стояла розетка с вишневым вареньем, привезенным Дмитрием с дачи прошлой осенью.

— Тетя Тома, — нарушил неловкую тишину мальчик, — че с ней?

— С кем?

— Ну, с девочкой.

— Ее Василиса зовут, дочь моя. Тебе сколько лет?

— Четырнадцать.

— Твоя ровесница. Почти. Ей двенадцать.

— Она болеет? — Максим поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на лицо женщины.

— Она такой родилась. Ну, не совсем такой, раньше лучше было.

— В натуре? И че, это не лечится?

— Господи, кто тебя говорить учил?

— А че? — обиделся парень.

— Да ничего. Вы, молодежь, сейчас разговариваете, извини меня, как собаки. Где вы этому набрались?

— Так все пацаны у нас на районе говорят.

Тамара встала и подошла к окну.

— Знаешь, я до сегодняшнего дня думала, уже не лечится. А вот теперь думаю, стоит попытаться полечить.

Максим ничего не понимал. Ребусы, которыми оперировала Тамара, в его юном, радикальном сознании, где все разложено только на «да» и «нет», без промежуточных, обтекаемых вариантов, совершенно не складывались.

— Ты мне лучше о себе расскажи.

— А че я. Ну…, — затянул юноша.

— Фамилия у тебя есть?

— Савченко, — четко выпалил парень.

— Так, Максим Савченко, уже лучше. Про школу все ясно, про район и друзей твоих тоже.

— Вы про тех? — оборвал Максим. — Какие они мне друзья?! Беспредельщики в натуре. Я с ними не общаюсь.

— Тебе бы лучше с ребятами начать общаться, которые разговаривать нормально умеют.

— Че вы опять? Нормально говорю. Так все у нас говорят.

— Ясно, — Тамара села и сделала несколько глотков из кружки. — Ты чего варенье не ешь? Или у вас, у которых все есть, такое не едят?

— Тетя Тома, — парень сделал серьезное лицо, — че вы так со мной? Я же не мальчик.

— О как, мужичок с ноготок.

— Короче, — Максим встал, — пойду я.

— Ладно, ладно. Не обижайся. Не буду больше. Сядь.

— Я вас объедать не хочу. Вижу же, что небогато живете.

— Небогато, зато честно. Ешь варенье, не умрем мы с голоду, обещаю.

Несколько минут на кухне было тихо. Молодой человек кусал хлеб с вареньем и запивал чаем. Тома смотрела на него и размышляла, как в таком, по сути, еще маленьком человеке уже столько взрослого. Серьезные мужские качества и детское прыщавое лицо. Еще юные, но такие серьезные глаза. От Максима веяло какой-то силой и надежностью. Непосредственность и напор, решительность и самообладание – и все это в этом еще совсем ребенке.

— А родители у тебя чем занимаются? — не отрывая взгляда от лица жующего парня, спросила Тамара.

— Отец работает в фирме. А мамы нету. Умерла. Давно. Восемь лет назад. Я ее не помню. С отцом, короче, живем, — как-то напряженно и не поднимая глаз, ответил Максим.

— Хм, извини, если лишнее спросила.

— Да не парьтесь.

Тома улыбнулась.

— А это, — продолжил мальчик, — а вы че упали в коридоре, тоже болеете?

— Нет, — не желая вдаваться в подробности, ответила Тома, — ударилась недавно головой, наверное, сотрясение.

— У меня было пару раз, — воодушевился Максим, — на боксе. Мне тренер дал таблетки какие-то, помогают быстро. Хотите, принесу?

— Ты еще и боксом занимаешься? Молодец какой. А чего куришь тогда?

— Все курят, и я курю. На районе все пацаны курят. Только лохи не курят.

— Эх, Максим, Максим, когда-нибудь ты поймешь, что лучше бы не начинал. Лохи? Это кто?

— Ну, эти, которые, — парень замешкался, формулируя определение, — ну ходят там, короче, сопли жуют.

— Ааа, поняла, поняла, это слабые ребята. И что вы с ними делаете?

— Да че, ну, это, ну много че, — растерялся Максим.

— В общем, задираете, да?

— Ну и это тоже.

— А чего ж ты за меня вступился? Вы ж на меня задирались, значит, я лох?

— Вы че городите? — закипел парень. — Вы не лох. Я вообще за справедливость, чтобы беспредела не было.

— Это как?

— Да че как? — еще сильнее зажегся Максим. — Женщин трогать нельзя.

— Не кричи, у нас тут сонное царство, у нас громкие звуки не приветствуются.

— Если человек честно живет, — заговорил шепотом мальчик, — его нельзя трогать. Если у человека ничего нет — у него ничего нельзя забирать.

— Так вы что-то у людей забираете?

— Бывает.

— Я не общаюсь с бандитами, — театрально произнесла Тома и, наклонив голову, подперла ее рукой.

— Я не бандит.

— Я так считаю: если человек что-то берет у другого без его ведома, то он вор, а если забирает — бандит.

— А если, — Максим замер, потом продолжил, — если я не буду больше, будете со мной общаться?

— Ну, — Тамара решила сыграть в начатую парнем игру, — ну, если слово дашь, буду.

— Отвечаю.

— Что это значит? Это так слово даешь?

— Да.

— Ох, ох. Бедный русский язык.

— Спасибо, — парень сделал последний глоток и поставил кружку на стол. — Теперь точно пошагаю.

Тамара проводила Максима в коридор, молча понаблюдала, как тот надевает ботинки и куртку.

— Ну, я пойду.

— Иди. Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что заступился. Да и вообще за все.

— Да че я, — смутился мальчик. — Таблетки принести?

— Ну, принеси, если хочешь.

— Завтра с утра принесу.

— Я очень рано на работу ухожу, в пять утра.

— В пять принесу.

— Будет тебе, — улыбнулась женщина, — ты еще таблетки в такую рань не носил.

— Принесу, — серьезно ответил парень, развернулся и открыл дверь. — До свидания.

После ухода Максима Тома покормила обедом домочадцев и сменила пеленки. Она долго сидела возле дочери, радостно наблюдая, как та двигает рукой, кривит лицо, водит глазами и повторяет «ма… ма… ма…», когда Тома гладит ее по лицу и шее. Тамара поймала себя на мысли, что давно смирилась с состоянием дочери и перестала пытаться что-то улучшить, лечить ее и восстанавливать. Да и повода не было. Ребенок превратился в «овощ», и казалось, лучше уже никогда не будет. Но после сегодняшних событий, в которые и верилось с трудом, появились надежда и цель. Она села на колени и вынула из-под кровати дочери коробку. Перебрав внутри несколько записных книжек, достала тетрадь со старыми записями рекомендаций врачей по терапии, гимнастике и массажу. Во время чтения в памяти стали появляться картинки с Василисой в разные годы ее детства: движения рук, улыбка, шаги с помощью мамы и игра на детском пианино. Девочка играла пару мелодий по нотам. Мелодично, насколько это было возможно с ограниченными и резкими движениями, но все же играла музыку. Тома вытащила из коробки красный детский игрушечный рояль с надписью белым цветом «Жаворонок» и нажала на несколько клавиш. Звуки нот разлетелись по комнате. Василиса насторожилась, а потом начала водить глазами и быстро повторять «ма...». Тамара встала и, придерживая инструмент, положила руку дочери на клавиши. Девочка начала бить по клавиатуре, высекая громкие, обрывистые звуки, и, как показалось Томе, улыбалась. Захлестнули воспоминания: приятные и грустные мелочи, тревоги и волнения, радости и горести, связанные с Василисой, с ее появлением, диагнозом и лечением. Принять факт рождения больной дочери-инвалида было непросто, но сильное материнское чувство все преодолело. Тома любила ее и отдавала ей все свои силы. Несмотря на страшный диагноз, Тамара, как мать, хотела для дочери лучшего и мечтала о том, что когда-нибудь она выздоровеет, а потом добьется больших высот, и ее жизнь будет отличаться от жизни матери, в которой нет ни грамма волшебства. Тома не помнила, кем в детстве она хотела стать, когда вырастет, но в юности мечтала заниматься музыкой. С музыкой у Тамары ничего не получилось. После рождения Василисы по ночам ей снилось, что дочка исполнила нереализованную мечту ее жизни и стала пианисткой. В ее снах Василиса в красивом строгом вечернем платье выходила на огромную сцену перед большим, покрытым мраком залом, полным зрителей, садилась за рояль и в свете софитов начинала играть. Музыка поднималась из-под крышки, клубилась, вращалась, пенилась и потоком стекала в зал, где люди замирали, чтобы нечаянными движениями не разбить эту волну. А когда она заканчивала играть, воцарялась тишина. Надолго, на несколько минут. И только потом зрители, очнувшись от сладкого блаженства, начинали аплодировать. Однажды Тамара рассказала о своем желании занять дочь музыкой мужу. Он отреагировал холодно: говорил о пустых тратах денег на дорогой инструмент, о том, что необходимо заниматься лечением и развитием двигательного аппарата ребенка, обвинял в фантазерстве, несерьезности и безответственности. Несмотря на позицию супруга, Тома, втайне от него, купила детское игрушечное пианино и уговорила соседку учить Василису читать ноты. Дочь с радостью принялась нажимать клавиши и довольно быстро освоила нотную грамоту. Несколько раз в неделю Василиса играла на фортепьяно соседки, а вечерами, до прихода домой отца, вместе с мамой практиковалась на «Жаворонке». Со временем все сошло на нет. Отсутствие денег на лечение сказалось на состоянии Василисы. Двигаться она начала все хуже и хуже и уже не могла четко попадать по клавишам и выдерживать такт. Соседка с фортепьяно осталась в другом доме. Больше заниматься музыкой не было ни времени, ни возможности.

Тома подняла руку дочери, и положила на живот, опустила рояль в коробку и задвинула ее под кровать. Поцеловав Василису, она погладила ее по руке и пошла в комнату свекрови. Время было вечернее, и комнату старушки наполняли звуки новостной телевизионной программы.

— Как там Василиса? — оторвавшись от экрана, спросила престарелая женщина.

— Хорошо. Представляете, сегодня заговорила, начала рукой двигать. Чудо какое-то, — принялась рассказывать Тамара, осознавая, что этот пожилой человек давно уже не слушает и не понимает, о чем она говорит.

— Ты слышала, что они опять натворили, боевики эти?

— Нет, не слышала, расскажите, — Тома обреченно села рядом и замолчала.

— Опять засаду устроили…

Теперь Тамара не слушала бывшую свекровь. Она свыклась, что женщина, лежащая на кровати совсем рядом с ней, уже совсем рядом с тем светом. Ее было жалко. Но угасание Валентины Степановны протекало медленно и как-то привычно, и поэтому не вызывало сильных душевных потрясений. К тому же за годы знакомства и жизни с ней Тома так ее и не полюбила. Доброе отношение свекрови сформировало у Тамары уважение, но не любовь. Со временем появилось чувство ответственности за жизнь старушки и привычка, что рядом есть какой-то один из немногих, пусть и не родной по-настоящему, но близкий человек. Раньше это была интересная и умная женщина. Ее режиссерский талант проявлялся не только в доме культуры, но и во всех, даже самых бытовых сферах жизни. Напористая и пробивная, при этом изворотливая и деликатная, она была прирожденным педагогом и воспитателем. Советом и делом Валентина Степановна многим помогла и многих направила на верный путь. Но, к удивлению, правильно воспитать сына не вышло. Томе вспомнился диалог, который произошел по возвращении ее из столицы после развала страны. Свекровь была в гневе и ужасе.

— Все рухнуло, — в сильном возбуждении говорила она, трогая пуговицу на блузке, — все, к чему мы шли и чему нас учили, все рухнуло, понимаешь, Тамара?

— Так уж и рухнуло? — не воспринимая разговор всерьез, иронично отвечала Тамара.

— Ты не понимаешь, все, что сейчас есть, этого скоро не будет. Не будет, я тебя уверяю.

— Чего не будет?

— Ничего не будет. Людей, которых ты знаешь, не будет, мест, которые ты любишь, не будет, ничего не будет, — задыхаясь, твердила Валентина Степановна, — конец.

— Куда люди денутся? — с улыбкой спрашивала невестка. — Умрут, что ли?

— Они будут такими же, но перестанут быть прежними.

— Я вас не понимаю.

— Вот увидишь. А кого-то точно не станет, таких как я.

— Валентина Степановна, я вас не понимаю. Что вы там увидели?

— Я увидела глаза людей, которые прокляли прошлое и теперь проповедуют еданизм.

— Гедонизм?

— Нет! Теперь они продадут все за вкусную иностранную конфетку.

— Кто они?

— Все! А кому нечего будет продавать, будут побираться и смотреть в рот тем, кто готов будет их купить.

Сеанс воспоминаний Тамара закончила, сидя на кухне и обнимая колени. Сейчас, переосмыслив слова свекрови, она поняла, что они оказались пророческими. Первая вечерняя сигарета была давно выкурена. Вторую Тома долго вращала между пальцев, раскладывая в мыслях прожитый день на картинки, сминала их и бросала вариться в свой чан.

Проснулась Тамара, как обычно, за несколько минут до звонка будильника. Привычно встала, привычно разбудила и покормила своих лежачих, привычно собралась на работу. Стоя в прихожей, она застегнула пальто, и не глядя, подняла руку к вешалке, чтобы взять сумку. Сумки не оказалось. Тогда она подняла голову и в тусклом свете настенного светильника оглядела пустую вешалку. Тамара прислонилась к стене спиной и медленно опустилась на пол.

«Господи, — женщина схватила себя за голову, — вот тебе и мужичок с ноготок. Дура наивная!»

Стало обидно до глубины души, больно и мерзко. Дело было даже не в сумке. В ней не было ценностей, денег и чего-то важного, не считая старой губной помады и пропуска в трамвайный парк. Помадой женщина практически не пользовалась, а пропуск можно было восстановить за несколько минут. Свои небольшие деньги Тома носила в кармане пальто. Да и сама сумка была старая и поношенная, и бралась скорее по привычке и на всякий случай. Обманул. Какой-то мерзкий подросток. Так быстро втерся в доверие и легко усыпил бдительность.

«Сволочь малолетняя. Сукин сын!» — вырвалось у женщины.

Времени горевать не было: опаздывать на работу было нельзя, трамваи выезжали по расписанию. Поднявшись, Тома отряхнула пальто, поправила волосы, взяла ключи и открыла дверь. Прямо за дверью, на площадке, в полумраке стоял Максим.

— Где сумка, бл…ь? — злым шепотом гаркнула Тамара.

— Вот! — удивленно ответил парень, показывая на сумку, лежащую на полу в коридоре, возле тумбочки, рядом с ногой Томы.

Тамара опустила голову и замерла.

— Господи, — у женщины сперло дыхание и закололо в груди, — сумасшедший дом.

— Вот! — инициативный доставщик медикаментов вынул из кармана и протянул пакет. — Таблетки.

Глава 3

Холодное весеннее утро отдавало легкой свежестью. В этот период года светало поздно. Темно было, когда Тамара шла на работу, приходила в парк и даже когда трамвай выходил из депо на маршрут. Тома любила мрак раннего утра. В эти часы было спокойно и, по ее мнению, безопасно. Утренняя темнота, в отличие от вечерней, была безобидной. Бандиты и всякая шпана или еще спали, или уже спали. Стаи дворовых собак тоже не отличались особой активностью, лишь изредка самые стойкие из них перекидывались на расстоянии вялыми и сонными обрывками лая. Темнота скрывала недостатки, скрывала грязь и мусор, разруху и повсеместный упадок. Частично освещаемые здания и улицы, видневшиеся лишь очертаниями, казались ровными и опрятными. Темнота скрывала то, чего Тамара иногда стеснялась. Во мраке невозможно было рассмотреть потертости на ее изношенных старых сапогах и пальто. Кто-то мог себе позволить обновки, но не Тома. Зарплату задерживали, но даже когда давали, ее хватало, чтобы свести концы с концами: продукты, сигареты, бытовые мелочи. Сапоги и верхняя одежда в списках не значились.

Тамара шла по знакомому маршруту и размышляла. В окутывающей мгле и прохладе раннего утра как-то особенно и легко думалось, а иногда даже мечталось. Ее мысли были о странном Максиме, который непонятно как появился в ее жизни, о дочери, на которой еще недавно она поставила крест, о дружбе с Еленой, о свекрови, о головокружениях и обмороках. Тома вспомнила о таблетках, которые принес мальчик, нащупала их в кармане и улыбнулась, а потом ей пришли на ум поиски сумки, и она чуть не рассмеялась. Не зря говорят, что от любви до ненависти один шаг. Какие все-таки люди интересные существа! Могут придумать что-то и вмиг поменять мнение о человеке, в котором были уверены, с которым дружили, которого уважали или даже любили. Глупая и надуманная мысль, как яд, молниеносно убивает все самое хорошее, в сущности, без причины и условий. Если все разрешается и заканчивается хорошо, становится стыдно от нелепости своих мыслей. Если же не разрешается, то рушится на пустом месте. Абсурд.

Погруженная в свои думы, Тома не заметила, как оказалась на проходной трамвайного парка. Скрип металлической двери вернул ее в реальность. Привычный турникет, свет тусклой лампы в узком проходе и сонное лицо вахтера – с этого начинался каждый рабочий день. Тамара поздоровалась, махнула пропуском и зашла на территорию. Припомнился последний разговор с Дмитрием. Видеть его не хотелось, но ничего не оставалось, работали они в паре. Всю смену они молчали и не обращали внимания друг на друга. Работа прошла спокойно. Утреннюю давку сменила предобеденная пустота. И к концу смены вагон, как обычно, скрипел по рельсам почти пустой. Тамару возмущало, что она не могла найти в себе силы смело смотреть в зеркало заднего вида водителя, где мелькали его противные глаза, будто бы именно она в чем-то виновата или ей за что-то стыдно. Странное и неприятное чувство сопровождало ее всю дорогу.

После возвращения трамвая в депо Дмитрий молча вышел и растворился в парке. Тома, как обычно, сходила за инвентарем, навела порядок в вагоне, после чего направилась сдавать деньги и билеты. Все эти процедуры происходили на втором этаже центрального административного здания возле проходной. Тамара прошла по парку, открыла деревянную дверь, притягиваемую обратно мощной пружиной, прибитой на гвозди в верхней части, и вошла в строение. На второй этаж вела широкая лестница с кривыми перилами. Стены вдоль лестницы были побелены и до середины снизу окрашены ядовито-зеленой краской. В отдельных местах, где штукатурка осыпалась, имелись следы ремонта с применением зеленой краски иного оттенка, а в некоторых случаях – коричневой. Пахло пылью, старым дерматином и креозотом.

На втором этаже стены были окрашены по такому же принципу, но уже краской ядовито-синего цвета. Вдоль стен справа и слева тянулись двери с различными облезшими табличками и объявлениями на тетрадных листочках. Часть дверей в помещениях была открыта. На стенах между дверями висели информационные стенды с желтыми листами инструкций, графиков, алгоритмов и образцов заявлений. На некоторых ватманах с загнутыми от времени краями висели фотографии трамваев и чьих-то лиц. Крупные буквы в названиях были выведены широким пером бордовыми чернилами. Местами стенды отсутствовали, а на их месте имелись не побеленные известью прямоугольники. Тамара прошла три двери и зашла в четвертую. В помещении за потрескавшимся лаковым столом, в окружении стопок бумаг, сидела грузная женщина с засаленными волосами в толстом вязаном свитере с широким горлом.