Я.Б.Н.У.Н.Т.П.

Василий Бат

Я.Б.Н.У.Н.Т.П.

Все события, описанные в книге, являются творческим вымыслом автора. Автор не призывает к аморальному поведению и действиям, нарушающим законодательство Российской Федерации. Персонажи и их действия не имеют ничего общего с объективной действительностью.

Василий Бат

Я Боюсь Не Успеть На Твои Похороны

Глава 1

Эта незатейливая история могла произойти где угодно, но произошла в обычном, среднестатистическом, провинциальном городе нашей необъятной страны на заре XXI века.

Около полудня, в одном из захолустных уголков города, ехал старый трамвай чешского производства выцветшего желтого цвета с широкой красной полосой по кругу и большой вмятиной возле передней двери. День был будний. Стояла ранняя весна. На замусоренных клумбах таял спрессованный черный снег. Грязная вода протекала в щели потрескавшихся бордюров и заполняла выбоины на дорогах, в некоторых местах, еще обремененных остатками асфальта, а возле рельсов скапливалась в лужи. В образовавшихся водоемах плавали перезимовавшие листья деревьев и сигаретные окурки. Трамвай, скрипя и звеня колесами, пробирался между остатками зданий и заборов некогда крупного завода, среди облезлых гаражей, покрытых рисунками и надписями, вдоль полуразвалившихся, но все еще обитаемых бараков. В салоне трамвая, среди изрисованных и поцарапанных, не то ключом, не то ножом, панелей обшивки, на изрезанных дерматиновых сиденьях сидело несколько человек. Впереди находилась молодая девушка с дочерью. В середине что-то бурно, но заговорщически тихо обсуждали две грузные женщины средних лет, базарного вида, с баулами на коленях. В задней части сидел и нервно перебирал губами мужчина преклонного возраста в засаленном овечьем тулупе и старой черной шапке из заячьего меха, зажимая между ног кривую трость. Кроме пассажиров, в салоне трамвая находилась кондуктор, женщина сорока шести лет, с усталым, изможденным лицом, красными, воспаленными глазами и темными синяками под ними. Кондуктора звали Тома. Раньше, когда она работала в бухгалтерии на судостроительном заводе, к ней обращались с уважением и называли по имени и отчеству – Тамара Васильевна. Сейчас же отчество при обращении к ней не использовали. Даже люди из начальства, когда хвалили, довольствовались «Тамарочкой» или «Томочкой», ну а когда отчитывали, обычно ограничивались «Томкой», после чего использовали матерное междометие. Женщина сидела на своем, кондукторском, месте, засунув морщинистые руки в карманы стеганой жилетки, надетой поверх коричневой водолазки, и, о чем-то задумавшись, смотрела в пол. Тамара была среднего роста и средней внешности, но не была лишена природной женской красоты. У нее были неплохие темные волосы до плеч, собранные в хвост, аккуратный, игриво приподнятый острый носик и большие губы.

За окном тянулись серые декорации, накрытые свинцовым, безучастным небом. Водитель объявил остановку, и трамвай остановился возле изуродованной лавочки, залитой в бетон, вблизи разрушенной проходной заброшенного предприятия. Двери со скрежетом открылись. С улицы в салон влетел весенний холодок. Тома съежилась и повернулась в конец трамвая. Через заднюю дверь в салон зашел крупный мужчина, еле стоящий на ногах. Запах многодневного перегара проник в трамвай вместе с ним. На мужчине были черные зимние ботинки, темные брюки, грязные в районе колен, и старая армейская теплая куртка. Пассажир сказал громко что-то невнятное, кашлянул и плюхнулся на сиденье. Водитель объявил о закрытии дверей, назвал следующую остановку, и трамвай тронулся, застучав по рельсам. Тамара встала и пошла в сторону вошедшего мужчины. Он, в свою очередь, сидел, нелепо улыбаясь и задиристо смотрел на подходящего кондуктора.

— Оплачиваем проезд, — вытащив руки из карманов и растягивая катушку с билетами, висевшую на шнурке через шею, безразлично произнесла Тома.

Мужчина неуклюже раскинул руки на сидения и нахально развалился. У пассажира были крупные черты лица, густые, всклокоченные волосы, толстая шея и огромные ладони.

— Оплачиваем проезд, — немного громче повторила кондуктор.

— Че надо? — грубо выпалил мужчина, открыв рот и оскалив зубы, часть из которых отсутствовала.

Девушка с ребенком, сидевшая впереди, оглянулась, но, увидев габариты хама, поспешно спрятала глаза. Подобные ситуации давно стали для Тамары обыденностью. Они развивались по-разному, но заканчивались, как правило, одинаково. Такого рода субъект после долгих прений или платил за проезд, или его заставляли выйти на следующей остановке. Даже если сначала он отказывался выходить, под напором шантажа, что трамвай дальше не пойдет, и при участии возмущенных пассажиров, зайца удавалось вытолкнуть из трамвая.

— Оплачиваем, — потребовала кондуктор.

— Я тебе сейчас так оплачу, — рыкнул вошедший и дернулся вперед, ударяя кулаком в ладонь.

Тома немного растерялась и шагнула назад. Мужчина несуразно мотнул головой и опустил руки на сиденье. Кондуктор повернулась и пошла к своему месту, уселась и угрюмо уставилась в окно. Через пару минут водитель объявил остановку, и трамвай замер. Двери открылись. Холод ранней весны снова проник в салон. Тамара обернулась и посмотрела на безбилетника. Последний сидел в прежней позе, но опустив голову, и, казалось, уснул. Она встала и подошла к мужчине.

— Выходите, — неуверенно произнесла Тома, — или оплачивайте.

— Че? — сидевший поднял голову.

— Выходите, — повторила женщина.

— Хер тебе. Никуда я не выйду, — нахально произнес мужчина и рассмеялся на вдохе, широко раскрывая рот.

Кондуктор повернулась в сторону водителя и крикнула: «Дима, не закрывай двери, здесь человек не хочет оплачивать». Трамвай стоял. Женщины в середине салона прекратили разговор и стали поочередно оборачиваться.

— Мужчина, или оплачивайте, или выходите.

— Ты че, охерела, сука? — крикнул пассажир, резко встал и сделал шаг вперед.

Тамара машинально подняла руки к лицу.

— Кто выходите, я выходите? Ты кому, тварь, это сказала? — прорычал мужчина, вытянул руки и резко вцепился в шею кондуктора.

Тома замерла от неожиданности и ужаса, молча повернула голову в переднюю часть трамвая, вероятно, ожидая какой-то помощи. Глаза водителя пристально наблюдали за происходящим через зеркало заднего вида. Женщины, сидевшие в середине салона, быстро встали и поспешно отошли к двери. Девушка с дочкой тоже встала. Пальцы мужчины начали сжиматься. Тамара повернула голову и схватила его за запястье. Она смотрела в его звериные глаза и ощущала тошнотворный запах изо рта. Несколько секунд показались ей бесконечными.

— Отпусти ее! — донесся старческий голос из-за спины агрессивного пассажира. — Прекрати!

Пожилой мужчина в заячьей шапке схватил хама за правое плечо.

— Ты куда, бл…ь, лезешь? — повернувшись, безбилетник резко отпихнул пенсионера локтем.

Старик пошатнулся, повалился назад и, не успев поймать перекладину возле сиденья, с грохотом упал на заднюю площадку. Хватка нападавшего ослабла. Тамаре удалось вырваться. Она отошла, вероятно, пребывая в состоянии шока, уселась на место кондуктора, убрала руки в карманы, съежилась и замерла. Воцарилась тишина. Слышно было только, как хрипел упавший пожилой мужчина. Две женщины, прижимая баулы к ногам, и девушка, прижимая дочь к животу, молча стояли на передней площадке и не сводили глаз с происходящего. Раздался звук закрывающихся дверей. Тома вздрогнула и, будто выйдя из сна, оглядела салон. Пьяный мужчина продолжал стоять, держась за поручни, и смотрел на лежавшего старика.

«Дима, открой двери!» — крикнула кондуктор.

Прошло несколько секунд, и двери с треском открылись вновь. Женщины в передней части трамвая стояли и ждали продолжения. Все молчали.

— Ты че, не поняла? — нарушил тишину пьяный дебошир и бросился к Тамаре.

— Отойдите от меня, — вскрикнула кондуктор и прижалась к стеклу, прикрывая лицо руками.

Хам подошел ближе, схватил левой рукой Тому за волосы и потянул вверх.

— Вы что делаете!? — несколько раз умоляюще проговорила женщина, ухватившись за его предплечье.

Старик тщетно пытался перевернуться на живот, громко пыхтел и водил ногами по полу. Остальные, включая водителя, безучастно смотрели. Агрессивный пассажир, удерживая кондуктора за волосы, выкинул правую руку вперед и ударил женщину кулаком в нос.

— Аааай, — вскричала Тамара, отпустила предплечье нападавшего и закрыла лицо ладонями.

— На кого пасть раскрыла? — басом проговорил мужчина, встряхнул головой, словно отрезвев, и, поняв, что сделал, отпустил волосы Томы.

Он опустил руки, повернулся и с непонятным выражением лица некоторое время смотрел на лежавшего пенсионера. Внезапно агрессор несколько раз скорчился от рвотных позывов, со шлепком прикрыл рот рукой, огляделся по сторонам и, обнаружив дверь, неуверенной походкой вышел в нее. Дверь резко закрылась, и трамвай начал движение. Около минуты женщины на передней площадке стояли, не меняя положений. Кондуктор, зажав рукавом водолазки нос, подошла к пожилому человеку. Она помогла мужчине перевернуться на бок, потом на живот. Он подтянул колени и неуверенно встал, опираясь на поручень и руки Тамары. Женщина подняла и подала ему трость.

— Спасибо Вам, — прошептала Тома.

— Сильно он тебя? — с одышкой спросил дед.

— Нет, не сильно.

— Вот, возьми, кровь останови, — мужчина достал из кармана измазанный зеленкой носовой платок и протянул его кондуктору.

«Остановка трикотажная фабрика», — прозвучал голос водителя. Трамвай остановился. Двери распахнулись.

— Моя, — произнес пенсионер и, держась за поручень, направился к выходу.

Тамара помогла мужчине выйти. Двери закрылись. Она провела платком под носом и посмотрела на него. Платок был в крови. Нос и верхняя губа болели. Тамара повернула голову. Девушка с дочерью и две женщины снова сидели на своих местах, а в зеркале заднего вида торчали те же водительские глаза.

Остальное время смены кондуктор провела словно в трансе. Она больше не вставала со своего места, держала платок под носом и смотрела в окно. Тамара чувствовала себя беспомощной. Ей было жалко себя. Пьяный дебошир и кровь из носа не были причиной, а скорее поводом, чтобы осознать всю горечь своих невзгод. Последний раз женщина получала удар в лицо в далеком детстве. Это было в школе, и вполне случайно. Мальчик из класса на уроке физкультуры промахнулся по мячу и угодил ладонью маленькой Томе в переносицу. Кровь остановили, и ситуация разрешилась. Но самое обидное было то, что произошло все накануне приема ребят в пионеры. Из-за синяков под обоими глазами ее не пустили на линейку и вручили галстук в индивидуальном порядке, в отдельном кабинете, без зрителей. Тамара зла на мальчика не держала и даже какое-то время встречалась с ним уже в юношеском возрасте. Но после школы он уехал поступать в институт в другой город, и больше она о нем ничего не слышала. Как и в школьные годы, сейчас на агрессивного хама женщина не злилась. Случившееся обнажило старые раны, приподняло крышку над чаном с личным горем, где долгие годы варились одиночество, отсутствие крепкой опоры, нереализованные мечты, обиды, разочарования, безденежье, болезни и страхи. Страхи не справиться, не дотянуть, не смочь. Больно. Тамара потрогала языком верхнюю губу. Губа набухла и пульсировала. Кровь остановилась.

На предпоследней станции все пассажиры покинули салон, и трамвай направился в депо. Томе хотелось плакать, но плакать она не умела. Так уж вышло, что сколько Тамара себя помнила, она никогда не плакала, как бы больно и обидно ей ни было. Ни физическая боль, ни душевные страдания не доводили ее до слез. По характеру она была стойкой. Иногда она и сама не понимала, откуда, несмотря на всю безысходность, она находила силы все перенести и жить дальше. И жила дальше.

Трамвай заехал в парк. Смена закончилась. Кондуктор отнесла деньги и билеты, сдала бумаги, заполнила формы, потом вернулась и, макая веник в ведро с водой, подмела салон. Дойдя до комнаты отдыха, она повесила жилетку в шкафчик и принялась надевать потертое рыжее драповое пальто. В помещение вошел водитель трамвая – невысокий, полноватый мужчина с кривыми ногами и зачесанными на лысину редкими волосами.

— Может, ко мне поедем? — некоторое время понаблюдав, как Тамара надевает пальто, заигрывающе спросил вошедший.

Тома замерла и, подняв лицо, с недоумением посмотрела на водителя.

— Мне лицо разбили, если ты не заметил.

— Ну, не сильно же, — мужчина протянул руки к лицу Тамары, — уже и не видно.

Женщина сделала шаг назад.

— Ты думаешь, после всего этого я к тебе поеду?

— На пару часиков. Я потом тебя до дома…

— Знаешь, что, — оборвала водителя Тома, — иди в жопу.

— Че не так? Обиделась что ли?

— Мне пьяный мужик кулаком в лицо заехал, а ты, мудак, даже из своей будки не выполз, — с обидой и злостью произнесла женщина, — а если бы он меня покалечил или убил совсем?

— Ну, что ты начинаешь? — развел руками водитель, улыбаясь. — Он побарагозил бы и вышел, первый раз, что ли?

— Первый раз? — вскричала Тамара. — Он мне нос разбил!

— А ты че хотела? — завелся собеседник. — Ты же женщина. Он бы страшного ничего тебе не сделал, потрепал и отпустил. А я-то мужик, я бы вышел, он меня точно убил бы. Что потом жене с детьми делать?

— Мужик? — прищурилась Тома, глядя на лицо Дмитрия. — Говно ты, а не мужик. — Она застегнула пальто. — Пошел на хер!

Домой Тамара шла знакомыми тропами. Жила она в трех кварталах от работы и ходила в депо и из него пешком. Дорога занимала без малого тридцать минут. Сначала путь лежал вдоль забора трамвайного парка, далее через дырку в ограждении из сетки-рабицы можно было проникнуть на школьный стадион, срезав тем самым значительный угол, потом между гаражами, далее мимо ларьков с сигаретами и водкой, запечатанных железными решетками, мимо заплеванных остановок, мимо старых дворов, мимо заваленных мусорных баков, мимо стай бездомных собак, мимо луж, грязи, разрухи и человеческих бед, практически, как у пилигримов Бродского, за минусом того, что Тамара в свое время была комсомолкой, а комсомольцы, как известно, исповедовали атеизм. Прохладный ветер проникал под пальто и водолазку. Нос и губа побаливали. Тома вспомнила лицо пьяного пассажира, представила, что тот мог убить ее, и ей стало жутко. Жутко от того, что было бы дальше. Слишком многое, точнее, многие от нее зависели, и умирать ей ни в коем случае было нельзя. Она остановилась возле киоска и купила поштучно две сигареты на вечер. Через несколько минут женщина подошла к дому – серому, панельному многоэтажному зданию. В клумбах возле подъезда, в местах, где сошел снег, лежали кучи собачьего кала, в самом же подъезде пахло помойкой, кошками и сигаретами. Исписанные стены, на пару с оплавленными кнопками вызова лифта, стали нормой и уже не привлекали внимания. Света в лифте не оказалось, что тоже не было чем-то необычным. Выйдя на шестом этаже, Тамара услышала громкие детские голоса. Она прошла немного и посмотрела вниз по лестнице. На промежуточной лестничной площадке, в сизом облаке сигаретного дыма, сидели на корточках пятеро подростков и звонко смеялись.

— Ребята, вы бы не курили тут, — сделала замечание женщина.

— Че хотела? — отозвался самый бойкий из парней и привстал.

— Ты почему так со мной разговариваешь? — насупилась Тамара.

— Тебя забыл спросить, — нахально отрезал юноша.

Остальные громко рассмеялись. Кто-то затянулся и выпустил дым, кто-то смачно плюнул на стену.

— Вы почему себя так ведете? — как можно спокойнее произнесла Тома, проклиная себя за то, что не прошла мимо, не смогла сдержаться и ввязалась в этот разговор.

— Слышь, тетя, исчезни, — отрезал парень, вставший под хохот остальных подростков.

— Слышь, ты че так базаришь? — резко отрезал еще один из сидевших, встал и подошел к самому бойкому.

— Кто базарит?

— Ты базаришь!

— Слышишь, Васяня, ху…и ты впрягаешься, она тебе кто?

— Я ее знаю. Она у нас в школе техничкой работает.

— И че?

— Че беспределишь?

— Кто беспределит? — бойкий подошел ближе к оппоненту.

Все находившиеся на площадке подскочили и загалдели, началась потасовка. Тамара прошла дальше, открыла дверь и зашла в квартиру. Гул за дверью продолжился, но она не обращала на него внимания. Присев на табурет возле тумбочки, она расстегнула молнию на сапогах и, стянув их с ног, поставила на смятую дырявую тряпку, лежавшую на зашарканном линолеуме. Она почувствовала облегчение, как будто скинула с плеч тяжелый мешок. День был ужасный, хотя прошла только его половина. Снова перед глазами замелькали кадры событий в трамвае: животное лицо пьяного мужика, вонь из его рта и беспомощность. Тома потрогала нос и губу. Ей опять стало жалко себя. Все пережитые эмоции нахлынули снова, и с какой-то удвоенной силой. Но дать себе расклеиться было нельзя. Жалость к себе – путь к отчаянию, а там один шаг до опускания рук. Тома была сильной, вероятно, потому что была очень ответственной. Сложно сказать, откуда у нее появились такие черты. Родилась и воспитывалась она в обычной советской семье, в любви, достатке и уюте. И до серьезных жизненных передряг, таких как развал страны, развод с мужем, смерть родителей, сокращение на работе, безденежье и скитания, характер Тамары уже был сформирован. Когда ей становилось жалко себя, начинался процесс осмысления произошедшего. Тома раскладывала перед собой картинки, аккуратно сгибала их пополам, потом еще и еще, и когда они превращались в небольшие комочки, убирала глубоко в подсознание: бросала в свой чан и накрывала его крышкой.

— Тамара, ты? — донесся из зала старческий женский голос.

Тома выдохнула, встряхнула головой, встала и принялась раздеваться.

— Я, я, Валентина Степановна, или вы еще кого-то ждете? — женщина повесила пальто и заглянула в комнату. — Как у вас дела? Все хорошо?

В комнате, в полумраке, на разложенном диване возле одной из стен, в освещении телевизора, лежала пожилая женщина с редкими, засаленными седыми волосами, накрытая китайским одеялом с изображением амурского тигра. Было громко, шли новости.

— Ой, господи, темень какая. Я забыла вам шторы утром открыть.

— Да ничего, Тамара.

— Может, выключите? — Тома подошла к дивану и качнула головой в сторону телевизора. — Поспите.

— Не надо. Ты слышала, что эти опять натворили? — произнесла Валентина Степановна, перекладывая пульт дистанционного управления из одной бледной, высохшей руки в другую.

— Вам эти новости еще не надоели?

— Состав грузовой подорвали. Он в Хасавюрт шел.

— Господи, когда это все уже закончится? — Тома вздохнула. — Сейчас покормлю вас.

Тамара оглядела лежавшую женщину, убедилась, что ничего с утра не изменилось, и направилась в коридор.

— Как там Василиса? — остановила ее старушка.

— Не смотрела еще, сейчас гляну, — не поворачиваясь, ответила Тамара и вышла из комнаты.

Валентине Степановне было семьдесят девять лет. Она была матерью бывшего мужа Томы. Всю жизнь активная и бойкая женщина проработала в сфере культуры и ушла на пенсию с должности директора дома культуры судостроительного завода, на котором работали Тамара и ее бывший супруг. Муж же Валентины Степановны рано и трагично ушел из жизни — он задохнулся во время пожара на заводе, где работал сварщиком. Далее жизнь женщины протекала без мужского участия, и больше она замуж не вышла. Тому она приняла хорошо и всегда относилась к ней с теплом и любовью. Шесть лет назад Валентина Степановна упала возле подъезда и сломала шейку левого бедра. С тех пор она была прикована к своему дивану, где лежала, смотрела телевизор, медленно увядала и ждала окончания мучений. После перелома Тамара взяла на себя все обязанности по уходу за свекровью. Помощи от мужа не было. Отношения с супругом романтическими назвать было трудно. Тамара его никогда по-настоящему не любила, вероятно, как и он ее. Замуж она вышла случайно. Непонятные и мимолетные встречи закончились беременностью, а потом и женитьбой. Тома родила дочь с серьезными отклонениями и заболеваниями. Все это усугубило взаимоотношения в семье, и муж после длительного развода, оставил Тому без жилья, с ребенком-инвалидом на руках, и ехал в столицу на заработки. Так, с вещами и дочерью Василисой, Тома перебралась к Валентине Степановне.

В тот момент, когда Тамара вышла из комнаты в коридор, зазвонил телефон. Она сняла трубку и присела на табурет.

«Алло, — произнесла Тома, раскручивая провод, тянущийся от трубки к аппарату, — привет, Лена, конечно, в течение часа буду».

Женщина положила трубку и встала. В глазах у нее помутнело, тело повело вправо. Она вытянула правую руку, уперлась в стену и закрыла глаза. Секунд через десять Тамара проверила свое состояние, поводила головой в разные стороны и медленно отодвинулась от стены. Все прошло. Первое, что пришло на ум, что это последствия сегодняшнего удара. Тома провела языком по верхней губе. Боль притупилась и опухоль почти спала. Времени на очередную жалость к себе не было. Она вошла в маленькую комнату, в которой жила с дочерью. В небольшом прямоугольном помещении стояли шкаф и две кровати. На одной из кроватей справа от двери лежала Василиса. Девочка родилась двенадцать лет назад с ДЦП. Благодаря воле и усилиям Томы Василиса развивалась, говорила и даже ходила, правда с посторонней помощью. Но с началом развала в стране не только о школе, но и о нормальном лечении и развитии пришлось позабыть. Дочь росла дома, под присмотром матери и бабушки. Около года назад девочка переболела ангиной. Болезнь протекала очень тяжело, и на ее фоне обострились другие недуги. В конечном итоге Василиса перестала двигаться, говорить и реагировать на окружающих. Она могла глотать и иногда перебирала пальцами левой руки.

Тамара зашла в комнату, подошла к кровати с дочерью, наклонилась, потрогала ее лоб, поцеловала в щеку и погладила по плечу. Если бы Тома верила в бога, она бы задавалась вопросом, за что ей посланы такие лишения, но она в прошлом была комсомолкой со всеми вытекающими. Женщина подошла к окну, открыла форточку, постояла некоторое время, проветривая комнату, потом закрыла и пошла на кухню. Времени было мало, нужно было идти в школу. По нечетным дням после обеда Тамара подрабатывала техничкой и мыла в школе полы. Директором школы была ее бывшая одноклассница Лена, точнее Елена Львовна.

Тома открыла холодильник, вытащила кастрюлю с супом, поставила ее на плиту и зажгла газ. Конфорка загудела. Она достала три тарелки, ложки и поварешку. Зачерпнув пару раз из кастрюли, она наполнила тарелку, взяла ее в руку и, глядя в окно, стоя, принялась есть холодный суп. Ей опять вспомнились человек в трамвае, боль, чувства страха и беспомощности. Она проглотила, замерла и громко выдохнула. Доев, Тамара положила тарелку и ложку в мойку, помешала суп, удостоверилась, что он согрелся, выключила газ и наполнила вторую тарелку. Взяв тарелку, ложку и полотенце, она пошла в большую комнату. Кормление Валентины Степановны обычно не занимало много времени, в отличие от кормления дочери. Василису приходилось приподнимать, вливать суп в рот небольшими порциями, придерживать голову, вытирая губы полотенцем.

Закончив с кормлением, Тамара унесла всю посуду на кухню, помыла руки, оделась и вышла из квартиры. Сильный запах сигаретного дыма напомнил о наглых подростках, но на площадке между этажами уже никого не было. Остались только очевидцы произошедшего – валяющиеся окурки и пятна от плевков.

Школа находилась за соседним домом, в десяти минутах ходьбы. Уроки проходили в одну смену, и после обеда в школе практически никого не было. Это нравилось Тамаре: она любила тишину и спокойно терла тряпкой широкие проходы, покрытые классическим разноцветным шлифованным бетоном с гранитной крошкой. Почерневшая деревянная швабра, старая тряпка из мешковины, запах мокрой пыли и тишина. Благодаря подруге – директору школы, Тома числилась на полной ставке, убираясь три раза в неделю после обеда. Но зарплату все равно задерживали. Во время уборки Тамара отдыхала. Она забывалась и отключалась от суровой реальности. Иногда, как маленькая девочка, она мечтала о счастливой жизни, полной ярких красок, безмятежности, любви и счастья.