Рассказы Пустошь

Василь Халитов

Рассказы Пустошь

ПУСТОШЬ

Разговоры о страхе перед одиночеством вызывают усмешку и сожаление. Разве можно бояться этого? Одиночество приводит твои мысли в порядок, ты становишься честен по отношению к себе и окружающим. Да нет, ты просто глядишься в свое зеркальное отражение. Гораздо хуже, когда в твоей душе поселяется пустошь, изъедающая все изнутри: тебя предал друг, ты разочаровался в человеке, которого считал образцом для подражания, разлюбил любимую женщину, твой ребенок отдалился от тебя и стал чужим…. Ты…

Знаете, это как оказаться в глухом, холодном лесу, в непролазной чащобе, и очутиться на совершенно голой поляне, где нет ни травинки, ни цветка. И совершенно ни одной птицы. Только гнетущая тишина и мертвая земля под ногами.

Мысли больного человека прервались резко открывшейся дверью в палату. Рябой санитар с непримечательным лицом завез на кровати-каталке недвижное тело пациента, помог следовавшей за ним пожилой медсестре переложить его на вторую кровать у окна и быстро укатил обратно. Женщина со знанием дела воткнула в недвижную мужскую руку иглу с катетером, посмотрела уровень капельницы с жидкостью на штативе и обернулась ко второму, более молодому мужчине.

– Ты не передумал? Точно? – Увидев его утвердительный кивок, она добавила, – хорошо, я скажу лечащему врачу. Он идет навстречу, раз за ним некому дома ухаживать. Пусть на праздники полежит тут, может, полегчает.

Женские плечи в белом халате поднялись и опустились в знак понимания того, что произнесенные только что слова ничего не значат. Совершенно ничего. Дверь в палату захлопнулась, в воздухе повисла ее последняя фраза: «Если что, беги в дежурку».

Мужчина сел на кровать, откинулся спиной на дохлую подушку, прислоненную к покрашенной в казенный цвет стене, и стал смотреть на катетер. Раствор по капельке струился вниз, попадал в недвижную руку пациента и еле двигавшаяся вверх на груди человека простыня с серым одеялом говорили, что он еще жив.

Ночью ему приснилась бурая собачья голова. Она лежала на голой поляне и, наверное, охраняла ее. Когда к голове со всех сторон осторожно подбирались крысы, недоверчиво принюхиваясь острыми носами, собачья голова молниеносно оживала и начинала кромсать крыс налево и направо. От такого сна он проснулся в холодном поту и обомлел.

Прямо перед ним на второй кровати сидел и улыбался вчерашний пациент, мужчина лет шестидесяти, курносый, с проседью в темной шевелюре.

На то, чтобы познакомиться, ушла одна минута. Его звали…, да какая разница, как его звали.

– Ну, ты даешь. Мне вчера врачиха сказала, что ты не жилец, четвертая стадия легких…, а ты вроде оклемался после операции. Что улыбаешься?

Мужчина действительно улыбался, пусть через силу, но все же улыбался. Удивительно.

– А у тебя что?

– Да так, ерунда. Геонгиома выскочила и начала потихоньку увеличиваться над ухом. Мне ее вчера вырезали, прижгли электродом, зашили стежком, через неделю уберут швы.

Пока более молодой говорил, более старший с пониманием кивал головой, но вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным.

– Никогда не отчаивайся и не унывай. Понял? – Увидев ответный кивок, он добавил, – мне в туалет надо. Отлить. Поможешь? Я пока боюсь один идти. Голова кружится.

– Конечно.

Через несколько секунд стало ясно, что даже с чужой помощью до туалета не дойти. Мужчина начинал заваливаться при первом шаге. Но решение нашли тут же. На подоконнике стояла пустая литровая банка из-под сока.

– Ой, извини, я тебе на руку немного попал. – В голосе слышалось столько огорчения. Сильному мужчине трудно переживать свою немощь.

– Да не переживай. – Добровольный помощник унес банку в туалет, помыл там руки и быстро вернулся назад. Сосед лежал в постели совершенно обессиленный, будто ему пришлось подниматься высоко на крутую гору.

Так, лежа, они разговаривали примерно час, потом забывались сном, потом снова разговаривали. В обед медсестра принесла им две тарелки с остывшими блинами из манной каши и два стакана жидкого чая. Чай они выпили, а блинами стали перекидываться друг другу, как летающими тарелками, пока оба блина не столкнулись в полете и не упали на пол. Смеху было. Молодой мужчина приоткрыл окно и накрошил манку на подоконник. Через минуту там чирикали воробьи и ворковали голуби.

На Шафиева через дорогу работал продуктовый. Скинулись деньгами. Ходячий быстро принес из магазина яблоки, курагу, сыр, яйца и зелень. Колбасу отобрала строгая дежурная, сказала, что им сейчас ее есть нельзя. Ладно, пусть ест персонал.

Изредка в дверь просовывалась чья-нибудь голова:

– Ребята, курить есть?

– Нет.

– Жаль.

– Какой тебе сейчас курить, придурок, иди уже, – дверь с сожалением закрывалась.

После обеда приходила другая молодая медсестра в приталенном белом халате, с тугой черной косой из-под колпачка. Ставила обоим мужчинам градусники, проверяла температуру.

– Айсылу, ты башкирка?

-Да.

– А как будет по-башкирски «зарезать»?

– Хуярга.

– А зарежь?

– Хуй…Да ну вас! – Девушка сверкала белками красивых карих глаз навыкате, улыбаясь, краснела здоровым румянцем на щеках, забирала градусники и пулей вылетала из палаты.

Они смеялись. А еще у зрелого соседа на тумбочке стоял ноутбук.

Он пока что был слаб, поэтому говорил, что надо поставить в поиске в ютубе.

– Набери Далиду «Же съуиз маладе». Послушаем.

Далида пела так, что в жилах начиналась дрожь, а потом обдавало жаром.

– О чем она поет? – Молодому становилось вдруг нестерпимо интересно. Раньше он не слушал такую музыку, все больше блатняк, шансон или металл.

– Она стоит одна в толпе. Ей не к кому идти, не с кем говорить. Она влюблена в мужчину, который, наверное, того совсем не стоит. И безмерно страдает.

– Это в песне?

– Нет, это я так считаю. Если тобой пользуются, нужно немедленно прерывать связь и уходить, чтобы в душе не образовалась пустота.

– Значит, в душе у женщин тоже может образоваться пустошь?

Зрелый мужчина ничего не ответил, только внимательно посмотрел на молодого и кивнул. Он прерывисто дышал, смотрел в потолок, потом закрыл глаза. Наверное, устал.

Иногда зрелый мужчина коротко разговаривал с какой-то женщиной, по характеру общения можно было догадаться, что с дочерью.

– Ты не передумала? Хорошенько все взвесь. – Потом он бросал мобилу на тумбочку.

Рядом с диспансером в прямой видимости стоял роддом.

Тут лежали роженицы, женщины на сохранение и отказницы в отдельной палате. Девушки, желавшие прервать беременность, обслуживались на первом этаже. Палату для отказниц все без исключения с презрением называли «кукушкина каморка».

К ним в палату тоже заходила медсестра, проверяла самочувствие пациенток. Но на этот раз зашла статная, породистая врачиха. Все в ее фигуре дышало покоем, грацией и добротой. Женщина прежней советской школы. Вслед за ней забежала, как к себе домой пестрая кошка Бусинка, всеобщая любимица роддома. Мордочка ее напоминала облитый охрой и чернилами треугольник. Она запрыгнула на кровать к лежавшей там девушке, понюхала ее и легла прямо на большой живот.

Врачиха стояла у окна, смотрела на диспансер и краем глаза наблюдала за молодой дурочкой на кровати. Девушка гладила кошку.

– Буся, Буся. Елена Викторовна, а вас тут за кошку не ругают? Все же это роддом, тут же гигиену нужно соблюдать. Бусенька, какая ты холеная, сытая, какой у тебя животик полный. Небось, все кормят тебя до отвала.

Кошка перевернулась на спинку и позволяла девушке гладить себе пушистый животик.

– За чистоту и гигиену не волнуйся. Живот у Буськи округлый не от еды, она скоро рожать котят будет.

– А куда вы их потом деваете? Это же проблема. За ними же уход нужен. – Девушка хотела сказать еще что-то, но осеклась. Она прекрасно поняла, что перед ней расставили ловушку.

Врачиха говорила спокойно, без резкости в голосе и нажима. Кошка в данном случае становилась ее последним аргументом. Зато каким!

– Бусинка привита нашими коллегами ветврачами и отглистогонена. При любой проверке мы ее прячем. У нас стукачей нет. Котят мы раздаем в хорошие руки, мир не без добрых людей. Не все же так жестокосердны, чтобы прерывать зарождающуюся жизнь или идти в отказ.

Девушка перестала гладить кошку. Ей сдавило дыхание.

– Елена Викторовна, вы же знаете мое положение…, – она хотела сказать еще что-то. По девичьим щекам текли слезы.

Врачиха забрала у девушки кошку, гладила ее, улыбалась, затем строго поманила девушку к окну. Та покорно встала с постели и подошла к ней.

– Смотри. Видишь? Онкодиспансер. Улицу Шафиева в народе называют Долиной смерти. Там даже с одиннадцати ночи до семи утра ездить нельзя, знаки висят, чтобы больных не тревожить.

– Знаю. Там сейчас мой отец. Ему плохо. Если я рожу, кто будет за ним ухаживать? Одна я не справлюсь. Понадобятся деньги. Вам легко говорить…

Девушка прерывисто дышала, шмыгала носом и утирала слезы. В груди у нее застыли боль и обида, и она задыхалась, не зная, что дальше сказать.

Кошка на руках врачихи, перестала мурлыкать, пристально смотрела в глаза девушки, вытянув шею и насторожив ушки.

– Твой отец там, это так. Да. Он сейчас связан единственной ниточкой с тобой. С твоим будущим ребенком. А ты хочешь ее порвать? Нет, не закрывай лицо. Смотри туда. Видишь, там люди. Они всегда подходят к окнам и машут нам, зная, что здесь роддом и здесь зарождается каждый день новая жизнь. Не смей отворачиваться! Они и тебе машут! Помаши им! Дай шанс своему отцу, девочка.

Женщина поставила кошку на подоконник, привлекла к себе содрогающуюся от рыданий девушку, обняла ее и тихо гладила. Постепенно она успокоилась.

– Ну, помаши.

Та посмотрела в сторону диспансера. Там у окон действительно стояли люди. Они махали ей, мужчины и женщины. Она сумела поднять руку и робко помахала в ответ.

Врачиха победоносно вышла из кукушкиной каморки.

Одна рука девушки гладила кошку на подоконнике, другая лежала на груди. Потом она нащупала в кармане халата телефон, набрала номер и позвонила:

– Пап, здравствуй, я передумала. Да…, да…, да… – Губы девушки расплылись в счастливой улыбке, пестрая кошка терлась головой об ее живот. В комнату зашла приземистая татарка – кастелянша. Она махнула рукой:

– Давай, знащит, брыс атсюда. Нещива тут дилат. Иди в «Пятую» к девощкам. Тибе там пастилили. Ай Аллам, Аллам, рахмят. Нинди зур гынога ыщкынды. (Ах, Боже, Боже, спасибо. Какой большой грех сорвался).

Рождественская неделя прошла быстро. Обычно больных стараются на праздники отправить домой, чтобы не портить врачебную статистику смертности. Но в коллективе больницы сжалились над тяжелым пациентом. Дома у него никого не было, а родная дочь лежала рядом в роддоме на сохранении. И тот мужчина, что помоложе, попросил разрешения тоже остаться в больнице, чтобы поухаживать за тяжелым больным.

Сегодня за окном шел снег. Большие белые хлопья торжественно падали на землю. Сосед попросил найти в ноутбуке песню Демиса Руссоса. В последние четыре дня он как-то чаще стал улыбаться, шутил, вообще был весел и светел лицом. Дочь звонила ему теперь постоянно, утром и вечером, и даже в обед. Незабвенный Руссос протяжно, растягивая гласные, запел песню «Сувенир». Мужчины заворожено слушали. Затем молодой сосед спросил старшего:

– О чем он поет?

– Он признается женщине в любви и говорит, что приготовил ей сувенир.

– Круто. Я тоже своей бывшей купил шубу, а она ей не понравилась. Хотел сделать сюрприз. Деньги откладывал, копил.

– Бывает.

Они посмотрели фильм «Ворошиловский стрелок», поговорили еще немного о жизни и отвалились в ночь на боковую. Утром медсестра дотронулась до молодого мужчины и сказала тихим голосом, чтобы не разбудить другого пациента, идти в перевязочную, снять шов на голове. Обратно пациент шел по коридору с легким сердцем, шов зажил ровно, волосы на выбритом месте отросли щетиной. Было приятно ощупывать на ходу пальцами то место, где уже отсутствовал нарост. Когда он зашел в палату, то удивился. Рябой санитар склонился у ног спящего больного и что-то там делал. Мужчина медленно обошел санитара, тихо сказал:

– Зачем будишь, пусть спит.

Санитар как раз ловко повязал бирку на большом пальце ноги у человека в кровати, обернулся к вошедшему, с усмешкой заметил:

– Конечно, пусть спит. – и вышел.

Лицо у пожилого соседа выражало полный покой. Только по впалым щекам разлилась легкая, восковая желтизна. Молодой мужчина медленно осел в кровать, тупо смотрел на бездвижное тело. Неожиданно встал, закрыл лицо простыней, вдруг передумал, открыл его снова и натянул одеяло на ногу, чтобы не видеть бирку. Зазвонил телефон покойного.

Звонила дочь:

– Алле, кто это? Сосед по палате? А где папа?

– Вы знаете, он сейчас в процедурной. Что мне ему передать?

– Передайте отцу, что у него внук родился. Вес три шестьсот. Я хотела с ним посоветоваться, как назвать ребенка.

– Знаете, он только вчера говорил, что хочет наречь внука своим именем. Вы не против?

Девушка обрадовалась и сказала, что она так и запишет в метрике журнала.

Прошло два года. В воскресный солнечный день на мосту через скоростную магистраль Салавата, перекинутого на стыке Сагита Агиша и Революционной, молодая женщина и ее двухлетний сын стояли посередине тротуара и через перила махали руками быстро едущим внизу автомашинам. В ответ им сигналили клаксонами, фарами и тоже махали из кабин несущегося транспорта. Мимо женщины и мальчика проходил мужчина. Он с удивлением остановился, спросил:

– Вы, что, ангелы? – Женщина улыбнулась в ответ, ничего не ответила и продолжила махать рукой вместе с сыночком. Мужчина тоже улыбнулся и пошел дальше. В груди его будто что-то растаяло, расцвело, жар-птица пронзила душу изнутри и пропала холодная, жуткая пустошь, так сильно давившая на сердце.

НИКОГДА

Ну и денек выдался! Таксист весь изматерился, проклиная изматывающую работу.

– Я, блин, за смену еще никогда такого не видел! Вы что там, на рекорд идете?! Пять отбоев! Пять отбоев, блин! У меня на сутках такого вообще не было!

Он еще с минуту продолжал орать по телефону в диспетчерскую. Оператор, которой посчастливилось взять после звонка таксиста трубку, растерянно оправдывалась. Она даже полслова не успевала вставить на его – «…ты что ли мне бензин оплачиваешь? Я из своего кармана деньги достаю, а он нынче дорог!»

Повалили крупные, медленные хлопья снега. В свете фар они были похожи на желтый, сладкий хворост к десерту. Вот тебе и весна, март называется.

Перевозчик огляделся. Мрачное темное здание больницы его больше не интересовало. Ему нужно было отбивать пять порожняков. Чтоб тебя! Как назло, на экране андроида почти все было черно, только два зеленых квадратика в разных концах города издевательски семафорили в глаза.

В этот момент свет фар разрезало сутулое тело человека в меховой куртке. Таксист на автомате заблокировал все четыре двери и приоткрыл узкую полоску окна со своей стороны:

– Чего ломишься?

– Братан, помоги, слышь. У нас кореш умирает. Тут в больничке его ни фига не лечат…

Он горячо говорил еще что-то про тупых врачей, про сильно избитого парня и про то, что ему прилетело очень сильно и ни за что.

В голове таксиста боролись две мысли: «Это наркотный развод или это возможность закрыть дыру в смене».

Он резко перебил нагнувшегося к окну парня:

– Куда подъехать?

– Вон туда, к приемному покою. Мы с другом его уже вытащили.

Когда два пацана осторожно положили тело избитого подельника на опущенное переднее сиденье и сунули вместе с пятихаткой бумажку с адресом в Русском Юрмаше, в голову таксиста вплелись еще две мысли: «Вот я попал» и «Пятьсот рублей мне не помешают».

Парни еще объясняли водителю, почему они не могут ехать с ним, что они под подпиской и что им сейчас не в жилу общаться с ментами. Логан уже взревел мотором и, преодолевая гололед, вылез вверх на дорогу.

Одного взгляда, брошенного вскользь на парня, лежащего справа на сиденье, было достаточно, чтобы понять – ему сильно досталось. В редких фонарных столбах высвечивалось заплывшее одной сплошной лиловой краской опухшее лицо пассажира с вздутыми, слипшимися веками без глаз. Таксист молчал и слушал историю молодого человека, стараясь объезжать большие рытвины на дороге. Он видел, как кривилось в гримасе от боли это страшное лицо при тряске.

Юра завязал с прошлым. Он занялся туристическими походами, прокладывал маршруты и вел по ним людей. Деньги не большие, но честные. Но просто так из омута не вынырнуть. Вначале, когда молодой человек понял, что больше не желает иметь дела с закладками, распространением и употреблением дури, ему помогли такие же, как и он, ребята – пригласили на шабашку заменять прогнившие трубы в теплосетях.

В обед, сильно наломавшись, все садились прямо тут же в котловане среди торчащего ржавья, стекающих нечистот, вони и мусора, и закусывали, чем Бог послал. Старшой хрипло делился воспоминаниями:

– Вот, гляди…

Он засучивал рукава, тыкал пальцами в сгибы локтей и веско произносил:

– В этой руке машина, а в этой руке квартира. Семью продал за дурь. Стыдно вспоминать.

Все с пониманием слушали старшого. Другой мужик с сиплым голосом, шрамом через всю щеку, поддерживая, добавлял:

– Каждую ночь, хоть в завязке, просыпаюсь в холодном поту. Он ко мне приходит и ласково шепчет: «Уколись, уколись».

– Кто? – не понял самый молодой.

– Как кто? Эх ты, салага. Герыч, конечно. Но я не поддаюсь, вскакиваю с кровати, иду быстро на кухню, достаю из холодильника бутылку и хлоп рюмаху. Отпускает.

Все они, молодые и не очень молодые, смотрели на рассказчиков с сочувствием и гордостью. Тут каждый был в завязке, а кто не в завязке, тот ласты склеил. К пятерым работникам в канаву спрыгнул тощий кот, втянул воздух, скромно примостился на огрызке обломанной трубы и, не мяукая, ждал.

Каждый из команды считал своим долгом отдать остатки бутербродов коту. Тот неспешно съедал гостинец, медленно, с подчеркнутой благодарностью облизывался и даже позволял почесать себе за ушком.

Молодой не унимался:

– Батя, а что такое Поцелуй дьявола? Ты в прошлый раз рассказывал, я не допер.

Старшой оглядывал всю компанию мутными, бесцветными глазами, затягивался «Примой», секунду раздумывал, стоит ли говорить, но понимал, что нужно.

– Под мужским причиндалом прямо на корне есть две вены. Надо колоть в левую, уколешься не туда, конец тут же. Это когда уже других мест не осталось на теле. Ты так улетаешь, что просто не пересказать. Но потом-то что? Опять в обычную жизнь надо возвращаться. Мой брат промахнулся, не туда укололся и все. Я понял, что или сейчас надо остановиться или за братом на Тимашевское. Ладно, пошабашили, давай сварку подтяни к трубе и новую болванку скатывайте. Все время, пока люди разговаривали, сидя возле перевернутого ящика, накрытого газетой с остатками еды и пустой тарой из-под кефира, кот внимательно их слушал. Началась работа, он тут же деликатно выпрыгнул из траншеи. Сиплый кивнул на ушедшего котейку:

– С понятием животина. Все согласились и энергично принялись за дело.

Работа была очень грязная, зато за нее платили хорошие бабки. Чуть подкопив денег, Юра устроился в турагентство, начал водить группы туристов по маршрутам на Зилим, Инзер, в горы, пещеры и на озера.

Домой он возвращался поздно, иногда под утро, чаще в ночь. В тот вечер уже у подъезда его догнали несколько человек, сбили с ног, пинали, ударили по голове битой и ушли. Никаких свидетелей. Скорую вызвали соседи. Из-за того, что был пролом в надбровной дуге, кость давила на зрительный нерв. Пострадавшего положили на кровать в коридоре больницы, мест в палатах не было. У Юры пропало зрение. Он прислушивался к шагам в коридоре, отдельным фразам, научился различать шорох и запах от халата медсестры. Она поила его водой, вздыхала, жалела. Одно дело, когда ты был незрячим, и тебе восстановили зрение, но совсем другое, когда ты видел весь окружающий мир, всю его грязь и прелесть и вдруг совсем ослеп. Сестричка опять нагнулась над ним, увидела, как он машет поднятой рукой.

– Что тебе?

– Почему меня не лечат?

– Врачи говорят, что они наблюдают за тобой. Посмеиваются. Не хотят портить данные по статистике, кажется, могут перекинуть тебя в другую больницу.

Девушка снова вздохнула:

– У тебя родные или друзья есть?

Мать у Юры умерла, а с отцом он не общался.

– Посмотри в кармане телефон, набери номер Загита.

Так Юра оказался в такси. Пока он монотонно рассказывал свою историю, показался Юрмаш. Такси плавно переехало рельсы, спустилось с горы и поднялось налево в сторону черного леса. Водитель внимательно смотрел на оранжевую стрелку навигатора, она остановилась возле третьего дома на Садовой улице.

– Я сейчас, – таксист ушел через калитку к дому, тихо стучал в стекло окна, пока его через занавеску разглядывал хозяин, потом он быстро объяснил цель своего визита. Вместе со знахарем на крыльцо вышел еще один мужик. Втроем они положили недвижное тело парня на одеяло, перенесли его во вторую комнату и оставили на полу за кроватью.

Таксист огляделся. В избе было натоплено, пахло едой. Во второй комнате, где положили больного, стоял стол, а на нем странная конструкция в виде пирамиды с множеством окошек и труб по бокам. В середине белой конструкции находилась банка с водой.

– Попробуешь? – Знахарь налил из банки в стакан воды, поднес таксисту и смотрел, как тот осторожно пьет до дна воду, – как?

– Мягкая, – приятно удивился таксист. Его плохое настроение куда-то улетучилось. Он спросил Радика (так звали знахаря), что он будет делать с больным.

Радик буднично ответил:

– Буду лечить.

– Чем?

– Структурированной водой.

Он вновь взял банку с водой из пирамиды и начал медленно поливать опухшее лицо Юры.

Не понимая, что дальше делать, таксист поморгал глазами, быстро попрощался и вышел во двор. «Шарлатан, что ли?» – Роилась мысль в голове. Ехать обратно пустым не хотелось. Лениво перебирая заявки, таксист опешил. Вновь высветился Русский Юрмаш, прямо до Уфы, заказ был на соседней улице. Так везет раз в год, или реже.

Взяв попутчика, таксист надавил на газ, он улыбался удаче, включил радиолу и разговаривал ни о чем с клиентом, приятным интеллигентным мужчиной лет сорока. Но из головы не выходили мысли о знахаре. Лечить водой! Непостижимо, не реально, бред какой-то.

– А вы были рядом? – Спросил пассажир, – обычно я час или два жду такси.

– Да, завозил тут к одному хироманту больного, помрет наверняка.

– Это к кому, к Радику, что ли? – Мужчина уверенно кивнул, – вылечит, непременно.

– Вы серьезно? – На лице таксиста отразилась целая гамма чувств, от неверия до слабой надежды.

– Не сомневайтесь.

Несколько минут они оба молчали, Рено ровно урчал, обгоняя на трассе фуру, оставляющую за собой пыльный искристый хвост из снежного серебра.

В радиоле шла реклама, рука водителя уже потянулась к кнопке, чтобы приглушить звук, но бодрый голос диктора объявил новую песню: Юля Началова «Ты же выжил солдат».

Когда песня закончилась, диктор, захлебываясь, объявил следующую композицию. Зазвучал бестолковый, гнусавый рэпчик. Таксист тихо выругался, тут же убрал звук.

Мужчина, до того молчавший, повернулся лицом к водителю:

– Правда, она прекрасно пела? – Это был вопрос и одновременно утверждение.

Таксист молча кивнул, потом зло бросил:

– Угробили девочку.

Так они и ехали до Уфы с этим «угробили», не разговаривая, погруженные каждый в свои мысли.

Мужчина расплатился с таксистом возле своего дома, поднялся в квартиру, принял душ, попил чаю и сел за компьютер. В ногах лежал верный пес, на экране монитора высветилось лицо красивой девушки, рассказывавшей о своих творческих планах, о желании родить, кроме дочки, еще и мальчика и позже нянчить внуков. Дальше она запела, пес поднял голову, почувствовав перемену в лице хозяина, сложил брови шалашиком, выражая свое полное понимание и сочувствие.

А таксист приехал домой, помыл руки, с аппетитом съел приготовленный, заботливо оставленный под полотенцем борщ из горшка, поцеловал спящих в другой комнате детей и, зайдя в спальню, юркнул под одеяло к шевельнувшейся жене. Он несколько раз протяжно вздыхал, пока она не подняла от подушки сонное лицо:

– Ты чего?

– Дай мне слово, что ты никогда не будешь увлекаться диетами. Слышишь?

Пышная женская ляжка и теплая рука обняли мужское тело.

– Спи, дурак. Оба начали погружаться в сон, и их ровное дыхание слилось с дыханием детей.

Через четыре дня к Юре вернулось зрение, а через неделю он встал на ноги.