Немь

— Там до этой зимы никто не ставил вешек? — спросила я отца.

— Не было рубки, — ответил он. — Лапин послал их первый раз.

Он указал на белый участок карты без прежних отметок. В прошлые зимы люди доходили до нижнего поворота Немши и возвращались по дороге; выше была пещера, о которой рассказывали школьникам, а не место работы. Теперь в лесопункте выделили новую полосу, и трое мужчин дошли туда с вешками раньше, чем кто-нибудь успел составить для них старый рассказ. Если бы они вернулись с именем, бабушка нашла бы строку, даже не поднимая крышки при нас. Я ждала, не произнесёт ли она его вместо рабочих. Она смотрела на карту.

— Митроша выше ходит, — сказал отец, вернувшись. — Может, его на расстоянии не узнали.

— Увидите второй раз — тогда назовёте, — сказала бабушка.

Она свернула карту по тем же сгибам и отдала мужчине, как будто этим можно было вернуть ему обычный рабочий день. На её чёрной клеёнке не осталось глины. Один из мужчин поставил лопату под навес, другой пообещал доложить Лапину до вечера. Отец взял у них шапки, подал обратно и проводил к калитке. Я осталась у окна и видела, как они спускаются по взвозу: оба держались середины дороги, хотя по краям снег был твёрже.

Позже пришёл Пинягин. Он снял шапку на пороге, не дожидаясь бабушкиного разрешения, и выслушал те же слова, уже без карты. Записал место, откуда бригада вернулась, на клочке из блокнота; в строке для имени оставил пробел. Потом попросил отца пройти с ним на нижний склад: там можно было найти третьего рабочего и записать его рассказ отдельно. Оба вышли, не тронув ужин. Я могла назвать Пинягину три имени по памяти, но он их знал без меня. Четвёртому я не находила даже пустой строки.

* * *

Утром бабушка положила на стол помянник, но не раскрыла. Из-под книги торчал угол вчерашней карты. Я спросила, отдаст ли она её Лапину. Бабушка развернула лист, поставила ноготь на изгиб Немши и провела им вниз, к первому дому. Потом сложила карту по чужим сгибам.

— Если там поставят вешки, рабочих пошлют за лесом, — сказала я.

— Пошлют.

Она велела мне идти в школу и передать отцу, что карту можно забрать в воскресенье. Я взяла сумку. На крыльце пришлось остановиться, чтобы выкашлять воздух, которого там утром хватало. Вчера я никого не читала; горло саднило от холода, и я знала разницу.

После уроков я зашла в сельсовет за чистым листом для сочинения. Шульгина выдала два; на обороте одного проступала старая запись карандашом, и она забрала его обратно. Я спросила, сообщили ли ей о том, кого видели у пещеры. Она сказала, что в бумаге Лапина записаны следы, а не человек. Пинягин стоял у окна с блокнотом и не обернулся.

— Рабочие его видели, — сказала я.

— Пусть каждый отдельно запишет, что именно, — ответила Шульгина. — Тогда сравним.

Так она говорила и о потерянном грузе, и о человеке, который не пришёл на смену. Пинягин оторвал лист, положил в блокнот и вышел вслед за мной. На улице он спросил, будет ли отец вечером на складе. Я сказала, что не знаю. Он кивнул и пошёл к мотоциклу под навесом сельсовета. В коляске лежали брезент и мешок с инструментами; Пинягин подтянул ремень на мешке, прежде чем завести мотор.

Я понесла лист домой, не сложив его. На нижней улице дымилась труба дома, к окну которого каждую весну приходила Груня. После её смерти жильцы сменились; к дому пристроили комнату, а старое окно осталось. Под ним ставили ящик с дровами. К стеклу приходилось обходить ящик боком, и местные дети знали, что оставлять там санки не стоит. Я посмотрела на окно потому, что в нём отражалось солнце: по его краю можно было определить, успею ли домой засветло.

У калитки стояла девочка в школьном пальто. Она держала варежку и стучала свободной рукой: дверь с крыльца заперли. Изнутри показалась женщина, что-то сказала через стекло и отошла. Девочка попятилась, освобождая ей дорогу к двери. Тогда из-за дровяного ящика вышла Груня.

Я узнала её по дороге к окну. Лица её мне знать было неоткуда: она утонула раньше, чем родился отец. На ней висело платье неопределённого тёмного цвета; из рукавов торчали локти. При каждом шаге в её колене сухо скрипело, как в рассохшейся лодке. Она смотрела на раму, не на девочку. Девочка обернулась на звук и отступила не к двери, а к ящику.

— Иди на крыльцо, — сказала я.

Она не послушалась. Я положила лист на забор, открыла калитку и повторила громче. Изнутри повернули ключ. В конце улицы заглох мотоцикл: Пинягин возвращался от склада. Он вошёл во двор, оттеснил девочку к двери и встал между ней и Груней. Женщина приоткрыла дверь, девочка втиснулась внутрь. Груня продолжала идти к окну. Пинягин сместился так, чтобы за её плечом был сарай, а не дом. Достал пистолет и дождался, пока дверь закроется.

Груня подняла руку к раме. Выстрел был так близко, что я сначала услышала, как звякнуло стекло. Оно осталось целым. На плече Груни открылась тёмная прореха; рука не опустилась. Она коснулась старой краски под стеклом и провела пальцами до нового дерева, которым заменили сгнивший край. Пинягин всё ещё держал пистолет прямо перед собой. За дверью девочка заплакала. Груня убрала руку и пошла мимо него, к калитке.

Он выждал, пока она вышла на улицу, опустил пистолет и вернул его в кобуру. Я сняла с забора лист: ветер уже завернул край под доску. Женщина открыла дверь. Пинягин проверил, не порезались ли они о стекло, и попросил назвать себя для записи. Девочка показала ему обе руки. Груня скрылась за соседним сараем. Она не взяла дров и не заглянула в дом. Окно было тем же, к которому она приходила год за годом; люди за ним давно стали другими.

Отец вернулся раньше обычного. Я рассказала про Груню у окна, пока он снимал рукавицы. Одна зацепилась за большой палец: незашитая дырка стала шире. Он освободил палец, повесил рукавицы сушиться и спросил, где стояла девочка. Я показала на обороте магазинного чека калитку, дверь и ящик. Он поставил точку у окна, проверил, сколько от неё до крыльца, и отложил карандаш.

— Она к стеклу шла, — сказала я.

— Знаю.

Он не назвал другую фигуру у пещеры Груней. От дома до верхнего изгиба Немши было слишком далеко для их обычной дороги; и те рабочие видели глину, не платье. Но пока бабушка не открывала помянник, мне не с чем было сравнить их рассказ. За ужином отец говорил о брёвнах, которые Лапин хотел вывести до ледохода, и спросил, когда забирать карту. Бабушка ответила: «В воскресенье». Я ела медленно. Каждый раз, поднимая глаза, видела закрытую книгу на её доске.

Бабушка вынула карту из-под помянника. Отец достал из кармана обрывок упаковочной бумаги и положил рядом. На обрывке было достаточно места для дороги от склада до верхнего поворота, но не для всех отметок у оврага. Он попросил бабушку перенести хотя бы вешки: рабочие пойдут туда с пилой, а Пинягин не успеет проводить каждого. Бабушка придвинула к себе карту и посмотрела, где у неё кончался карандашный след. Отец ждал, не протягивая руки через стол.

— Отметь вешки, — сказала она.

— Иначе зайдут к оврагу.

Бабушка взяла его обрывок, начертила изгиб Немши и поставила две вешки у места, где тропа расходилась. Третью, ближайшую к старому спуску, отец добавил сам: её он утром вбил в землю. У бабушкиной линии и его точки был разный нажим. Он сложил бумагу так, чтобы отметки оставались снаружи, и убрал в нагрудный карман.

Карту бабушка вернула под помянник. Утром отец мог предупредить рабочих, не показывая им её листов, а она могла не выпускать из рук то, что собиралась сверять сама. Мне не нравилось, что для этого понадобились две бумаги. Я всё же запомнила, по какой стороне от третьей вешки он велел идти.

Третьего марта Алла Борисовна вернула сочинение. Вверху она написала: «Здесь есть путь, но пока нет места, куда ты вернулась бы». Я прочитала замечание два раза и вложила лист в тетрадь. Рита заглянула через моё плечо. Она сказала, что её море оказалось списано с картинки в кабинете географии, и спросила, буду ли я переписывать. Потом заговорила о сроках приёма в училище, как будто спрашивала только для меня. Из кармана её пальто торчал сложенный конверт. Я не попросила показать адрес.

На большой перемене Витя Шумов принёс в столовую мешочек с железками. Мария отобрала его, прежде чем он высыпал содержимое между мисками. Заметила дырку на его варежке и, не отпуская поварёшки, велела зайти домой за целой. Витя возразил, что дырка маленькая. Мария назвала его по полному имени и отправила доедать суп. Он сел рядом со мной и показал через ткань, где спрятан винт от школьного звонка, который ему обещали отдать после ремонта. Я не спросила, помнит ли он, какой сегодня день.

Я помнила: третьего марта родился Савва. Год окончания в бабушкиной книге стоял другой, но день рождения не изменился от того, что его туда вписали. Сегодня ему исполнилось двадцать два. Если бы я встретила его у магазина, то увидела бы семнадцатилетнего парня с тяжёлыми плечами, короткими волосами и слишком большими ладонями. Это можно было знать, не глядя на затылок.

После школы я задержалась у столовой, пока Мария закончила раздавать обед. Хотела спросить у неё о Савве что-нибудь обычное, например, умеет ли он чинить школьный звонок. Она вышла с пустой кастрюлей, придерживая её бедром, и попросила пропустить. Я отступила. Мария сказала, что Витя опять потерял ключ от сарая и ей придётся оставить дверь на верёвке. О дате она не сказала ничего. Я тоже не сказала.

У дома Шумовых Витя шарил в снегу возле крыльца. Коля менял на его санке полоз и ругался на короткие гвозди. Савва стоял у сарая с целым ключом в руке. Он отдал его Вите, когда тот поднял голову, и вернулся к двери, не посмотрев на меня. Снег на крыше удержался после вчерашнего ветра. Я остановилась у калитки, будто проверяла, какой из двух полозьев Коля закончит первым.

Витя приложил ключ к замку, не поворачивая, и спросил, можно ли взять длинную доску. Коля сказал, что доска нужна ему. Они спорили об одной доске, хотя в сарае стояли ещё три. Савва снова вышел, открыл дверь и подал Коле нужную концом вперёд. Витя забрал мешочек с железками и побежал в дом. Никто не произнёс слова, которого ждали бы от них в другой семье третьего марта. Савва следил за доской, пока не заметил меня у калитки.

— Нина, — сказал он.

Я подняла тетрадь, словно она объясняла, зачем стою здесь. Можно было сказать ему, что сочинение вернули и что я написала про дорогу, как он велел. Коля попросил шило. Савва повернулся к брату, и я пошла дальше. Дома я вынула лист с учительской правкой и дописала внизу одно предложение о нашем спуске: по нему можно вернуться к дому, даже если всю дорогу смотришь себе под ноги.

Савва

Коля принёс полоз после ужина и попросил придержать, пока он забьёт гвоздь. Доску мы выбрали днём, но у печи она подсохла и выгнулась, перестала ложиться в паз. Я взял рубанок и снял тонкую стружку с внутренней стороны. Коля сказал, что теперь его смена, а санка моя. Я отдал ему рубанок. Он поставил лезвие на полку, не коснувшись пальцем края, и сам прибил полоз.

Мать убрала со стола мою чистую тарелку вместе с остальными. Витя пролил на скатерть сладкий чай; пятно накрыло место, где тарелка стояла. Мать велела ему взять тряпку и пошла развешивать бельё. Он вытер середину пятна, края оставил мне. Я сполоснул тряпку и протёр стол до сухого дерева. За дверью Коля проверял санку на крыльце. Утром Витя потащит её в школу, и полоз опять треснет, если он поедет по голым ступеням. Я отнёс санку в сарай и поставил так, чтобы сначала пришлось поднять её, а не волочить.

В комнате на полке лежала коробка с лентами. Я снял крышку, нашёл катушку, которую Витя переставил на прошлой неделе, и вернул на место. Из кухни мать позвала его мыться. Коля спросил через дверь, где оставить молоток. Я ответил: «Под верстак». Когда все разошлись, я лёг поверх одеяла. Из соседней комнаты было слышно, как Витя перечисляет матери вещи, которые завтра возьмёт в школу. Он дошёл до санки и снова начал сначала.

ГЛАВА 3

Девятого марта я понесла Савве исправленное сочинение. Алла Борисовна требовала переписать его к ближайшей пятнице; на полях хватало замечаний, чтобы она могла выставить отметку и не читать мой новый вариант. Я всё равно переписала. В старом листе дорога начиналась от школьных ворот. В новом — от нашего крыльца, где отец каждое утро сбивал ногой намерзший лёд, чтобы бабушка могла спуститься к колодцу. Я не знала, зачем Савве это показывать. Он видел дорогу лучше меня и ничего не просил.

У Шумовых Мария Петровна уже ушла в столовую, а Коля — на склад. Витя открыл дверь с куском хлеба в руке, сообщил, что от его санки снова отлетел полоз, и побежал во двор искать гвозди. Он оставил дверь открытой. В кухне Савва стоял у окна с кружкой, которую не подносил ко рту. Дверь его комнаты осталась приоткрытой; на кровати было смято одеяло. На столе лежали нож и короткая верёвка, разрезанная надвое; я не спросила, чью вещь он теперь чинил.

— Я написала, — сказала я и достала лист.

Он положил кружку на подоконник. Пока читал, я смотрела на следы Витиных мокрых валенок у порога. Савва перевернул страницу; на обороте была только учительская правка, оставшаяся от первого варианта. Он не спросил, почему я принесла оба листа.

— Здесь про ваш дом, — сказал он.

— Про дорогу к нему.

— Дверь тоже там.

Я хотела объяснить, что Алла Борисовна исправила именно это: нельзя вернуться к одному склону, если никогда не дошёл до места за ним. Вместо объяснения взяла с края стола вторую половину верёвки и расправила тугой узел. За окном Витя спорил с кем-то, что гвозди из школы ничуть не хуже покупных. Савва прочитал последний абзац и оставил лист перед собой.

— Можно? — спросил он, указывая на стул.

Я отодвинула школьную сумку. Он сел. Не на край и не вполоборота, как человек, который сейчас встанет, а прямо напротив меня, прижав сочинение ладонью к столу. В комнате был ещё свободный стул. Я могла сесть на него и разговаривать о том, что написала. Осталась стоять, потому что заметила, как он не отвёл от меня лица.

На ладони, прижавшей сочинение к столу, между большим и указательным пальцами держалась узкая влажная черта. Он только встал с постели; пока я смотрела, черта истончилась и исчезла. Раньше после вставания вода оставалась на нём дольше. Я знала, что исчезло не от тепла кухни.

— Исправлять больше не надо, — сказал Савва.

Я ответила, но услышала только первый слог. На втором голос опустился и зашершавел. Савва сложил лист ровно по старому сгибу и положил на стол ближе ко мне. Он не спросил, что произошло с моим горлом. Повернул голову к окну, давая мне время убрать лист в сумку, но со стула не встал.

Витя вбежал с тремя разными гвоздями и высыпал их возле ножа. Он хотел узнать, можно ли вбить один вместо двух; Савва сказал, что полоз опять отойдёт. Тогда Витя попросил его показать, как сделать правильно, и впервые за всё время посмотрел на брата, сидевшего за столом. На лице у него ничего не изменилось. Савва взял верёвку и связал ею гвозди, чтобы мальчик не потерял их по дороге к сараю. Я сказала, что опаздываю на урок, и вышла, не поднимая глаз.

На улице я пыталась повторить его слова про сочинение. Они были точными: исправлять больше не надо. Я дошла до школы, не произнося их вслух, и на первом уроке отвечала так тихо, что Алла Борисовна подошла к моей парте. Она положила руку на край тетради, посмотрела на исправленный лист и велела дочитать после перемены. Я кивнула. Под рукой у неё была та самая строка про дверь, за которой можно оказаться после долгой дороги.

После перемены Алла Борисовна протянула мне лист. Я поднялась, но в горле снова застряло первое слово. Рита повернулась на соседнем стуле и спросила, можно ли ей читать вместо меня. Учительница посмотрела на мою открытую тетрадь, на Ритину руку и кивнула. Рита читала быстро, как говорила всегда, только у места про наше крыльцо замедлилась. В последнем ряду кто-то зашуршал газетой; остальные слушали дорогу, по которой сами ходили каждое утро, и не узнавали её, пока Рита не дошла до школьных ворот. После звонка она вернула лист, разгладив угол ладонью. «Нормально», — сказала она, будто я просила оценку. Я хотела поблагодарить, но голос ещё оставался низким, и она не стала ждать ответа.

К вечеру горло отпустило, но кашель вернулся, когда я села за домашнюю работу. Отец принёс сухие дрова, положил у печи и спросил, достаточно ли мне света. Я ответила, что достаточно. Он переставил лампу ближе к тетради и ушёл на кухню. Я не легла, пока бабушка не закончила писать у своей доски. Когда за стеной стихло перо, я осталась сидеть с подушкой под спиной: вода, которую я увидела утром, не ушла вместе с голосом.

На следующий день Рита вырезала из старой газеты расписание приёма в училище. Мы сидели у школьного окна; она прикладывала полоску к тетради, выбирая, куда её вклеить. В колонке возрастов стояло «семнадцать лет», будто все мы подходим к одному утру и потом разом его минуем. Я взяла у неё линейку и вывела поля на новой странице. Вчера мне было столько же, сколько Савве в тот день на льду. Сегодня — на день больше. Рита спросила, отчего я перестала чертить. Я вернула ей линейку и сказала, что отвлеклась.

После занятий мы спустились вместе до магазина. Рита говорила о комнате в общежитии, где на четверых дают две кровати и никто не знает, кто из них первым привезёт чемодан. Она уже выбирала себе место у окна, хотя вслух всё ещё утверждала, что не решила, подавать ли документы. Я не возражала. У ворот Шумовых стояла Витина санка с новым полозом. Из дома выходил Савва, неся пустое ведро за дужку. Он пропустил нас и пошёл к сараю. Я видела только его спину и не стала искать на нём утреннюю влажную черту.

Дома я увидела, что Алла Борисовна поставила за сочинение четвёрку и написала под последней строкой: «Теперь понятно, куда». Я вклеила расписание в тетрадь рядом, как просила Рита, и закрыла её. Две бумаги были одинакового размера. На одной обещали, что можно уехать, на другой я наконец написала, к чему возвращаться. Ни ту ни другую Савва не мог положить в карман и увезти за пределы Неми.

* * *

О том, что Опока будет в субботу, никто не объявлял по радио. Утром сторож отпёр клуб, хотя кино на этот день не назначали, а к обеду люди с нижних улиц начали подниматься по взвозу раньше, чем заканчивалась смена на складе. Вода ещё не двигала лёд. Отец сказал, что ночью под ним слышали глухой ход, и бабушка вынула книгу из чёрной клеёнки.

Я должна была помогать расставлять стулья. Клуб оставался церковью там, где поверх пола подняли новый настил и не довели его до старой стены: под сценой в щель уходил каменный свод. Рита принесла из школы стопку программ для будущего концерта и велела мне прикрыть ими дырку на первом ряду, чтобы кто-нибудь не зацепил чулок. У неё на значке Пугачёвой откололся угол. Алла Борисовна, пришедшая вместе с нами, заметила его, но сегодня ничего не сказала.

Отец поднялся по боковой лестнице в пиджаке, который доставал раз в год. Галстук сидел так туго, что я ждала, когда он ослабит узел; он поправил вместо этого спинку крайнего стула. На сцене стоял стол для книги, под ним — низкая скамья. Никакой урны для жребия не было. Листки лежали под задним переплётом помянника, сложенные там столько времени, сколько кто-то из домов оставался должен.

Когда бабушка внесла книгу, люди в первом ряду встали; остальные поднялись за ними. Она положила её на стол и осталась стоять, как стояла дома у доски. Я искала среди вошедших Шумовых. Мария Петровна была у стены рядом с Витей, поправляла ему воротник, хотя тот отталкивал её руку. Коля стоял позади с Любой. Её ладонь лежала у него на локте, и она всё время согревала пальцы о его рукав. Савва не сел; остался у прохода, где можно было пропустить людей к своим местам. Их отец стоял снаружи под окном. Я узнала его широкие плечи, когда он повернулся к стеклу.

Гена вошёл поздно, пропуская вперёд мужчину в вязаной шапке. Тот снял её только у двери, увидев шапки в руках у всех остальных. Под ней открылась круглая лысина; нос был приплюснут к лицу, как у боксёра с районного плаката. Гена сказал ему что-то про дорогу до Вельска, и мужчина показал из внутреннего кармана конверт, который ещё не заклеил. Они стали у задней стены. В бараке почти никто не знал, куда здесь садиться.

Бабушка открыла рабочие листы этого года. Она читала имена без годов и без того, что рядом с ними было записано. Я знала некоторые строки по памяти: они кончались там, где её перо оставляло промежуток до следующего ледохода. Вслух имя не имело промежутка. Оно становилось просто именем, и в зале кто-то узнавал его раньше, чем бабушка заканчивала фамилию. Я посмотрела на Дарью Лукину; она стояла у выхода и сжимала в руках детскую шапочку, хотя Петиной строки на сегодняшнем листе не было. Петю она не принесла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Взвоз — дорога по крутому подъёму; здесь спуск с Верхней Неми к нижней улице.

2

Венец — горизонтальный ряд брёвен в стене сруба.

3

Пешня — тяжёлый лом на деревянной рукоятке для долбления льда.

4

Зимник — дорога, проложенная по снегу и льду и пригодная для проезда только зимой.

5

Поветь — крытая хозяйственная пристройка к дому; здесь её крыша выходит к улице.

6

Багор — длинный шест с металлическим остриём и крюком на конце; им подцепляют брёвна при сплаве.

7

Запань — плавучее заграждение на реке, где задерживают и сортируют сплавляемый лес.

8

Вешка — тонкий шест или ветка, которыми отмечают путь либо границу участка.