Немь

На улице Савва закреплял ящики верёвкой. Я взяла свою сумку и прошла вдоль стены, чтобы не заставлять его уступать дорогу второй раз. Он потянул верёвку, проверил узел и только тогда сказал:

— Ты к нам придёшь?

— К вам?

— К матери. После школы она дома.

Я хотела спросить, откуда он знает, что мне нужно к его матери. Он не сказал, что ждёт ответа, и не посмотрел на меня; второй конец верёвки всё ещё был у него в руке. Я кивнула. Он затянул узел, взялся за санки и повёл их к складу. Ни одна доска на них не скрипнула сильнее остальных.

* * *

У Шумовых пахло подгоревшим луком и выстиранным бельём. Мария Петровна открыла прежде, чем я успела отряхнуть снег с валенок, и сразу потянулась за моей сумкой. Я переставила её в другую руку: соль тянула вниз, а листы Риты, которые я несла в сумке, мялись под ней. Мария Петровна, небольшая, с тугой седой завивкой, повернула меня за плечи к кухне и указала на лавку, не спрашивая, почему пришла.

На столе стояли четыре тарелки. Одну ещё не наполнили. У печи сушился школьный шарф Вити, свёрнутый жгутом; мальчишка где-то в доме стучал дверцей шкафа и выкрикивал, что пропала его варежка. Мария Петровна ответила, что варежка на нём, и поставила передо мной тарелку с хлебом. Я взяла кусок, потому что она уже нарезала его и ждала, пока моя рука коснётся стола.

— Савва сказал, ты придёшь, — произнесла она, снимая с огня сковороду. — Он после склада домой зайдёт. Ты чай пей, а то губы треснули.

Чай был почти обжигающим. Я обхватила стакан обеими руками и смотрела, как Мария Петровна счищает со сковороды пригоревшее. Она не оглядывалась, но я видела, что движется быстрее обычного: переставила солонку три раза, вытерла уже чистый угол стола, вернула пустую тарелку туда, откуда только что взяла. На четвёртый раз я поставила стакан.

— В книге ему ещё два года, — сказала я.

Она положила лопатку на край печи. Сквозь стену опять донёсся голос Вити; теперь он утверждал, что нашёл чужую варежку и собирается оставить её себе. Мать велела ему сперва посмотреть на руку. Он засмеялся. Она дождалась, пока смех закончится, и повернулась ко мне.

— Ты пришла сказать, что помнишь книгу?

— Там семь. А сейчас пятый год.

Я не называла его срока вслух с тех пор, как мне было двенадцать и я сказала здесь, на этой кухне, другое число. Тогда Мария Петровна стояла у стола почти там же; за дверью кто-то переминался мокрыми сапогами. Я помнила, как она переспросила: «Семь?» — и как я кивнула, потому что кивнуть оказалось легче, чем ещё раз посмотреть на спасённого мальчишку. Савва в тот день вошёл в дом после меня. Кому он успел сказать своё число до того, я не знала.

Мария Петровна взяла чистую ложку, отложила её, взяла другую. На стене над ней висели часы, и между двумя щелчками секундной стрелки я успела увидеть, что у неё дрожит большой палец. Она прижала его к ложке.

— Он утром мокрый, — сказала я. — К обеду высыхает.

— Здесь печь топят с утра.

— Я видела его у магазина.

— Там Люба печь топит ещё раньше.

На этот раз Мария Петровна не положила ложку обратно. Подошла к столу, придвинула пустую тарелку к краю, потом вернула на место. Савва не ел, но она сохранила для него тарелку, и я не могла смотреть на белый круг перед пустым стулом так же долго, как на её лицо.

— Вчера Дарья поправляла Петину пелёнку, будто ему было холодно, — сказала я. — А у неё печь топилась.

Она резко подняла голову. Я взяла стакан и отпила горячий чай, хотя он обжёг язык. Петю я видела через окно вчера, и говорить о нём здесь не собиралась. В кухне Шумовых его имя стало бы доказательством, а это был ребёнок Дарьи, не довод в нашем споре.

— Не надо про чужих, — сказала Мария Петровна.

Я кивнула. За дверью послышались шаги Вити; он пробежал мимо кухни, выставив перед собой обе варежки, и успел сообщить, что они разные, до того как мать сказала убрать ноги с половика. Снова стало слышно, как ложка касается края сковороды.

— Ты ведь тогда сказала семь, — произнесла она.

— Да.

— Я и передала семь. Мне другого никто не говорил.

Я положила ладони под стол. Спорить с тем, что сказала я сама, было нечем. Пять лет я проходила мимо их дома и повторяла про себя не то, что увидела в первый раз, а то, что бабушка написала. Мария Петровна взяла тряпку и провела ею по сухому столу между нами.

— Он знает? — спросила она.

— Спросил, приду ли я к вам.

— Это не ответ.

— Он видел меня сегодня.

Мария Петровна повесила тряпку на край печи. Из прихожей донёсся стук наружной двери. Савва вошёл с холодом на рукавах, остановился у порога кухни и увидел мой стакан. Я ждала, что он посмотрит на мать. Он посмотрел на стол, где стояла его пустая тарелка, затем на меня. Мария Петровна поставила перед ним хлеб.

— Ты поел?

— На складе.

— Это было утром.

Он взял ломоть, но к тарелке не притронулся. На его плече всё было сухо, сколько бы я ни смотрела на шов из-за своего стакана. После первого взгляда в магазине дыхание ещё не выровнялось; новый оставил во рту привкус холодного железа. Савва заметил, как я отодвинула стакан, и переступил к печи, разворачиваясь от меня спиной. Он не сел. Я поняла, что так легче видеть его руки, чем лицо, и впервые за весь день стало немного проще вдохнуть.

— Я скажу бабушке, — произнесла я.

Савва вытер крошки с пальцев над ладонью. Мария Петровна принесла ему ещё хлеба и положила рядом, не спрашивая. Ни один из них не предложил мне подождать до понедельника.

* * *

Дома бабушка пересчитала сдачу раньше, чем вынула покупки из сумки. Она положила монеты на подоконник, сверила с квитанцией и только после этого взяла соль. Я стояла у порога с мокрыми валенками и ждала, когда она заметит, что не ухожу. Отец работал на складе; жестяной коробки на полке не было. В передней комнате лежала светлая полоска из окна, и бабушкина доска стояла в ней целиком.

— От Шумовых идёшь, — сказала она.

Я ещё не сказала, что ходила к ним. В доме, где из окна видели дорогу вниз, скрыть такой путь было трудно. Бабушка положила соль на подоконник, убрала мыло в шкаф, поставила спички рядом с лампой и вернулась к доске. Книгу она не открывала.

— Савва заканчивает в этот ледоход. Надо исправить запись.

Она поправила угол чёрной клеёнки. Я услышала, как по дереву скользнул её ноготь.

— У него написан другой год, — сказала она.

— Я знаю, что написано. Сегодня утром на нём ещё была вода. К полудню её не осталось.

Бабушка посмотрела на моё лицо. Раньше она замечала цену сразу и ставила передо мной горячий чай, не спрашивая, на кого я смотрела. Сегодня чайник уже был на плите, но она не сделала к нему ни шага.

— Ты зимой болеешь, — сказала она.

— Это не кашель написал ему семь.

Она провела ладонью по клеёнке и не ответила. Я обошла стол так, чтобы видеть рабочий край книги, если она откроет её; бабушка отодвинулась на полшага и осталась перед доской. Её рука лежала поверх застёжки. Я могла дотянуться до книги, но для этого пришлось бы взять её за запястье.

— Ты учила меня сверять, — сказала я. — Если число не то, его исправляют.

— Что написано пером, не вырубишь топором, — произнесла бабушка.

Она сказала это ровно, будто речь шла о том, как переписывают школьную тетрадь. Я вспомнила, как вчера видела старый первый лист под передней крышкой, и невольно перевела взгляд туда. Бабушка проследила за ним и закрыла ладонью край книги.

— Я не прошу отдать её мне, — сказала я. — Открой сама. Сверь сама.

— С чем?

— С тем, что на нём осталось.

— Что написано пером, не вырубишь топором.

Мне пришлось взяться за спинку стула. Перед бабушкой стояла та самая книга, ради которой из года в год на опоку поднимались люди с нижних улиц; всё, что я видела на Савве, в комнате не оставило ни пятна, ни мокрого следа. Бабушка держала страницу закрытой, и я не знала, выбирает ли она между двумя числами или уже выбрала раньше, когда одно из них записала. Она не дала мне увидеть даже строку.

— Я сказала Марии Петровне, — произнесла я.

Бабушкина рука не сдвинулась. За окном школьный сторож шёл к клубу с пешнёй на плече; её железный конец оставлял на снегу короткую тень, пока он поднимался по взвозу. Я смотрела за ним, чтобы не видеть, как бабушка снова берёт перо. Она его не взяла.

— Соль убери, — сказала она. — На подоконнике отсыреет.

Я переложила пакет в шкаф. Монеты на подоконнике уже лежали отдельно, разложенные по величине. Бабушка сняла книгу с доски и унесла в свою комнату. На втором шаге она задержалась, чтобы поправить клеёнку; на двенадцатом за стеной щёлкнула дверь. Я села на кровать, подложила под спину подушку и раскрыла тетрадь. Под строкой «Гене — пять копеек» я написала: «Савва Шумов. 1982». На восьмёрке рука дрогнула, карандаш оставил вторую петлю. Я не стала стирать её.

ГЛАВА 2

На первом дополнительном занятии Алла Борисовна велела нам написать о месте, куда мы хотели бы вернуться. Рита сразу спросила, можно ли писать о море, если ни разу его не видела. Учительница сказала: «Можно, если ты сумеешь объяснить, почему возвращаешься туда, где не была». Рита засмеялась и быстро нагнулась к листу. Я написала название нашей станции, зачеркнула и оставила верхнюю строку пустой. Вернуться я пока никуда не могла: до Карпогор не добралась, а из Неми не уезжала.

После занятия школьные окна уже темнели. Я сложила сочинение между листами Риты, чтобы не измять, и пошла на нижний склад: отец утром забыл рабочие рукавицы, те, в которых удобнее держать гвозди. Одна была зашита у основания большого пальца ниткой другого цвета; вторую он давно собирался зашить и всякий раз надевал так, чтобы дырка пришлась на ладонь. Бабушка не стала бы относить их сама. Она стояла у доски, когда я выходила, и не спросила, зачем я взяла обе.

На складе снег чернел между штабелями. Брёвна лежали поперёк деревянных прокладок, уложенные выше головы, и у каждого ряда на торце мелом стояли цифры. Я могла бы дойти до отца, не поднимая глаз: он работал ближе к навесу, где молоток стучал ровно, с коротким перерывом после каждого третьего удара. Вдоль штабеля шёл Коля Шумов, ведя трактор задним ходом. Он высунулся из кабины и крикнул кому-то отойти от гусеницы. Человек в серой куртке шагнул к брёвнам, уступая дорогу машине.

Нижнее бревно двинулось не сразу. Сначала из-под прокладки вышел деревянный клин, и я успела подумать, что его потом долго придётся искать в снегу. Коля затормозил; трактор ещё качнулся на месте. Человек в серой куртке стоял между машиной и торцом штабеля, смотрел на свои валенки и не видел, как брёвна поверх него начали оседать к краю.

Савва появился из-за навеса с багром6 в руках. Он не крикнул человеку бежать: тот всё равно не успел бы выбраться между трактором и первым катившимся бревном. Савва загнал стальной конец багра под торец, упёр древко в край настила и навалился плечом. Дерево перестало идти вниз, но прокладка под верхним рядом треснула, и стало видно, что удерживает он не один ствол. Коля выпрыгнул из кабины, схватил рабочего за ворот и выдернул в сторону. Отец с двумя мужчинами уже тащил новый клин; они забили его под бревно, не дожидаясь, пока Савва отпустит багор.

Тогда все заговорили разом: кому стоять у прокладки, кто должен был заметить клин, надо ли отогнать трактор ещё на шаг. Савва по-прежнему держал древко. Отец велел ему отойти, потому что клин вошёл до конца. Савва разжал пальцы и посмотрел на их отпечатки в дереве; крюк ещё какое-то время дрожал там, где его оставили. Он не согнулся, не упёрся ладонями в колени, не попросил передать ему рукавицы. Рабочий в серой куртке побелел до бровей и тёр воротник в том месте, за которое Коля его схватил.

Я прошла мимо Коли к навесу и подала отцу рукавицы. Он надел зашитую, а вторую оставил на ладони, глядя, куда пришлась дырка. На складе уже снова работали, и никто не спрашивал, испугался ли рабочий. Отец вынул из кармана короткий гвоздь, проверил остриё и спрятал обратно. Савва за моей спиной поднял багор, отнёс к стене и поставил крюком вниз. Если бы я повернулась, увидела бы его лицо; я следила за тем, как отец затягивает ремешок рукавицы на запястье.

— Иди домой до темноты, — сказал отец.

Я показала ему сложенные листы сочинения. Он не стал спрашивать, что на них написано. Положил ладонь мне на макушку, чуть сдвинул шапку и вернулся к настилу. У школьных дверей он всегда делал то же самое, если приходил меня встретить. Я поправила шапку и пошла между штабелями, обходя место, где из снега торчал выбитый клин.

Вечером Рита забежала за тетрадью и осталась ужинать, потому что бабушка налила ей щей раньше, чем она успела отказаться. Рита читала моё сочинение, держа ложку в другой руке, и сказала, что о станции писать нельзя: это не место, куда возвращаются, если ещё не купили билет. Я ответила, что название зачеркнула. Она предложила написать о школе, потом сама поморщилась и попросила хлеба. Бабушка отрезала ей ещё кусок, не спрашивая, сколько она уже съела.

После ужина Рита переписала свой первый абзац про море на чистый лист и спросила, можно ли ей оставить тетрадь. Я отдала её на несколько дней, вынув перед этим лист с именем Саввы. Рита заметила мою руку, но не стала просить показать, что я прячу. Она заколола волосы у виска, где завивка за день распалась, и ушла по взвозу с тетрадью под пальто. Мне предстояло написать о месте, в которое можно вернуться. Я положила её два листа на стол и просидела над пустой строкой, пока отец не загасил свет на кухне.

* * *

Через несколько дней я увидела мальчика на льду у старого спуска. С берега казалось, что он стоит там по собственному желанию: в руках у него была длинная палка, которой он подталкивал к берегу сбежавшую санку. Но санка уже лежала у ног, а мальчик, нагнувшись за ней, не решался выпрямиться. Под снегом вокруг его валенок проступила тёмная полоса. Лёд у берега держался хуже, чем на середине, где его каждую зиму били пешнёй рыбаки.

Я шла домой со школьной сумкой и сначала считала расстояние от ступеньки до первой береговой доски: если мальчик оттолкнётся палкой, до доски он достанет. Санка мешала ему переставить ноги. Он посмотрел на меня, и я уже открыла рот, чтобы велеть оставить её, когда с дороги сбежал Савва. У него не было ни верёвки, ни длинного шеста. Он снял куртку, бросил мне и вышел на лёд, не проверяя его палкой. Я прижала куртку к себе: он оставил меня с ней, как будто вернуться за ней было так же просто, как за санкой.

Мальчик потянулся к нему обеими руками. Тонкая корка у его ног разошлась и сразу стала чёрной; Савва успел схватить его за ворот, прежде чем тот провалился глубже колена. Палка уплыла под край льда. Я держала Саввину куртку обеими руками. Он шёл обратно, поднимая мальчика за куртку так высоко, что его валенки оставляли на льду только короткие полосы. У берега он передал мне санку, вытолкнул мальчика на доску и вышел следом.

Мать мальчика прибежала из нижних домов с одной непокрытой рукой и набросила ему на голову свой платок. Он трясся и плакал не от боли, а от того, что пытался объяснить про санку, которая была у меня. Я поставила её на доски. Савва поднял санку и поставил прямо перед ним. Он уже протянул руку за своей курткой, когда мальчик сказал, что завтра снова поедет здесь: так короче к клубу. Савва схватил его за плечи.

Он не повысил голоса. Сказал только: «Нет». Руки у него были большими, и пальцы почти сомкнулись у мальчика на спине. Тот перестал объяснять, открыл рот и уставился на него. Савва разжал пальцы сразу, но не убрал руки; держал их перед собой, будто на ладонях осталось то, чего никто другой не видел. Мать увела сына вверх, прижимая к себе мокрый воротник. Санку она забрала за верёвку. На досках остались две полоски воды от его валенок.

Я протянула Савве куртку. Он взял её, не касаясь моих пальцев, и посмотрел на свою правую ладонь. Там не было ничего нового: старый розовый край у запястья оставался под рукавом, пальцы сгибались как прежде. Он сжал ладонь, разжал и отвернулся к дороге. Я ждала, пока он скажет о мальчике, о матери или хотя бы о санке. Савва надел куртку и спросил, далеко ли мне идти.

— До дома, — ответила я.

Он кивнул и пошёл рядом до поворота на взвоз. Там дорога сужалась, и мне пришлось пропустить его вперёд. Утром я бы узнала его по тяжёлым шагам и не подняла глаз; теперь считала, сколько раз он открывает и закрывает правую ладонь, пока не спрятал её в карман. Он сделал это ещё до клуба. Я дошла до нашего двора и не смогла вспомнить, когда перестала следить за его сапогами.

Савва

Мать поставила на стол миску, из которой я не ел. Пока она ходила за Витей, я вылил остывшие щи в ведро и сполоснул миску. От неё пахло луком; от моих рук — жестью. Если оставить посуду в раковине, утром мать скажет, что опять пришлось делать всё самой. Если убрать, она спросит, ел ли я. Я поставил миску на полку и закрыл дверцу так, чтобы стекло не звякнуло.

Витя принёс свою санку с оборванной верёвкой. Она стояла под сараем с начала зимы; за это время на полозе появилась новая зарубка. Он сказал, что мне легче её починить, потому что у меня есть инструменты. Верёвка не порвалась — она вышла из отверстия, которое от долгого трения стало гладким. Я показал Вите, где хранится шило. Он сразу достал не то и настаивал, что им удобнее. Я забрал у него шило за рукоять, чтобы он не порезал палец, просверлил рядом новое отверстие и протянул конец верёвки. Завязал узел, который не затягивается на сыром дереве. Витя дёрнул так сильно, что санка стукнула меня по ноге.

— Теперь не выскочит? — спросил он.

— Не выскочит.

Он понёс санку к двери, волоча один полоз по полу. Мать велела поставить её снаружи. Витя сказал, что завтра покатается; потом спросил, почему я так долго чинил один узел. Я не ответил. В новом отверстии осталась стружка, и я снял её ногтем, прежде чем убрать шило.

Коля пришёл поздно. Я слышал, как он снял сапоги на кухне и спросил у матери, не помогал ли я опять на складе за чужую смену. Она сказала, что я приходил домой вовремя. Это было правдой. На складе просили перенести багры, у магазина — отвезти ящики, в бараке — посмотреть трубу. За каждое дело благодарили отдельно. На бумаге ни одно не было моим.

Когда дом улёгся, я открыл дверь комнаты, где всё ещё стояла моя «Комета», и проверил, лежит ли коробка с лентами на полке. Витя опять брал одну катушку: она была поставлена лицом к стене. Я повернул её обратно. Внизу на крючке висела Колина рабочая куртка. Отец оставался у запани7 и вернётся в воскресенье. Я мог дождаться его на кухне, когда он приедет, но утром первым делом вынесу Витину санку из сарая. Узел был прочнее прежнего.

* * *

На следующий день Рита вернула мне тетрадь, не дожидаясь звонка. Между последним сочинением и задней обложкой она сунула лист с адресом училища, который переписала у Аллы Борисовны. Я спросила, куда собирается она сама. Рита сказала, что в школе ещё не повесили расписание выпускных экзаменов и раньше времени загадывать глупо. При этом она поправила прядь над правым ухом и посмотрела не на меня, а в коридор. Я оставила её ответ в покое, как она оставила мой лист с именем Саввы.

На улице было светло даже под вечер. Я шла к дому через старый спуск и считала щели между досками настила. Савва догнал меня у магазина, волоча за верёвку Витину санку. На полозе появилась свежая светлая царапина: Витя, видно, уже проверил починку. Савва остановился, чтобы уступить мне место на узкой части дороги, и я поняла, что он ждёт, пока я пройду мимо, не поднимая глаз.

— Тебе ниже? — спросила я.

— К Шумовым.

— Ты и есть Шумов.

Он глянул на меня. Я не знала, зачем сказала это: так отвечала Рита, когда хотела задержать кого-нибудь на два слова, но у меня её быстроты не было. Савва потянул санку ближе к обочине. Верёвка заскользила по моему валенку, и я придержала полоз, чтобы он не ударил по ноге. Пальцы задели его рукав. Холод от ткани был обычным; от него не стало труднее дышать.

— Вите, — уточнил он. — Бросил её у школы и убежал домой.

Я показала лист, торчавший из тетради. На нём были чужие буквы, ровные и крупные, а внизу Ритина приписка: «Узнай про общежитие». Савва смотрел на бумагу, пока я не сложила её пополам. Он не спросил, подала ли я заявление. Я не сказала, что не подала.

— Нам велели написать о месте, куда мы хотим вернуться, — сказала я. — Я опять оставила пустую строку.

— О каком месте думала?

— О станции.

— Ты на ней не была.

Я кивнула. В этом он был прав тем же неприятным способом, каким бывает права тетрадная строка: на бумаге можно написать название города, но нельзя вернуться из поездки, которой ещё не было. Савва не стал предлагать другое место. Он подтянул санку за верёвку и оглянулся на дорогу вниз. Я видела только, как уверенно он поставил сапог на скользкую доску.

— Ты знаешь дорогу, — сказал он наконец. — Её и пиши.

— Дорогу до школы?

— Ту, с которой начинаешь.

Он не стал спрашивать, сколько там шагов. Я могла бы назвать четыреста шесть, а потом четыреста семьдесят три, если обходить магазин, и объяснить, почему второе число появилось в день, когда я увидела Петю. Вместо этого сказала, что учительнице нужна не дорога, а место. Савва кивнул и снова потянул санку. На повороте он поднял руку, освобождая верёвку от сучка. Манжета съехала; внутренний шов, на котором я помнила сырой след прошлых зим, теперь был сухим, как и кожа под ним. Я отвела глаза не сразу.

Голос сел на следующем слове. Я произнесла «подожди», потому что санка опять налетела на колею, и пришлось повторить тише. Савва повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть мои губы; потом снял рукав с щепки и пошёл впереди меня, ставя санку между нами. На повороте к его дому он остановился.

— Напиши, — сказал он.

— О дороге?

— Про то, что знаешь.

Я пошла вверх одна. На школьном листе в тетради оставалось свободное место, и вечером я записала первый абзац: про склон, который полозья саней каждый день сдирают до льда. Имя Саввы на предыдущей странице я прикрыла ладонью, пока писала. Это не помогло сделать новую строку прямее, но я дописала её до конца.

* * *

Через неделю отец вернулся не в одиночку. За ним поднялись двое с нижнего склада, которых я видела у леса только издалека: они ставили вешки8 на новом участке рубки вверх по Немше и обычно возвращались, когда школьники уже расходились. Сегодня один нёс свёрнутую карту, другой — короткую лопату с глиной по краю. Снег у них на плечах таял быстро. Отец пропустил обоих в переднюю комнату, снял шапку и сам остался у двери.

Бабушка не предложила им сесть. Она поправила клеёнку на книге и велела показать, откуда именно они пришли. Мужчина с картой развернул её на краю стола, придавил углы ладонями и ткнул пальцем в изгиб речки, дальше которого зимой редко ходили. Там была пещера. Я знала её по школьной карте, а не по дороге: до неё надо было идти мимо последней вешки, затем вверх по мелкой воде, если лето, или по снегу над ней, если зима. На этот раз бригаду послали размечать рубку у самого изгиба.

— Следы от пещеры, — сказал тот, у кого была лопата. — Человеческие. Без обуви.

— Митроша, — произнёс отец.

Мужчина покачал головой. Митрошу знали по старому рассказу и по тому, где он держался, а того, что вышло из-за камня, никто из них не смог назвать человеком, которого видел раньше. Один рабочий бросил вешку и побежал к тракторной дороге; двое остались смотреть. Мужчина с лопатой показал, как фигура шла по снегу: неторопливо, вынося ноги из глины, будто та липла к одежде, которой на ней не было. Там, где у человека должны быть лицо и ворот, он различил прилипшие листья и речной сор. Лопату никто в неё не бросал. Рабочие вернулись вместе с картой и лопатой.

Я попросила показать след на лопате. На железе глина была такой же, как у любого весеннего обрыва: серая, с песком. Рабочий сказал, что зачерпнул её возле входа в пещеру, где отпечатки уходили к воде. Он разжал ладонь над картой и показал расстояние между двумя следами: подошвы не было, только передняя часть ступни и глубокая ямка под пяткой. Второй рабочий поправил его: ямка была с наружной стороны. Они спорили о форме, которую оба видели утром; отец держал карту, чтобы их руки не сдвинули отмеченные вешки. Лопата не могла подтвердить рассказ лучше, чем люди, которые не соглашались друг с другом. Я смотрела на изгиб Немши и пыталась вспомнить, чья строка в помяннике могла бы оказаться так далеко от дома.

— Сухой? — спросил мужчина с картой.

Бабушка не ответила ему. Пальцем она закрыла на карте место, где река поворачивала обратно к посёлку, и велела оставить лопату за дверью. Отец вынес её сам. Я знала три имени тех, кого в Неми заложили и кто всё-таки встал: Митроша, Груня, Пашка. У каждого была улица или дом, год и кто-нибудь, кто ещё помнил, как его звали при жизни. Мужчины не принесли ни одного имени.