ВЕРСИЯ

— Может, надо было выйти, — сказала она. — Не вчера даже. Раньше. Когда они ругались.

— Вы не могли знать, что случится.

— Вот все мне так говорят. Только почему-то легче не становится.

На улице Анна остановилась у подъезда и достала схему двора. До проезжей части было сорок шагов. Напротив, через узкую улицу, находились булочная и аптека. У аптеки над входом висела камера, направленная на пешеходный переход; у булочной — ещё одна, под вывеской, частично закрытая пластиковым козырьком.

Вчера записи запросили у магазина на углу и у заправки, но камеры булочной в перечне не было. На первоначальной схеме её просто не отметили: с противоположной стороны улицы она казалась декоративным чёрным полушарием. Анна ощутила короткое раздражение на себя. В городе, где все знали чужие привычки, она пропустила вещь, которую могла увидеть собственными глазами.

Анна сфотографировала вывеску и набрала номер Сафонова.

— Ты сможешь узнать, кто хозяин «Тёплого хлеба» на Лесной? У них камера смотрит почти на двор Морозовой.

— Думаешь, там что-то осталось?

— Пока не посмотрим, не узнаем.

* * *

По пути в булочную Анна позвонила Сафонову ещё раз и попросила не говорить никому, что камера может показать. Она вспомнила, как за сутки город превратил фотографию улыбающегося Максима в доказательство жестокости. Для новой записи потребовалось бы совсем немного времени, чтобы превратиться в приговор.

Хозяйка булочной, Зоя Фёдоровна, сначала заявила, что камера показывает только вход и вряд ли пригодится. Затем выяснилось, что запись сохраняется на небольшой блок под кассой, а разбираться в нём умеет её племянник, который устанавливал оборудование. Племянник был на работе в другом конце города. Пока его ждали, Зоя Фёдоровна трижды предлагала чай и рассказывала, как Елизавета по утрам покупала у неё хлеб с семечками.

— Всегда говорила «спасибо», — повторяла она. — Даже если я сдачу по пять копеек собирала. Зачем вообще таким людям умирать?

Анна не нашла ответа и на этот вопрос.

К семи вечера племянник подключил к блоку старый монитор. У записи был неверно выставлен час: системное время заметно отставало. Сафонов отказался принимать цифры на экране как точное время события. Для предварительной сверки нашли в записи покупателя с ярко-красным зонтом: через несколько секунд после появления в кадре он вошёл в булочную и расплатился картой, а время операции сохранилось в терминале. Сопоставление давало приблизительную поправку, которую ещё предстояло подтвердить специалисту. Оригинальную запись решили не трогать, отмечая нужные фрагменты при просмотре.

Изображение оказалось лучше, чем Анна ожидала. В кадре помещалась часть тротуара, пешеходный переход и угол дома Елизаветы. Подъезд находился за краем обзора, но дорога к нему была видна. Люди пересекали кадр, не подозревая, что через два дня их походка станет предметом чужого внимательного изучения.

Первым нашли вечерний эпизод. Мужчина в тёмной куртке быстро вышел со стороны дома, остановился возле перехода и так сильно ударил ладонью по металлическому столбу, что движение осталось выразительным даже на немом видео. Потом пошёл к Промышленной улице. Анна вспомнила вмятину на шкафчике, о которой рассказывал мастер. Никакой связи между ними не было, кроме человека и его привычного способа справляться с гневом.

— Вот он, — сказал Сафонов.

Анна попросила остановить кадр. Черты лица были различимы достаточно, чтобы сопоставить их с фотографией Максима. На рукаве куртки светлела продолговатая заплата, которую она видела на снимке в автосервисе. Он двигался резко, с короткими остановками, будто всё ещё продолжал недавний спор. По предварительной сверке выходило около половины восьмого. Анна не стала записывать точную минуту.

— Если не ошиблись со временем, это после ссоры, — сказала Анна.

— Проверим синхронизацию, — ответил Сафонов. — Ищем дальше?

Они перематывали запись короткими отрезками. В восемь улица почти опустела. Проехала скорая без маячков, потом велосипедист, потом мужчина с собакой. В половине девятого в аптеке погасла половина вывески. Начался дождь; капли расплывались по тёмному краю кадра.

Зоя Фёдоровна задремала за прилавком. Племянник зевнул, прикрыв рот ладонью. Анна уже собиралась попросить посмотреть следующую запись, когда у самого края экрана появилась фигура в тёмной куртке.

Мужчина шёл со стороны Промышленной, не торопясь. У перехода он замер, пропуская пустой автобус. Потом поднял голову и посмотрел на окна дома напротив. Свет фонаря лёг на лицо. Анна выпрямилась.

— Назад на десять секунд.

Племянник послушно отмотал. Мужчина снова вышел из темноты, остановился, поднял голову. Светлая заплата на рукаве. Та же короткая походка, будто правая нога чуть быстрее левой. В этот раз Анна не стала спрашивать, кто перед ней.

— Время? — тихо сказал Сафонов.

Племянник снова сверил отметку с рассчитанной поправкой. Анна записала в блокнот осторожно, без секунд и знака равенства: «Примерно 22:10. Подтвердить по оригиналу и терминалу». Несколько минут погрешности не меняли главного: мужчина появился здесь заметно позже первой ссоры.

Мужчина пересёк дорогу и исчез в направлении подъезда Елизаветы Морозовой.

— Вернулся, — сказал Сафонов.

Сафонов произнёс это не торжествующе, а почти с облегчением. Наконец-то на месте домыслов возникло движение человека, время, направление. Анна узнала это облегчение и испугалась его больше, чем самого кадра: ей тоже хотелось, чтобы разрозненные подробности сложились в последовательность.

Никто ему не ответил. Анна помнила, как вчера соседка говорила о хлопнувшей двери после семи и более позднем неясном грохоте. Но один и тот же человек на двух кадрах ещё не означал, что она видела его входящим в квартиру. Слова «вернулся» и «вошёл» разделяло несколько шагов, которых камера не показывала.

Она позвонила Виктору. Тот ответил после первого гудка.

— Виктор Андреевич, мы нашли запись у булочной. Булков был возле дома дважды. Первый раз вышел после ссоры. Второй — пересёк улицу в сторону её подъезда, уже поздно вечером.

— Лицо различимо?

— Похоже, да. Но исходник и время нужно проверить официально. Самого входа в подъезд не видно.

На том конце коротко заскрипел стул.

— Ничего не интерпретируйте до сохранения оригинала, — сказал Соколов. — Попросите специалиста выехать. Я буду в отделе.

Анна отключила телефон и снова посмотрела на экран. Пустой переход. Закрытая аптека. Дождь в свете фонаря. При желании этот кусочек улицы можно было принять за вид из любого окна Ольховска. Но она уже знала, как легко обычное место превращается в последнюю точку на чьей-то карте.

До этого вечера у них были ссора, побег и сотня рассказов о том, каким человеком был Максим Булков. Теперь была запись, требовавшая объяснения от самого Максима. Что он делал дальше, камера не знала. А сам он по-прежнему молчал.

В половине восьмого он ушёл от её дома.

Около десяти вернулся.

Именно второй приход теперь требовал ответа прежде всех остальных вопросов.

Глава третья. Беглец

Ночью Максим просыпался от звуков, которых не было. Иногда слышал щелчок замка, иногда — собственный шаг на лестничной площадке чужого дома. Лицо Елизаветы он старался не вспоминать. Стоило вспомнить его, и сразу возникал вопрос, на который он не мог ответить даже самому себе: отчего он тогда вышел, а не остался?

В чужой квартире Максим Булков прежде всего запомнил звук холодильника. Тот включался через каждые несколько минут, гудел, словно пытался сдвинуться с места, потом щёлкал и замолкал. После щелчка становилось слышно, как во дворе проезжают машины. Если одна из них останавливалась, Максим переставал дышать.

Вечером пятницы он сидел на кухне у Ильи Кротова, в Неверовске, в старом доме возле железнодорожных мастерских. На столе остывали макароны. Тарелку Максим не тронул, хотя с утра ел только сухую булку с привокзального ларька. В кармане лежал выключенный телефон, и Максим так и не решился включить его: боялся обнаружить не столько полицию, сколько сообщение от матери, которая ничего ещё не знала. Он то и дело проверял его через ткань, как проверяют рану под повязкой.

Илья ушёл на смену и обещал вернуться к девяти. Ему было тридцать; они знали друг друга ещё по двору в Ольховске. Когда в ночь со среды на четверг Максим постучал в его дверь, Илья посмотрел на мокрые ботинки, на пустые руки и спросил только:

В ночь со среды на четверг Илья открыл Максиму дверь почти не просыпаясь. Увидев лицо друга, не стал расспрашивать, только спросил, насколько тот приехал. Максим ответил: до утра. В пятницу вечером оба уже понимали, что это обещание не исполнено.

Из окна кухни виднелся кусок двора: песочница, две голые берёзы, контейнерная площадка. Молодая женщина несла пакеты и разговаривала по телефону. Она дошла до подъезда, улыбнулась кому-то в трубку и исчезла. Максим долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Ему казалось невероятным, что где-то ещё можно просто покупать продукты, говорить о погоде и не выбирать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.

Около девяти на лестнице послышались шаги. Максим встал так резко, что ножка стула ударила о батарею. Шаги прошли выше. Он сел, подождал, пока вернётся дыхание, и машинально сжал в кармане выключенный телефон.

Днём он ненадолго включил телефон и успел увидеть пропущенные вызовы — от матери, от Бориса Аркадьевича, от незнакомого номера. Последнее сообщение матери было коротким: «Максим, ответь. Мне страшно». Он выключил аппарат, так и не написав ответа. Теперь даже взгляд на него вызывал желание спрятать руки.

Он знал, что мать не поверит первому встречному, назвавшему его убийцей. Но она знала и то, на что он бывал способен. Поэтому больше всего на свете ему хотелось услышать её голос — и больше всего он боялся этого разговора.

Снова хлопнула подъездная дверь. На этот раз шаги остановились у квартиры.

— Макс, это я, — сказал Илья за дверью. — Открой. Руки заняты.

Максим повернул замок и увидел два пакета с едой. За спиной Ильи на площадке никого не было.

Илья принёс из магазина хлеб и молоко. Увидел нетронутую еду и спросил, спал ли Максим хоть несколько часов. Вместо ответа тот взял пакет, будто рассчитывал найти в нём указание, что делать дальше.

Илья придержал пакет за ручки, не давая сразу унести еду на кухню.

— Только сначала скажи: ты хоть понимаешь, почему тебя ищут?

Максим посмотрел не на друга, а на бумажную наклейку супермаркета, прилипшую к пакету. Там стояло сегодняшнее число. Пятница. Он не помнил, когда в последний раз день недели имел для него значение.

— Знаю, что Лизы больше нет.

— Это я тоже знаю, — сказал Илья. — Весь Неверовск уже знает.

Он отпустил пакеты и вошёл в квартиру. Дверь за ним закрылась с тем самым глухим звуком, который Максим слышал последние две ночи — даже когда не спал.

* * *

В среду вечером Елизавета сказала ему, что не хочет больше начинать один и тот же разговор.

Они стояли на кухне её квартиры. За окном рано стемнело, по стеклу ползли редкие капли дождя. На плите стоял чайник. Максим помнил, как Лиза выключила его, даже не дождавшись кипения, и убрала две чашки обратно в шкаф.

— Мы ведь договорились, — сказал он. — Я тебя не дёргаю, никуда не прихожу без спроса. У меня работа, всё нормально.

— У тебя — нормально. А мне всё равно приходится думать, как ты отреагируешь.

— На что?

— На любое моё решение.

Под воротником стало жарко. В такие минуты Максим обычно начинал говорить быстрее, будто мог заглушить ответ. После освобождения он ходил на занятия, где учили распознавать собственную злость, и тогда это казалось ему почти смешным. Вспоминать простые правила было легко. Остановиться посреди настоящей ссоры — совсем другое дело.

— Я же не запрещаю тебе ехать на эти курсы.

— Не запрещаешь, — согласилась Лиза. — Просто спрашиваешь каждый вечер, зачем мне это нужно. И кто меня там ждёт. И почему нельзя остаться здесь, если у нас всё получится.

— А у нас не получится?

Она отвернулась к раковине. На краю стояла губка, выжатая в тонкую мокрую полоску. Максим вдруг подумал, что раньше знал, какой стороной она кладёт губку после мытья посуды, а теперь не знал, что она ответит на самый простой вопрос.

— Я устала, Макс. Я не хочу жить надеждой, что завтра мы опять станем такими, как когда-то.

Он хотел напомнить ей про декабрьский вечер, когда они вместе чинили кран у её матери и потом долго пили чай. Но при чём здесь был тот вечер? Он так и не нашёл, куда вставить его в разговор.

— Ты кого-то встретила? — спросил он.

Лиза долго смотрела на него.

— Вот поэтому и не получается.

— Я просто спросил.

— Нет. Ты сейчас ищешь причину, с которой тебе будет легче злиться. Если я скажу, что никого нет, ты спросишь, зачем тогда ухожу. Если скажу, что есть, ты решишь, что всё из-за него.

— Значит, есть?

Она прикрыла глаза. Максим понял, что снова сделал именно то, о чём она говорила, и на мгновение стало стыдно. Этого мгновения оказалось недостаточно, чтобы замолчать.

— Я уволюсь, — сказала Лиза. — До конца месяца разберусь с бумагами. Потом уеду. Я тебя предупреждаю сейчас, чтобы это не выглядело побегом.

— Из «Севера» тоже уйдёшь?

— Я сказала: уволюсь. С работы, Макс. Не начинай.

Ему показалось, что она прячет от него что-то важное. Хотя он уже не понимал, что именно рассчитывает услышать.

— А твой начальник уже знает? Ты ему раньше меня сказала?

— Не надо.

— Я спрашиваю: знает?

— Уходи, пожалуйста.

Максим сжал спинку стула. Захотелось ударить по столу, по стене, по чему угодно, лишь бы не стоять перед ней беспомощно. Он отодвинул стул; ножки резко скрипнули по линолеуму.

Лиза не вздрогнула. Это было хуже. Она стояла неподвижно, словно уже знала все движения, которые он сделает дальше.

— Я уйду, — сказал он. — Только не надо делать вид, будто я один всё испортил.

— Я и не делаю.

Он ждал, что она наконец закричит. Тогда и он мог бы ответить криком. Но Лиза говорила тихо, и вся его злость оставалась при нём.

В коридоре он надел куртку, не попав рукой в рукав с первого раза. На пороге обернулся:

— Ты хоть когда-нибудь верила, что я могу измениться?

Лиза смотрела на него из кухни.

— Верила. Просто больше не хочу проверять это на себе.

Максим вышел. Внизу ударил ладонью по холодному металлическому столбу, вскинул голову и оглянулся на четвёртый этаж. В одном окне горел свет. Он не знал, смотрит ли она на него. После ссоры позвонил матери: сказал, что они опять разошлись, и попросил не тревожить Лизу. Мать что-то ответила, но Максим положил трубку, не дослушав. Потом долго шёл в сторону Промышленной, ощущая, как немеет ушибленная ладонь.