ВЕРСИЯ

Varpunen

ВЕРСИЯ

Глава первая. Тихий город

Дверь в квартиру Елизаветы Морозовой оказалась не заперта. Потом Валентина Павловна будет возвращаться к этому обстоятельству чаще, чем к любым словам соседей: она сама учила дочь проверять замок дважды, даже если выходишь на пять минут.

Ольховск привык объяснять чужие поступки без свидетелей. У магазина знали, кто с кем поссорился, на автостанции — кто купил билет, во дворах — чья машина ночевала не на своём месте. Но возле Лесной улицы каждую ночь проезжали десятки автомобилей. А кто поднимался на четвёртый этаж, снаружи не было видно.

Валентина Павловна Морозова поднялась на четвёртый этаж без остановки, хотя обычно переводила дыхание между вторым и третьим. На площадке пахло варёной капустой и сырой штукатуркой. Лампочка над квартирой дочери мигала: загорится, погаснет, снова загорится. Валентина Павловна подумала, что надо попросить Лизу позвонить в управляющую компанию, и тут же разозлилась на себя. Она пришла не ради лампочки.

Дочь не отвечала со вчерашнего вечера. В половине десятого Валентина Павловна отправила сообщение: «Доехала? Позвони, как сможешь». Под «доехала» подразумевалась не поездка куда-то далеко, а короткая дорога с работы домой. Она сама не знала, зачем написала именно так. В одиннадцать набрала номер; телефон звонил долго, пока механический женский голос не сообщил, что абонент не отвечает. Утром стало хуже: последнее сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным.

У дочери было привычное, почти раздражающее правило — отвечать матери хотя бы одним словом. «Потом». «Занята». «Жива». Последнее Валентина Павловна ненавидела и просила так не шутить. Сегодня она поймала себя на том, что согласилась бы и на него.

Запасной ключ не понадобился: дверь подалась внутрь с первого прикосновения. От этого стало не легче, а тревожнее.

— Лиз?

У стены темнела обувь — на мгновение показалось, что мужские ботинки. Но это были Лизины чёрные полусапожки, один стоял боком. На крючке висело лёгкое пальто, слишком тонкое для октябрьских утренников. С кухни пахло остывшим чаем. На столе стояли две кружки, одна пустая, другая с тёмным ободком на стенке.

— Лиза, это мама.

Валентина Павловна сделала несколько шагов и увидела дочь у дивана, на полу между журнальным столиком и окном. Сначала она не поняла, что видит. Подумала, что Лиза упала в обморок, что сейчас нужно подложить что-нибудь под голову, открыть форточку. Потом увидела неестественное положение руки и маленькое тёмное пятно у волос.

В памяти остался не её собственный крик, а странная мелочь: с подоконника свисал листок фикуса, и на нём дрожала капля воды. Лиза поливала цветы по средам. Сегодня был четверг.

Она не помнила, как достала телефон. Помнила, что трижды называла диспетчеру номер дома, а тот каждый раз переспрашивал квартиру. «Четвёртый этаж», — повторяла она, словно этаж и был самым важным. Потом села рядом с дочерью на ковёр и просила её не пугать маму. Когда в дверь постучали, Валентина Павловна всё ещё говорила с Лизой.

* * *

Когда приехала полиция, двор уже наполнялся людьми. Дворник поставил метлу у урны и так и не вернулся за ней. Две женщины из соседнего подъезда стояли под одним зонтом и говорили шёпотом, который был слышен даже у дороги. У школьного автобуса задержали отправление: водитель пытался объяснить детям, почему нельзя подходить к служебным машинам.

Анна Миронова вышла из автомобиля, застегнула куртку и машинально посмотрела на окна. В большинстве квартир ещё горел свет. На четвёртом этаже, за выцветшей занавеской, кто-то осторожно отодвинул ткань и тотчас отпустил.

Анна работала в уголовном розыске второй год, но Ольховск знала всего три месяца. После областного управления город казался ей тесным: знакомые лица в аптеке, тот же продавец на заправке, один и тот же инспектор на всех фотографиях с городских праздников. Здесь было трудно остаться незамеченным. Зато исчезнуть, как ей говорили, было почти невозможно.

В подъезде её встретил участковый Глеб Сафонов, краснолицый мужчина, обычно неторопливый, а теперь непривычно собранный.

Пока они поднимались, Сафонов негромко сообщил о вызове скорой в 06:52, обнаруженной незапертой двери и смерти, которую врачи уже констатировали. Кого-то из соседей успели записать как свидетелей; сами они ещё путались в том, что видели, а что слышали от других. На предположение о насильственной смерти Глеб не стал настаивать: специалист продолжал осмотр.

На площадке сидела Валентина Павловна. Рядом с ней присела женщина в халате и пуховой кофте; она держала стакан воды так, словно не знала, кому его передать. Мать погибшей смотрела на закрытую дверь своей дочери. Когда Анна поздоровалась, та безошибочно определила, кто перед ней.

— Вы из полиции? — спросила она. — Мне туда можно?

— Сейчас там работают специалисты. Я понимаю, что вам тяжело. Мы постараемся закончить необходимые действия как можно быстрее.

— У неё окна на ночь открыты, — сказала Валентина Павловна. — Она простужается, а всё равно открывает. Вы потом закройте.

Анна кивнула. Ответить что-то другое она не смогла.

В квартире было слишком обыкновенно для того, что здесь произошло. Мокрое полотенце на спинке стула. Квитанция из магазина, прижатая солонкой. Полураскрытая книга возле дивана. На тумбе — плотный конверт с синим фирменным словом «Север»: совсем обычная рабочая почта среди домашних вещей. На экране телевизора отражались фигуры людей в перчатках и бахилах. Специалист фотографировал обстановку; врач осторожно пояснял, что окончательные выводы можно будет сделать лишь после исследования.

Обычно в подобных комнатах Анна сперва замечала то, что нарушено: перевёрнутый стул, раскрытый ящик, разбитое стекло. Здесь глаз цеплялся за другое. Возле книжной полки лежали две закладки из плотной бумаги; на одной неровным почерком было написано «прочитать в дороге». На подоконнике стояла маленькая банка с отростком фикуса, над которой кто-то наклеил бумажку с датой. Елизавета собиралась вырастить новый цветок из старого, хотя для этого годами не требовалось ничего, кроме воды и терпения.

Сотрудник осмотра попросил Анну отойти от низкого столика. Он стоял под углом к дивану, и специалист снимал его положение вместе с краем ковра и полкой у стены. Анна не знала, был ли столик сдвинут во время случившегося: её собственный журнальный столик дома тоже никогда не стоял ровно. Фотографии фиксировали положение предметов, но не движение, которое к нему привело. В какой-то момент захотелось, чтобы вещи сами указали, где искать ответ. Она мысленно одёрнула себя и сделала пометку о взаимном расположении мебели.

На внутренней стороне обложки книги Елизавета карандашом обвела незнакомое слово и приписала рядом значение. Анна прочитала его дважды, прежде чем поняла, что это не шифр и не намёк на преступление. Просто девушка готовилась к занятиям, которые ещё не начались. Анна закрыла книгу, не меняя её положения, и попросила специалиста снять страницу. Она пока не умела объяснить, почему такая мелочь оказалась важнее чужих разговоров у подъезда.

Анна остановилась у порога комнаты. Девушка лежала там, где её увидела мать. На ней были домашние брюки и серый свитер, один рукав которого слегка закатался. Лицо казалось удивительно молодым. Умершим всегда приписывали выражение покоя, но Анна не увидела покоя. Только невозможность что-либо спросить.

— Елизавета Морозова, тысяча девятьсот... — начал Сафонов, сверяясь с записью.

— Двадцать пять лет, — тихо сказала Анна. Она уже прочитала возраст в первичном сообщении.

На кухне звякнул пакет для вещественных доказательств. Анна невольно обернулась. Ей показалось неприличным, что обычные рабочие звуки продолжаются, пока мать сидит за дверью и просит закрыть окно.

* * *

Виктор Андреевич Соколов приехал без сирены. Он всегда так делал, если считал, что лишние пять минут ничего не изменят. Серый автомобиль остановился в стороне от полицейских машин. Виктор вышел, обменялся несколькими словами с сотрудником у подъезда и только потом направился внутрь.

Ему было пятьдесят два. Седина у висков делала его старше, но двигался он легко, без спешки и без суетливой осторожности людей, которые боятся показаться слабыми. В отделе любили говорить, что Соколов сначала слушает, а потом открывает папку. Это было преувеличением, но не слишком большим.

Несколько лет назад он добился пересмотра дела, в котором сам когда-то считал верной первоначальную версию. После этого случая молодые следователи приводили его в пример друг другу, а Виктор раздражался, когда об этом вспоминали. «Ошибку исправил — не медаль получил», — говорил он.

Анна впервые встретила его месяц назад на совещании. Он не перебивал докладчиков, не стучал ручкой по столу и задавал вопросы, после которых людям приходилось заново перечитывать собственные материалы. Ей нравилось работать рядом с человеком, которому не требовалось изображать непогрешимость. Она не замечала, как быстро такая репутация становится привычкой других людей верить ему раньше, чем собственным сомнениям.

На лестнице Виктор остановился возле Валентины Павловны, представился и опустился перед ней на корточки, чтобы не разговаривать сверху вниз.

— Я буду заниматься делом вашей дочери, — сказал он. — Сейчас задам только один вопрос. Если не сможете ответить, вернёмся к нему позже.

Женщина едва заметно кивнула.

— Елизавета жила одна?

— Да. Раньше с Максимом... То есть нет, не жили они вместе. Он оставался иногда. — Она посмотрела на свои руки. — Я не знаю, как правильно.

— Как помните, так и говорите. Нам не нужны правильные слова.

Она впервые подняла на него глаза.

— Найдите того, кто это сделал.

— Мы проверим всё, что потребуется, — ответил Виктор. И не обещал большего.

В квартире он задержался у входа, позволяя глазам привыкнуть к свету. Попросил кратко изложить, что известно, посмотрел фотографии до перемещения предметов, уточнил, какие вещи уже изъяты, а какие ещё нет. Не высказал вслух ни одной догадки о том, кто мог быть здесь ночью.

— Замок? — спросил он.

— Видимых повреждений нет, — ответила Анна. — Мать говорит, дверь была не заперта.

— Значит, сама открыла знакомому, — заметил Сафонов.

— Этого мы ещё не знаем, — отрезал Виктор. Сухость его голоса заставила участкового выпрямиться. Соколов выдержал короткую паузу и добавил уже мягче: — Не хотелось бы, чтобы наши выводы появлялись раньше протоколов.

Анна впервые за утро услышала в его голосе раздражение. Не громкое, но точное: как щелчок выключателя. Соколов тут же вернулся к осмотру, поправил съехавший край схемы на столе и заговорил прежним спокойным тоном.

— Значит, выясняем, кто имел ключ и кто мог войти добровольно. И не забываем о случайных обстоятельствах. Одно другому не мешает.

Он обратил внимание на две кружки. Спросил, сфотографированы ли они и установлено ли, когда в последний раз пользовались посудой. Анна отметила вопрос — не потому, что он был неожиданным, а потому, что она сама успела принять вторую кружку за доказательство ночного гостя. Виктор пока ничего подобного не утверждал.

Из комнаты донёсся короткий металлический щелчок фотоаппарата. Соколов посмотрел в ту сторону и сказал:

— Сначала опишем то, что есть. Объяснять будем потом.

Эту фразу Анна записала на полях блокнота, хотя в протокол она, конечно, не относилась.

Виктор распорядился сохранить исходные записи с камер и подробно описать обстановку. Анна отметила это поручение рядом с вопросами о замке и посуде. Ей нравилась его привычка начинать с того, что можно проверить.

* * *

К девяти утра во дворе появились первые люди, которым было совершенно нечего здесь делать. Мужчина в спортивном костюме трижды проходил мимо подъезда, каждый раз замедляя шаг. Две школьницы фотографировали служебную машину, пока полицейский не попросил убрать телефоны. В местном чате уже написали, что девушка «зарезана», затем — что «задушена», а ещё через десять минут неизвестный уверенно сообщил, будто убийцу взяли прямо в квартире.

Ни одно из этих сообщений не соответствовало тому, что знала полиция.

Нину Романовну Белову, соседку с третьего этажа, застали на кухне. Женщина говорила охотно, но сбивалась, едва Анна просила назвать время. В чашке остывал кофе; на телевизоре без звука бежала строка новостей.

— Ссорились они. Он парень вспыльчивый, этот Максим Булков. То цветы принесёт, то дверью хлопнет, — сказала Белова. — Вчера после семи слышала Лизу. Она кричала, чтобы мужчина ушёл. Дверь потом стукнула.

Анна попросила не называть человека по привычке, если она не узнала голос. Белова поморщилась: стены тонкие, но не настолько, чтобы различать каждого говорящего. Она знала о ссорах пары и уже сложила услышанное в знакомую историю.

— А позднее что-нибудь слышали?

— Будто стул уронили. Когда сериал начинался. Я тогда телевизор прибавила. Думала подняться, да решила: опять поссорились, завтра помирятся. — Белова обхватила чашку ладонями. — Только я ведь даже не знаю, был ли там кто-нибудь.

Анна записала: ссора после семи, хлопок двери, позднее — одиночный неясный шум. Не указала ни точного часа второго звука, ни человека, который мог его вызвать. Сначала она по привычке написала «ссора с Булковым», но зачеркнула фамилию: свидетельница не могла её подтвердить. Белова следила за ручкой Анны, словно это зачеркивание могло отменить и её собственное утреннее чувство вины.

* * *

Валентина Павловна не хотела ехать домой. Сафонов предложил ей посидеть в служебной машине, где было теплее; она отказалась, потому что оттуда не было видно окон дочери. Тогда ей принесли стул из конторы дворника, и она села возле клумбы, в которой доцветали мокрые бархатцы.

Анна подошла с двумя бумажными стаканчиками чая. Один протянула женщине, второй оставила себе. Чай был слишком сладким и пах дешёвым лимоном.

— Вы говорили, что Лиза хотела что-то изменить? — осторожно спросила Анна.

Валентина Павловна посмотрела на неё с подозрением.

— Я говорила, что она устала. Это не одно и то же.

— Простите. Я неправильно запомнила.

— Она хотела уехать, — неожиданно сказала мать. — Не навсегда. Может, на год. Курсы нашла в областном центре. Говорила: «Мам, тут всё за меня уже решили, а я ещё и не начинала». — Женщина прижала стаканчик к коленям. — Я всё просила подождать. Думала, она от меня бежит.

— А сейчас как думаете?

— Сейчас я думаю, что надо было помочь ей собрать чемодан.

Валентина Павловна достала телефон. Долго искала нужную фотографию среди снимков кошки, ценников и деревьев у дачного забора. Наконец повернула экран к Анне. На листке в клетку, приколотом магнитом к холодильнику, было написано: «Курсы», «Катя — комната», «Резюме», «Куртка», «Не передумать». Последние два слова Лиза обвела дважды.

— Она списки любила. Даже в магазин без списка не ходила, а потом всё равно забывала хлеб. Я тогда над ней посмеялась: мол, мало ли что ты на бумаге напишешь. А она сказала: «В этот раз не забуду».

Женщина убрала телефон так быстро, будто ей стало стыдно показывать чужие планы. Анна ещё видела на внутренней стороне века корявые буквы: «Не передумать».

Анна молчала.

— Про Максима спрашивайте, — сказала Валентина Павловна. — Всё равно спросите.

— Какие у них были отношения?

— Вначале хорошие. Он смешил её. Чинил мне кран, хотя я не просила. Потом что-то испортилось. Он мог вспылить, наговорить лишнего. Она тоже не молчала. Я не собираюсь делать из Лизы святую, понимаете? У неё был характер. Но она его боялась иногда. Вернее... — Мать потёрла висок. — Боялась, что он опять сорвётся. Не знаю, как объяснить.

— Они собирались расстаться?

— Лиза говорила, что так будет лучше. Он обещал измениться. Может, и менялся. Я за ним по пятам не ходила. — Женщина подняла глаза к четвёртому этажу. — Самое ужасное, что вчера я на неё рассердилась. Попросила приехать на выходных, она сказала: «Не могу, много дел». И я ответила: «У тебя всегда много дел». Вот и всё, что осталось от нашего последнего разговора.

Анна хотела возразить, что у них наверняка были и другие разговоры, но поняла, как это прозвучит. Она только спросила, с кем ещё дочь близко общалась, где работала, были ли в последнее время тревожные звонки. Валентина Павловна отвечала неровно, иногда начинала фразу заново. Про работу сказала, что Лиза занималась документами в небольшой торговой фирме. Про подругу — что есть Катя, «из техникума ещё». Про звонки не знала ничего.

Когда Анна поднялась, мать вдруг взяла её за рукав.

— Вы ведь будете спрашивать не только про Максима?

— Будем проверять всех, кто мог знать Лизу и быть у неё дома, — сказала Анна.

Анна добавила к списку проверок круг общения Елизаветы. Среди фамилий пока стояла только одна — Булков. Под ней оставалось много чистой бумаги.

* * *

В кабинете Соколова часы отставали на четыре минуты. Он знал об этом и не поправлял их: подарок отца, переживший два переезда и одну неудачную попытку ремонта. Молодые сотрудники иногда шутили, что у Виктора Андреевича даже время идёт осторожнее, чем у остальных.

К полудню на столе лежали первые протоколы, распечатки звонков и список людей, которых предстояло опросить. Анна вошла с блокнотом; Сафонов последовал за ней, держа папку так, будто она могла выскользнуть из рук.

Виктор предложил начать совещание с того, что известно, а не с того, что уже рассказывает город. Анна доложила о ссоре, услышанной соседкой, о последующем шуме и о том, что время смерти эксперт ещё не установил. Сафонов положил на стол сведения о Максиме Булкове: двадцать девять лет, механик, прежняя судимость за насилие, связь с погибшей. Его не было дома, и на работу он не вышел.

— Характер тяжёлый, — добавил Глеб, ссылаясь на мастера автосервиса.

Виктор не стал спорить с оценкой, но попросил заменить её конкретными поступками. Заодно велел записать, что последний год на работе Максим держался исправно. Указание прозвучало буднично; Анна видела, как Глеб аккуратно вносит обе строки на один лист.

Следующим распоряжением был розыск Булкова и проверка его маршрута после ссоры. Одновременно следовало собрать сведения о работе, друзьях и планах Елизаветы. Соколов не назвал подозреваемого убийцей и не пообещал, что вскоре кого-нибудь задержат.

— Когда человека не любят, о нём всегда находятся плохие истории, — сказал он под конец. — Некоторые правдивы. Но мы обязаны установить, относятся ли они к этой ночи.

Анна запомнила не столько слова, сколько движение Виктора: он перевернул лист с характеристикой Булкова чистой стороной вверх, прежде чем перейти к следующему поручению. Такому человеку было легко доверять.

* * *

К обеду у смерти Елизаветы Морозовой появилась собственная жизнь, никак не связанная с тем, что произошло в квартире.

В магазине возле автостанции продавщица отказалась брать у соседки деньги за хлеб: та «и так сегодня натерпелась», хотя соседка знала погибшую только по виду. В парикмахерской вспоминали, что Лиза недавно коротко подстриглась, и делали из этого вывод, будто она готовилась к разрыву. В районном чате кто-то поместил старую фотографию Максима со спортивного праздника. На снимке он смеялся, запрокинув голову. Подпись гласила: «Вот он, всегда был агрессивный».

Анна увидела эту фотографию в телефоне Сафонова и попросила убрать.

— Видела? — спросил он. — Люди уже всё решили.

— Люди не обязаны делать нашу работу.

— Но мешать могут.

Анна не ответила. Она сама мысленно уже несколько раз возвращалась к Максиму. Мужчина с судимостью. Ссоры. Хлопающая дверь. Исчезновение. Эти факты выстраивались в ряд даже без чьей-либо помощи, и от этого становилось неуютно.

В автосервисе пахло железной стружкой и горячим маслом. Начальник смены, Борис Аркадьевич, долго вытирал руки тряпкой, прежде чем ответить на вопрос.

— Максим сегодня не пришёл, — сказал он. — Я ему звонил. Ноль.

— Такое бывало?

— Раньше — бывало. Последние полгода нет. Он с утра всегда раньше меня. Мотор разобрал — пока не соберёт, домой не пойдёт. Денег лишних не тратит. Я его ругал, что в выходные тоже тут сидит.

— Почему?

Борис Аркадьевич посмотрел на Анну.

— Потому что дома, наверное, легче не было. Не моё дело. Он про личное не распространяется.

— А про будущее?

Мастер перестал тереть руки.

— Недели три назад сказал: «Хочу наконец заняться собой, Борис Аркадьевич. Не ей что-то доказывать, а себе». Я ещё подумал: впервые он о чём-то говорит без злости. Только не надо делать из него ангела. На прошлой неделе орал в телефон возле подъёмника. Я вышел — он сразу замолчал. Спросил, всё ли в порядке. Ответил: «Разберусь». И таким голосом, что я больше не полез.

— Вчера его видели после работы?

— Ушёл в шестом часу. Спросил, можно ли взять аванс. Я дал часть. Сказал, вернёт с зарплаты.

— Для чего деньги?

— Не говорил. А я не спрашивал. Он у меня не под следствием работал.

В конце разговора мастер вспомнил ещё одно:

— Вы только записывайте всё, ладно? Он тогда с парнем одним сцепился на работе, это правда. Но руку первым не поднял. Хотя когда его задели, еле оттащили. Я не защищаю. Просто не люблю, когда про человека рассказывают половину.

Анна вышла из мастерской, держа в блокноте имя ещё одного свидетеля. На воротах висела доска с фотографиями сотрудников. Максим стоял с краю, в грязном комбинезоне, щурился от солнца и не улыбался. Казалось, он в любой момент собирается выйти за рамку снимка.

В блокноте Анны рядом оказались две записи: «последние полгода без нарушений» и «на прошлой неделе кричал в телефон». Ей хотелось подчеркнуть вторую. Первую она оставила без пометки и только спустя минуту заметила это.

* * *

К вечеру дождь снова превратился в мелкую водяную пыль. У подъезда на Лесной сняли ограждение, но люди всё равно обходили место стороной, словно на асфальте осталась невидимая черта.

Анна вернулась туда за уточнением адреса подруги Елизаветы. В окне четвёртого этажа теперь было темно. На подоконнике соседней квартиры стоял маленький красный фонарь — игрушка, которую включали детям перед сном. Внизу кто-то поставил у подъезда три белые гвоздики. Цветы лежали прямо на мокром бетоне, без упаковки.

Валентина Павловна уехала с родственницей. Дворник наконец забрал свою метлу. Город постепенно возвращался к обычному вечеру: автобусам, ужину, голосам из открытых форточек. От этого Анне стало не легче, а тяжелее. Всякий раз, когда дело начиналось с такой потери, ей казалось несправедливым, что мир не задерживает дыхание хотя бы на сутки.

Телефон завибрировал. Сафонов.

— Анна, ты где?

— На Лесной. Что-то нашли?

— По Булкову есть движение. Заедь в отдел.

Он говорил быстрее обычного.

В комнате дежурной части пахло растворимым кофе и мокрыми куртками. На мониторе показывали зернистую запись с камеры круглосуточной заправки на выезде из города. Справа светился штамп времени. Мужчина в тёмной куртке прошёл по освещённому участку площадки, остановился возле фургона и, оглянувшись, сел на пассажирское сиденье. Лица почти не было видно.

— Не спеши, — сказал Виктор, стоявший рядом. — Откуда уверенность, что это он?

Сафонов открыл соседний кадр, уже с другой камеры, и положил на стол распечатанную фотографию Максима из кадровой анкеты автосервиса.

— Одежда совпадает. Рост, походка. Сотрудник заправки узнал его, сказал, часто заезжал вечером. И вот — камера у перекрёстка уже за городской чертой. Тот же фургон. Номера читаются.

— Водителя нашли?

— Пока нет. Машина зарегистрирована в соседней области. Запрос отправили.

Анна посмотрела на время в углу экрана: ноль часов сорок семь минут.

После полуночи. Через несколько часов после ссоры, о которой говорили соседи. Через несколько часов после того, как Елизавета в последний раз ответила кому-то на сообщение.

— Он мог уехать по работе, — сказала Анна, не будучи уверенной, зачем произнесла это вслух.

— Мог, — согласился Виктор. — Поэтому и проверим.

Он ещё раз посмотрел запись. Мужчина у фургона вдруг замедлил шаг и обернулся в сторону дороги, уходившей к центру Ольховска. Постоял так секунду или две. Потом повернулся к машине. Белый свет заправки выхватил его лицо — сжатый рот, тёмную щетину, глаза, которых зернистая запись почти не различала.

На этот раз Анна узнала его.

Сафонов остановил кадр. На экране Максим будто застыл между двумя решениями, хотя это был всего лишь сбой движения на плохой камере. Анна поймала себя на желании прочитать по неподвижному лицу то, чего изображение не могло рассказать.