ВЕРСИЯ

— Доложите дежурным соседних районов, — сказал Соколов. — Без лишнего шума. И мать его найдите сегодня. Не по телефону.

Сафонов вышел выполнять поручение. Виктор остался у монитора. Он смотрел уже не на лицо Максима, а на чёрную полоску дороги за фургоном.

— Почему он не остался? — спросила Анна.

Соколов выключил видео.

— Вот первый вопрос, на который нам придётся получить ответ.

Позднее в сводке появится сухая строка: «Местонахождение Максима Сергеевича Булкова не установлено».

Но к концу этого дня в Ольховске уже повторяли другое: молодой человек, с которым накануне ссорилась погибшая Елизавета Морозова, ещё ночью покинул город.

Глава вторая. Тень прошлого

В пятницу Тамара Ивановна Булкова стояла у прилавка с сыром, а две женщины за её спиной внезапно перестали разговаривать. Продавщица молча протянула сдачу, хотя раньше всегда спрашивала о здоровье сына. Что именно обсуждали женщины, Тамара не слышала. Ей хватило того, как быстро они замолчали.

Анна узнала об этом не сразу. В семь утра она сидела в кабинете напротив Виктора Соколова и смотрела на фотографию, распечатанную с камеры заправки. Ночная картинка распадалась на серые квадратики. Если не знать, кого ищешь, мужчина возле фургона мог быть кем угодно.

Сафонов принёс первые сведения о водителе ночного фургона. Олег Рудаков, возивший запчасти из Неверовска, подобрал у заправки молчаливого пассажира и высадил на развилке, не доезжая до города. Имя пассажир не назвал. Рудаков не обращался в полицию: за рулём он почти не слушал новости и пока не знал, кого предположительно вёз.

— Значит, у нас есть отъезд после полуночи, — заметил Виктор. — Не то, где он был до заправки.

Сафонов уже собирался заговорить о ревности. Соколов поднял лист с отметкой времени, и Глеб замолчал. Анна почувствовала знакомую уверенность: рядом с Виктором версии не превращались в факты из-за чьей-то настойчивости.

Анна опустила глаза к блокноту. Соколов говорил без нажима, но его спокойствие заставляло собеседника тщательнее выбирать слова. Ей нравилось, что рядом с ним не приходилось оправдывать каждое сомнение. И всё-таки порой она замечала за собой странную привычку: прежде чем высказать мысль, мысленно проверять, одобрил бы её Виктор Андреевич.

На столе лежало личное дело Максима. Сафонов принёс его из архива ещё до открытия канцелярии. К обложке прилипла старая бумажная метка, на которой чужой рукой было написано: «Булков М. С., 2021».

— Давайте сначала посмотрим, каким он был, — сказал Виктор. — И не будем делать вид, будто это само по себе объяснит, каким он стал.

Перед тем как раскрыть дело, Соколов убрал со стола фотографию с заправки. Анна заметила движение: будто следователь не хотел, чтобы чужое ночное лицо лежало рядом со старой судебной папкой и само подсказывало им вывод.

— Мы ищем одного и того же человека, — сказал Сафонов, проследив за его рукой.

— Да, — ответил Виктор. — Но пока это две разные истории.

* * *

Первый снимок в деле был сделан пять лет назад. Максим выглядел моложе, почти подростком: короткая стрижка, неуверенно поднятый подбородок, ссадина на скуле. На следующем фото — место драки у бара «Янтарь»: мокрый тротуар, перевёрнутая пластиковая табуретка, пустые бутылки под навесом. В протоколе значилось, что после словесного конфликта Максим несколько раз ударил другого мужчину. Один из ударов пришёлся, когда тот уже упал.

Анна прочитала последнюю строку дважды. Она знала, как легко люди преувеличивают драку в разговорах, но здесь были заключение врача, фотографии травм и показания двух очевидцев. Потерпевшему, Алексею Мальцеву, долго восстанавливали челюсть. Суд назначил Булкову лишение свободы. Он отбыл срок и вернулся в Ольховск. На полях одного из документов чьей-то рукой было выведено «особо агрессивен». Анна провела по надписи ногтем: это была не формулировка эксперта, а чьё-то впечатление, пережившее дело на пять лет.

Из старого дела следовало: после драки Максим признал, что продолжил наносить удары, когда Мальцев уже упал. Не спорил даже с самым тяжёлым обстоятельством, подтверждённым очевидцами. Анна посмотрела на косую подпись под протоколом. Пять лет назад он не смог остановить руку; это было установлено, и никакая новая характеристика не могла этого изменить.

— Признал то, что подтверждали свидетели, — напомнил Виктор, когда Глеб назвал это честностью.

Из конверта выпала пожелтевшая копия письма потерпевшему. Максим просил прощения, не ожидая ответа; на обороте стоял штамп почты: «От получения отказался».

Сафонов постучал пальцем по конверту.

— Написать письмо проще, чем остановиться, — сказал Сафонов.

Виктор вложил конверт обратно в дело. Ни извинение, ни отказ принять его не меняли обстоятельств старой драки. Анна подумала, что о нынешнем вечере Максим ещё вообще ничего не рассказал.

Анна подняла глаза на следователя. Она помнила, почему когда-то добивалась перевода в его группу. В областном управлении ей довелось видеть дело, где подозреваемого опознали по куртке, а потом обнаружилось, что такую же продавали в каждом втором магазине. Соколов тогда добился повторной проверки. Он не ругал сотрудников при всех, хотя мог. Просто вернул материалы с пометками и потребовал отделить то, что свидетель видел, от того, что ему потом рассказали.

Она часто вспоминала об этом, особенно когда приходилось спорить с людьми старше и опытнее себя.

Но теперь, глядя на снимок разбитого лица Мальцева, Анна думала о другом. Человек однажды продолжал бить лежащего. Это ничего не доказывало относительно Елизаветы, и всё же мысль прилипала к сознанию крепче любых оговорок. Анна поймала себя на том, что уже представляет не драку пятилетней давности, а квартиру на Лесной.

Соколов заметил, где задержался её взгляд.

— Я хочу, чтобы с Мальцевым поговорили повторно, — сказал он. — Узнайте, видел ли он Булкова после освобождения. Случались ли угрозы. Письмо тоже проверьте, а не только прочитайте.

— Думаете, прошлое может повториться? — спросила Анна.

— Думаю, оно уже повторяется в разговорах о нём, — ответил Виктор. — А что произошло на самом деле, мы пока выясняем.

Когда Анна закрыла папку, к большому снимку Мальцева прилип уголок письма с извинениями. Она осторожно разъединила бумагу. В старом деле нашлось место и для травмы, которую нельзя отменить, и для раскаяния, которому никто не обязан верить. Анна подумала, что, если Максима найдут, ей придётся смотреть ему в глаза, помня оба документа.

* * *

Тамара Ивановна Булкова жила на другом конце города, возле хлебозавода, в двухкомнатной квартире, где коридор всегда был заставлен обувью. На звонок она открыла сразу, будто стояла за дверью и считала шаги в подъезде.

— Он у меня не прячется, — сказала женщина прежде, чем Анна успела представиться.

Ей было около шестидесяти. На ней был домашний халат поверх шерстяной кофты; у воротника торчала нитка, которую она то и дело пыталась заправить под ткань. В кухне кипел чайник. На холодильнике висела выцветшая фотография Максима в школьной форме, а рядом — записка с крупным словом «лекарства».

Сафонов остался у порога, но Тамара Ивановна настояла, чтобы он тоже вошёл: не хотела говорить из кухни с людьми, стоявшими у входной двери. Анна села напротив неё, не притронувшись к предложенному чаю.

Тамара Ивановна говорила о последнем звонке сына неохотно. В среду, чуть после восьми, он спросил, как у неё дела; разговор вышел коротким. Она точно помнила, что стояла у телевизора, ждала передачу про огород и злилась на плохо работающий пульт. Тогда Максим попросил не звонить Елизавете и пожаловался, что она не желает его слушать. Мать ответила: «Может, теперь тебе самому пора её послушать?» Он только оборвал разговор. Это не было спокойствием, но и привычного крика она не услышала.

Анна несколько раз уточнила последовательность: сначала звонок, потом новости, после — обычные домашние дела. Мать могла ошибаться в минутах, и они договорились сверить время по детализации, а не по передаче. Тамара Ивановна смотрела на часы, висевшие над кухонным шкафом, словно те могли подтвердить не время, а невиновность сына.

Сафонов спросил, пытался ли Максим у неё заночевать. Женщина покачала головой. На вопрос о знакомых за городом она назвала двух старых приятелей и тут же попросила не устраивать у них обыски: у одного маленький ребёнок, другой после операции.

— Мы пока только выясняем, где он может быть, — сказала Анна.

— Вы выясняете, куда ему бежать. Я понимаю разницу.

Анна не нашла, что ответить.

На холодильнике стояла маленькая жестяная машинка без одного колеса. Тамара Ивановна заметила её взгляд.

— Максим в детстве все игрушки разбирал. Хотел посмотреть, как сделано. А потом сидел и плакал, если обратно не выходило. — Она усмехнулась. — Я тогда думала, вырастет — поумнеет. Взрослый человек, а всё сначала ломает, потом чинит.

— Вам известно, поднимал ли он руку на Елизавету?

Тамара Ивановна не стала возмущаться.

— Мне неизвестно. Я их не караулила. Один раз Лиза пришла ко мне, руки дрожали. Сказала, он разбил её телефон. Я с Максимом разговаривала. Он кричал, что это случайно. А я сказала: случайно чай проливают. Телефоны в стену не случайно летят.

— Вы верили, что он изменился?

— Я хотела верить. Это не совсем одно и то же.

На секунду женщине захотелось сказать ещё что-то. Она отвернулась к окну, за которым по серому двору быстро шёл мальчишка с портфелем. Анна не стала торопить её. Пауза кончилась тем, что Тамара Ивановна аккуратно выровняла на столе край салфетки.

Женщина встала, выключила чайник и вдруг заговорила почти шёпотом:

— Вчера у магазина одна женщина спросила, что у Максима с Лизой. Сначала будто просто из сочувствия. Потом добавила: «Вы ведь знали, какой он». Я пришла домой и всё думала, о чём именно должна была знать. О драке? О телефоне, который он разбил? Или о чём-то, чего ещё не рассказали мне?

Анна попросила разрешения посмотреть комнату, в которой Максим иногда оставался. Там стоял сложенный диван и коробка со старыми учебниками. На подоконнике лежал запылённый набор ключей, перевязанный синей резинкой. Никаких собранных вещей, чужой одежды или следов недавнего ночлега не было.

— Если он позвонит, — сказала Анна на прощание, — попросите связаться с нами. Так будет лучше для него.

Тамара Ивановна придержала дверь.

— Вы можете ему не поверить. Я тоже не всегда верила. Но сначала дайте сказать.

* * *

На обратном пути Сафонов почти всю дорогу молчал. Только у железнодорожного переезда, где они остановились перед медленным грузовым составом, заговорил:

— Знаешь, что самое неприятное? Она ведь не сказала «он не мог». Обычно мать с порога кричит, что сын ангел.

— Она знает, что сын не ангел.

— Тогда тем более.

Анна смотрела, как по рельсам уходят вагоны с одинаковыми белыми цифрами. В разговоре Тамары Ивановны не было материнской слепоты — только привычка жить сразу с двумя несовместимыми мыслями: сын причинил людям боль; сын всё ещё оставался её сыном. Анна не знала, какая из этих мыслей делает показания женщины достовернее.

В отделе обнаружилось сообщение от областных коллег. Водителя фургона допросили по месту нахождения. Он подтвердил, что взял пассажира возле заправки за небольшую сумму. У развилки тот попросил остановиться, не объяснив куда направится дальше. Водитель не видел ни оружия, ни сумки; у мужчины был только телефон, который он несколько раз включал и сразу гасил экран. По словам водителя, пассажир часто оборачивался. В справке аккуратно стояло: «Причину поведения пояснить не смог». И ещё одна строка: «С чужих слов личность пассажира не устанавливалась».

Сафонов прочитал последнюю фразу вслух.

Когда они вернулись в машину, Глеб снова заговорил о беглеце: если он не причастен к смерти Лизы, зачем уходить из города тайком? Анна не стала защищать Максима. Она лишь напомнила, что страх, отъезд и сокрытие преступления не равны друг другу. Потом сама пожалела об осторожном тоне: слишком уж легко было строить версии, сидя в тёплой машине, когда мать подозреваемого оставалась в пустой кухне.

* * *

На служебном телефоне Анна увидела сообщение Сафонова: по данным, предоставленным Тамарой Ивановной, разговор с сыном начался в двадцать часов четырнадцать минут и длился меньше двух минут. Анна переписала время в отдельную графу. Значит, после первой ссоры Максим ещё находился в городе и был способен спокойно набрать мать. Но где он провёл следующие четыре часа — было неизвестно.

У Анны на столе лежало поручение повторно поговорить с работниками автосервиса. Вчера она уже видела начальника смены Бориса Аркадьевича и слышала его рассказ об авансе, рабочей дисциплине Максима и ссорах на работе. Сегодня следовало уточнить то, на что тогда не хватило времени.

В гараже стоял ровный металлический гул. За перегородкой кто-то ругался на сорванную резьбу. Борис Аркадьевич встретил Анну тяжёлым взглядом.

— Опять про него? Я вчера рассказал всё, что знаю.

— Не всё. Вы говорили, что Максим взял аванс. Он обычно просил деньги заранее?

— Последние месяцы — нет. — Мастер помолчал. — Раньше, когда только вышел, просил. Потом сам сказал: хватит жить от займа до займа.

— На что он собирал?

— Говорил, хочет снять отдельную квартиру. Не уверен, что именно на неё. — Борис Аркадьевич повернулся к молодому механику у подъёмника. — Дим, выключи на минуту.

Двигатель затих. Парень в замасленной толстовке вытер ладони о штаны и подошёл неохотно.

— Это Дмитрий. Максим его натаскивал на сложных работах. Спроси, чему учил.

— Чтоб гайки не срывал, — буркнул Дмитрий. — И чтобы не лез, когда не умею.

— А вне работы?

Парень посмотрел на начальника.

— Один раз я подрался возле остановки. Он узнал, сказал, что если повторю, сам меня из бокса выгонит. Я спросил, кто бы говорил. Он не разозлился. Сказал: «Я как раз знаю, о чём говорю».

Анна отметила эти слова, хотя прекрасно понимала: ни наставничество, ни работа не могли стать алиби на ночь убийства. Больше всего её беспокоило, как охотно она приняла историю Дмитрия. Ей хотелось, чтобы в материалах появился кто-то, кто изменился по-настоящему. Это желание тоже мешало смотреть на факты.

Борис Аркадьевич проводил её к шкафчику Максима. Внутри висела сменная куртка, лежали перчатки, старая расчёска и лист с графиком дежурств. На дверце был приклеен бумажный календарь. Несколько дат зачёркнуты, на одной обведено слово «расчёт».

— Он за свои ошибки платит, — сказал мастер. — Долги закрывал, матери помогал. А после ссор с Лизой приходил сюда и часами ковырялся в моторах, лишь бы не идти домой. Только однажды, месяца два назад, хлопнул шкафчиком так, что замок вылетел. Потом сам новый поставил. У нас теперь на шкафчике вмятина, а замок работает.

— В среду он ушёл в шестом часу?

— Да. Аванс забрал около пяти. И ещё... — Борис Аркадьевич задумался. — Он спросил, нельзя ли ему в пятницу уйти пораньше. Я сказал: обсудим в пятницу. Не спросил зачем. Теперь всё кажется важным. Если напишете, что он заранее собирался бежать, это будет уже не мой рассказ, а ваш.

Когда Анна вышла на улицу, Дмитрий догнал её у ворот.

Молодой работник мастерской спросил Анну, собирается ли она записывать о Максиме хоть что-нибудь хорошее. Он помнил, как Булков однажды бесплатно перебрал мотор чужого старого скутера; в тот же день Максим сорвался на клиента из-за неосторожной шутки. Парень не просил сделать из него героя. Ему хотелось, чтобы в материалах не потерялось, насколько разным мог быть один и тот же человек.

Анна взяла контакты обоих свидетелей. Старый поступок не оправдывал насилие. Но и зло, которое не укладывалось в простую характеристику, нельзя было вычеркнуть ради удобства обвинения.

* * *

Алексей Мальцев работал на складе мебельной фабрики. Когда Анна позвонила ему, он согласился встретиться не сразу. Попросил не приезжать к дому и не говорить с женой: она знала о старой драке достаточно и не хотела слышать фамилию Булкова снова.

Они разговаривали в пустой комнате для водителей. На стене висел календарь с летним морем, хотя за окном по промёрзшей грязи скользили грузовые тележки. Мальцев был крепким, невысоким, с едва заметной неправильностью нижней челюсти. Анна уловила её только тогда, когда он повернулся к свету.

— Я видел новости, — сказал он. — Вы хотите узнать, способен ли он убить?

— Я хочу узнать, что произошло между вами после его освобождения.

— Ничего. Слава богу.

— Письмо получали?

— Пытался прислать. Вернул. Мне от него ни признаний, ни извинений не нужно.

— Он угрожал вам позже?

— Нет. Даже не подходил.

Мальцев долго смотрел в окно, где двое рабочих спорили у погрузчика. Потом повернулся.

— Только не делайте из этого вывод, что я его простил. Мне челюсть дважды собирали. Я месяц суп через трубочку ел. А он, когда меня бил, не выглядел сумасшедшим. Выглядел злым. Разница есть.

— Из-за чего началась ссора?

— Я сказал ему неприятную вещь. Про девушку, с которой он тогда был. Грубую. В молодости язык длиннее ума. Он попросил повторить, я повторил. Потом получил. Я это в суде говорил. Не собираюсь сейчас исправляться задним числом.

— Значит, вы считаете, что и Елизавету он мог ударить?

— Я понятия не имею. — Мальцев повысил голос впервые. — Вы зачем меня об этом спрашиваете? Чтобы я сказал «да», а вы поставили галочку? Про Лизу я только слышал. Если она погибла, это ужасно. Но мои сломанные зубы не делают меня свидетелем её смерти.

Когда Мальцев замолчал, Анна увидела, как под столом он перебирает пальцами край пластиковой папки. Возможно, он делал это весь разговор. Ей стало неловко от мысли, как легко она привезла сюда чужой старый страх, чтобы проверить собственное предположение.

Анна выдержала паузу, записала ответ дословно и убрала ручку.

У двери Мальцев остановил её:

— Знаете, что меня больше всего бесит? После суда меня спрашивали, чем я его довёл. Будто если бы я правильно ответил, челюсть сразу срослась бы. Я сказал гадость. Он ударил. Потом ещё. Это всё, что я могу вам рассказать. А что он сделал пять лет спустя, я не знаю.

Снаружи Анна постояла у серого забора склада. Она записала рядом две несовместимые на первый взгляд фразы: «Сумел отпустить» — о недавнем конфликте в мастерской и «бил, когда я уже лежал» — о той драке. Между ними помещались пять лет жизни человека. Ни одна фраза не отменяла другую. И ни одна не отвечала на вопрос, что произошло в среду вечером.

* * *

По дороге в типографию Анна заметила, как одно и то же известие о Максиме меняет форму. Работник магазина говорил о старой драке, водитель маршрутки — об угрозах, которых сам не слышал, а в городском чате уже называли срок будущего приговора. Факты обрастали деталями быстрее, чем их успевали проверять. Анна решила запрашивать первоисточники даже тогда, когда пересказы казались согласованными.

Катю Серову Анна нашла в копировальном салоне на площади Победы. Та выключила музыку, перевернула табличку «Перерыв» и сначала показала фотографии из телефона: Елизавета в больших защитных очках, со склеенным бумажным корабликом на ладони, смеющаяся над плохо вышедшей выпечкой. Лиза бы рассердилась, если бы все эти снимки превратили в материалы о её смерти.

В среду днём она пришла распечатать заявление на курсы и расписание занятий. Хотела уехать к зиме. Катя видела, как подруга всё время откладывала решения, чтобы никого не обидеть: мать тревожилась из-за переезда, начальство не отпускало незаменимую сотрудницу, Максим требовал разговора.

— Он ведь не всегда был таким, — сказала Катя, когда Анна спросила о Максиме. — Ночью мог привезти лекарства через весь город. А потом десять раз позвонить и требовать, где она. Телефон разбил, новый купил. Как будто покупкой можно вернуть право на спокойствие.

Елизавета не рассказывала о побоях. На прямой вопрос Кати однажды ответила: «Не обязательно бить, чтобы рядом с человеком было страшно». Анна записала слова как воспоминание подруги, не выдавая их за непосредственное свидетельство насилия.

Катя не отрицала, что Максим в последние месяцы пытался измениться: удерживался на работе, перестал приходить без приглашения в типографию. Но Елизавета всё равно собиралась расстаться с ним. В среду вечером она хотела поговорить окончательно. Катя предложила отложить; Лиза сказала, что ещё одна отсрочка будет нечестной.

В нижнем ящике сохранилась прозрачная папка с распечатками подруги. На обороте заявления стояло: «Север — увольнение», возле даты занятий — «Не откладывать». Катя вспомнила, как написала Лизе вечером про тёплую куртку для будущей поездки. Ответа не пришло.

— Она ведь не только от Максима хотела уйти, — тихо сказала Катя. — Из города тоже. И с работы. Но я не знаю, с кем ещё она спорила в тот день.

Анна не стала спрашивать подругу, кто, по её мнению, убийца. Катя боялась Максима и при этом не желала, чтобы её словами подменяли доказательства. На выходе Анна увидела в стекле витрины отражение Кати среди чистых листов. Ей запомнились не только рассказы о страхе, но и то, как Елизавета выбирала собственное будущее.

* * *

Валентина Павловна позвонила сама. Просила сохранить голосовые сообщения дочери: раньше ей казалось, что всегда можно попросить записать ещё одно. Анна обещала уточнить порядок получения копий, не дав пустой гарантии.

Мать встретилась с ней у сестры, за старым стадионом. На коленях держала фотографию Елизаветы у реки и рассказала о Максиме без удобной последовательности «хороший — плохой». В первые месяцы он стеснялся брать добавку и мыл посуду без просьб. Позднее дочь стала смотреть на телефон раньше, чем отвечать самой матери, словно постоянно ждала нового требования объясниться.

Максим умел меняться на время. После серьёзного разговора становился мягче, сдерживал себя, и мать убеждала Лизу ещё немного подождать. Теперь Валентина Павловна говорила об этом как о собственной ошибке, хотя не знала, что можно было исправить иначе.

— Она сказала: «Я устала выбирать слова, чтобы никто не обиделся». Я думала, обо мне говорит. А может, обо всех.

Анна хотела узнать, считает ли женщина Максима способным убить. Валентина Павловна опередила вопрос:

— Если он виноват, не жалейте его из-за трудной жизни. А если нет — не делайте убийцей только потому, что я иногда его боялась. Лиза ведь была не только его девушкой.

На обратном пути Анна не включала радио. В тот день она разговаривала с матерями двух людей, связанных одной трагедией. Обе не оправдывали Максима. Но лишь одна ещё могла надеяться услышать голос своего ребёнка.

* * *

После обеда Виктор собрал сотрудников. Попросил назвать отдельно то, что установлено, и то, что лишь кажется вероятным. Сафонов уверенно перечислил старую судимость Максима, конфликты, отъезд, выключенный телефон. Анна возразила: не установлен точный момент смерти, не исследована одежда подозреваемого, никто не видел самого нападения, соседка путалась в хронологии шумов.

Соколов разложил два листа с надписями «УСТАНОВЛЕНО» и «ПОДЛЕЖИТ ПРОВЕРКЕ». Он уже делал так на другом деле, и Анна неожиданно почувствовала гордость за наставника. Когда Глеб предложил добавить в ориентировку «склонен к тяжким преступлениям», Виктор отказался: следовало указывать факты судимости и основания розыска, а не предсказывать новый поступок по прошлому.

Но затем попросил пока отложить расширенный опрос сотрудников «Севера»: первоочередным считал розыск Максима. Приказ звучал разумно. Анна не спорила, хотя впервые заметила, как легко выражение «проверим позже» становится окончанием разговора.

* * *

Нина Романовна Белова встретила Анну на лестничной площадке, будто тоже ждала её прихода. В руке соседка держала пакет с мусором, который почему-то не спешила выбрасывать.

— Вы вчера спрашивали про сериал, — сказала она. — Я посмотрела программу. Он в девять начинался. Но не ручаюсь, что грохот был ровно в девять. Я могла чай наливать, потом уже села смотреть.

— Ссорившиеся голоса вы слышали раньше?

— Раньше. Когда новости про мост были. Максим тогда, наверное, и ушёл.

— Почему вы говорите «Максим»? Вы же сами сказали, что голос не узнали.

Женщина нахмурилась, переставив пакет из одной руки в другую.

— Потому что все знают, как они жили. Он к ней ходил. Кто ещё мог на неё кричать?

— Вот это мы и пытаемся выяснить.

— Я не выдумываю, — обиделась Белова. — Дверь хлопнула, это я слышала. Потом было тихо. А позднее ударило что-то. Или упало. Меня эта тишина теперь мучает. Только не пишите, будто я видела, как Максим туда заходил. Этого я не видела.

Анна спросила, не видела ли соседка после десяти кого-нибудь на лестнице. Та покачала головой. Внизу хлопнула входная дверь, и Нина Романовна невольно вздрогнула.