
Полная версия:
ПРОТОКОЛ
— Они предложили тебе долю.
— В моём собственном деле.
— В большем деле. С их деньгами, их сбытовой сетью. Ты отказался.
— Я не отказался. Я попросил показать расчёты.
— Ты попросил контроль. Это разные вещи.
Громов наклонился вперёд. Голос его стал мягче, почти дружеским.
— Послушай. Здесь не про тебя одного. Району нужен большой проект. У инвестора сроки. У администрации показатели. Тебе предлагают выход: закрыть долг банку, рассчитаться с людьми, оставить себе технику, которую ещё можно продать. Да, они получат больше. Но ты же сам видел, что твои договоры держатся на криво положенном фундаменте. Положи рядом два листа: на одном — сумма компенсации, на другом — ещё год судов и зарплаты, которых ты людям должен. Какой выберешь?
Андрей не ответил сразу. Он знал, что сумма плохая, но впервые за день представил понедельник без звонков банка и Серёгиных вопросов. От этой мысли стало стыдно и легко одновременно.
— И что за это нужно подписать? — спросил он.
Громов улыбнулся: впервые за встречу — без усилия.
— Отказ от дальнейших претензий. Согласованный порядок вывоза. Никаких заявлений о давлении.
— То есть правду о том, как это было, я тоже должен им отдать?
— Правду? — переспросил Михаил. — А у тебя она одна?
— Ты мне моими людьми торгуешь?
— Да не торгую я! — Михаил впервые повысил голос и тут же оглянулся. — Я тебе объясняю, как устроено. Не вчера всё началось. Ты сам прекрасно знаешь.
Андрей посмотрел на руки Михаила. На правой было обручальное кольцо, на левой — свежая царапина. Раньше он знал, откуда у приятеля каждая царапина: тот и в двигатель мог полезть, и доску на пилораме подхватить. Теперь не знал ничего. Впрочем, две зимы назад, когда хозяйство едва рассчиталось с поставщиками, именно Громов без расписок привёз им солярку на три дня. Андрей не мог вычеркнуть тот поступок только потому, что сегодня Михаил сидел напротив него с чужим предложением.
— Скажи хотя бы, почему проверка началась через две недели после нашего отказа, — попросил Андрей. — И почему карту моего участка напечатали до того, как вообще подали иск.
— Ты ищешь везде заговор.
— А ты ищешь везде цену.
Михаил отодвинул стакан.
— Тебе же говорили, что нужно делиться.
Фраза прозвучала буднично. Не как угроза — как замечание о погоде. И потому Андрей почувствовал её особенно остро.
— Кто говорил? — спросил он.
— Все, кто с тобой разговаривал. Я в том числе. Система тебе помогала, пока ты строился. Землю дали, сети подвели, с проверками вопрос решали. И ты ни разу не спросил, почему для тебя двери открывают быстрее, чем для других. А теперь хочешь, чтобы всё работало по книжке. Так ведь по книжке твой первый договор вообще не должен был появиться.
— Я платил налоги. Зарплаты. Я отремонтировал дорогу, по которой теперь весь посёлок ездит.
— И правильно делал. Но это не отменяет остального.
— То есть я должен был ещё кому-то платить за право работать?
Громов посмотрел на него с настоящим, почти искренним удивлением.
— Андрей. А ты разве не платил?
В памяти всплыл конверт на переднем сиденье служебной машины, вечер перед подписанием договора, слова Громова: «Это не мне, просто расходы». Тогда Андрей не спросил, кому именно предназначались деньги. Не потому, что не догадывался, — потому что ответ заставил бы решать, везти ли технику обратно в город. Когда-то он презирал бы человека, который объясняет такой конверт обстоятельствами. Теперь вспоминал, как сам привёз его семь лет назад. Сейчас ему хотелось доказать, что случай совершенно особенный.
Михаил велел Андрею перестать изображать безупречного человека и принять решение до понедельника: потом, сказал он, начнётся следующий этап. Какой именно, объяснять отказался. За обоих заплатил, не заметив, что Андрей так и не притронулся к чаю. Уже у двери он вспомнил о Лазареве: у Толи, по его словам, такой же старый договор. Андрей спросил, не предлагают ли соседу ту же компенсацию. Михаил посмотрел на него почти с жалостью: «Я предлагаю тебе не быть последним умным человеком в районе».
Он уже взялся за дверь и вдруг спросил:
— Марина как?
— Нормально.
— Передай привет. И это... дом не потеряй из-за своего характера.
Андрей поднялся.
— Миш, кто тебе про письмо банка сказал?
Но дверь уже закрылась. Андрей вернулся к столику. На телевизоре чиновник в белой каске обещал области рекордные инвестиции в аграрный сектор. За окном кафе темнело; пока он выбирал, кому позвонить, неизвестные люди уже составляли списки тех, с кем следовало договариваться.
⁂
К вечеру в Сосновке пошёл мелкий дождь. Андрей заехал на ферму второй раз. Ворота были закрыты. Василий дежурил в сторожке вместо охранника, которого отпустили домой: платить за две смены стало нечем. Механик налил Андрею чай из старого электрического чайника и сказал, что к нему заходили трое работников. Не за зарплатой — спрашивали, надо ли завтра приходить.
— И ещё Серёга звонил, — добавил Василий. — Деньги получил. Велел тебе спасибо передать, но так, чтобы ты не решил, будто это расчёт.
— Он прав, — сказал Андрей. — Это не расчёт.
— Знаю. Поэтому и говорю.
— Скажи, пусть пока не приходят, — ответил Андрей. — Я сам всех обзвоню.
Василий поскрёб ногтем столешницу.
— Мне ещё вот что непонятно, — сказал он. — Если землю неправильно дали, почему они семь лет молчали? Когда мы тут крышу клали, никого не было. Когда снег из цеха выгребали, тоже никого. А теперь вдруг все знают, где граница участка проходит.
Андрей не нашёлся с ответом.
— Сколько ты мне должен, посчитай, — попросил Василий. — И не округляй в большую сторону. Мне пенсия приходит. А у Серёги ребёнок маленький.
— Ты и так полгода переработки не забираешь.
— Заберу, когда будет с чего.
Андрей посмотрел на его пальцы — широкие, в вечных трещинах от масла. Этот человек ссорился с ним из-за каждой лишней закупки и однажды неделю не разговаривал, когда Андрей купил новый служебный автомобиль вместо подержанного. Но в прошлом году, когда сгорел двигатель сушилки, Василий провёл здесь трое суток и отказался ехать домой, пока всё не собрали обратно.
— Спасибо, — сказал Андрей.
— За что?
— Да так.
Василий поморщился.
— Ты давай без похоронных речей. Завтра съездим, посмотрим, может, компрессор разрешат забрать.
Они вышли на крыльцо. Над двором горела одна лампа, остальные Андрей сам велел отключить ради экономии. Вдоль забора темнели силосные ямы, за ними — поле с остатками кукурузной стерни. За семь лет он ни разу не мог посмотреть на это место и увидеть просто землю. Здесь Серёга вытащил трактор из болота; там Галя в первый год ругалась из-за мышей. У дальнего угла Андрей помнил кривой деревянный столб, который они с отцом поставили ещё до его отъезда в город, когда отец показывал, где в совхозные времена проходила дорога. Тогда никакого хозяйства Андрея не существовало. Значит, и память принадлежала не только ему.
— Ты вечером домой-то иди, — сказал Василий.
Андрей кивнул.
В доме пахло жареным луком. Марина вернулась от соседки, которой помогала с лекарствами, и сидела на кухне, разложив перед собой счета. Андрей снял ботинки, долго мыл руки холодной водой. Когда вошёл, она не стала спрашивать, как прошла встреча.
— Миша звонил мне утром, — сказала она. — Он хотел узнать, будешь ли ты с ним говорить. Я сказала: будешь, если сам захочешь.
— И про банк ты ему сказала?
— Нет. Ты правда думаешь, что я за твоей спиной?
Андрей хотел объяснить, что не это имел в виду. Марина аккуратно сложила счета и придвинула к нему письмо.
— Я не понимаю, кому из нас ты сейчас пытаешься доказать, что прав.
Он сел. За семь лет они ссорились о покупке комбайна, о залоге дома, о том, кому платить сначала. Но впервые Андрей подумал, что Марина может перестать ждать, пока он выиграет.
Она налила ему суп и вышла в комнату, оставив свет на кухне. Он попробовал ложку. На столе лежало письмо банка — настоящее, с печатным номером и датой. Впервые за день никто не звонил, и тишина казалась не отдыхом, а предупреждением.
Он вспомнил слова Громова о Лазареве. Тот держал небольшое хозяйство за рекой и весной возил на той же машине мешки с картошкой в школьную столовую. Неделю назад Лазарев пожал Андрею руку на рынке и сказал: «Держись, мы все за тебя». Если Михаил говорил правду, они были не по одну сторону спора: просто каждого вызывали в кабинет по отдельности.
Около десяти он вышел закрыть калитку. Дождь прекратился, на дорожке блестела вода. В почтовом ящике лежала рекламная газета, квитанция и плотный белый конверт без марки. Андрей подумал, что кто-то из соседей снова перепутал адрес, но на конверте было написано его имя. Печатными буквами, без фамилии: «АНДРЕЮ».
Внутри оказались три листа, сложенные пополам. Копия служебной переписки, таблица с кадастровыми номерами и протокол рабочей группы по предварительному размещению инвестиционного комплекса. В правом верхнем углу стоял штамп районной администрации «Копия для служебного пользования». Дата — март прошлого года, за месяц до презентации и почти за два месяца до прокурорского иска. На обороте последнего листа сохранилась тонкая синяя полоска от копировального аппарата, а внизу — косой след от металлической скрепки. Кто-то копировал бумаги из подшитой папки.
Андрей сначала решил, что это очередная бумага из давно известной папки. Потом увидел подчёркнутую карандашом строку: «Проработать включение участков в контур проекта после прекращения действующих прав пользования». Под ней значилось: «Вопросы взаимодействия с арендаторами — внешнему представителю инвестора». Ниже стояли подписи двух должностных лиц и подпись приглашённого участника рабочей группы.
Под третьей было напечатано: «М. А. Громов, представитель ООО „РегионАгроПроект“, по доверенности». Андрей перечитал фамилию. Михаил уверял, что никакого отношения к решениям администрации не имеет, что всего лишь знакомит людей и пытается помочь. В суде его имя не появлялось ни разу. Теперь у этого имени была должность, а у должности — чужая подпись на бумаге, составленной задолго до начала спора.
На полях карандашом написали: «Спросите, кто составил список до совещания». Почерк был мелкий, с резко срезанными концами букв. Андрей не узнал его. Но понял, что письмо не случайно оказалось у него именно сегодня: кто-то хотел, чтобы он успел задать вопрос до понедельника.
Он снова посмотрел на таблицу. Рядом с его участком стояло «Освобождение — этап I». Ниже шли ещё четыре хозяйства, и одно название он узнал сразу: «Лазарев А. П.». Именно Толька Лазарев, утром передававший через знакомого слова поддержки, стоял теперь вторым номером в чужом списке. Андрей не знал, видел ли тот эту бумагу. И вдруг понял, как осторожно Громов произнёс в кафе его фамилию — будто проверял, на что Андрей отзовётся.
Он хотел позвонить Лазареву, но остановился. Вспомнил, как сам семь лет назад улыбался, когда Громов открывал перед ним двери, и не спрашивал, перед кем эти двери закрылись. Впервые ему пришло в голову, что в этой истории он может оказаться не только обманутым.
За окном по улице прошла машина, осветила стекло и скрылась за поворотом. Андрей сложил листы по сгибу, но они не помещались обратно в конверт. Он развернул их снова и положил на кухонный стол рядом с письмом банка.
До сих пор он искал того, кто решил отнять его землю. Теперь нужно было узнать, кто составил список — и почему Миша уже сегодня знал, кто в нём следующий.
Глава вторая. Старые долги
Утром Андрей первым делом позвонил Толе Лазареву. Телефон ответил длинными гудками, потом щёлкнул, и Толя сказал так бодро, будто ждал хорошей новости:
— Ну что, отстоял?
— Ты где?
— У коров. А что?
— Миша к тебе приходил?
Пауза была короткой, но Андрей успел услышать на том конце металлический стук ведра. В такие минуты человек обычно решает, сколько правды он может позволить себе сказать.
Лазарев признал, что Михаил заходил к нему и они пили чай, но о содержании разговора говорить не захотел. Андрей смотрел на лист с пятью участками и предупредил, что в полученном им документе есть и Толино хозяйство. Тот насторожился, потребовал назвать источник, а услышав, что достоверность копии пока не установлена, сделался ещё осторожнее. Вопросы закончились прежде, чем разговор мог стать откровенным.
Лазарев помолчал. Потом сказал уже другим голосом:
— Слушай, Андрей, ты ко мне не приезжай сегодня. У меня зять из города, будем крыть сарай.
— Я не собирался.
— Ну и хорошо. А то у меня тут своих забот.
Связь оборвалась. Андрей ещё некоторое время держал телефон у уха. Вчера Лазарев передавал ему слова поддержки. Сегодня торопился объяснить, почему нельзя встретиться. Если бы Андрей сам не получил конверт, он, наверное, поступил бы точно так же.
Он набрал номер ещё раз и остановил палец над зелёной трубкой. В списке было четыре хозяйства, кроме его собственного. Позвонить каждому? Предупредить? Он представил, как через час его слова перескажут Громову, а тот ровным голосом спросит: «Андрюх, зачем ты людей пугаешь?» Андрей положил телефон экраном вниз. Получалось странно: только вчера он требовал, чтобы ему сказали правду, а сегодня сам выбирал, кому её говорить.
Марина вышла из спальни в свитере поверх ночной рубашки, поставила чайник и увидела документы.
— Ты хоть спал?
— Часа три.
— Это не ответ.
Он хотел сказать ей про Громова, про чужую подпись, про хозяйства из списка, но понял, что опять начнёт с самого интересного для себя, а не с того, о чём она спрашивала вчера.
— Сегодня поеду в район. Потом поговорим про банк. Вечером, без телефонов.
Марина посмотрела на него недоверчиво.
— Мы теперь разговоры друг другу назначаем?
— Чтобы не убегать от них.
Она поставила перед ним чашку.
— Хорошо. Только вечером не говори, что тебе срочно надо к юристу.
В окне был серый двор, мокрая яблоня и отцовский сарай, который они так и не разобрали. Андрей вспомнил, как отец, ещё живой, однажды отчитывал его за покупку дешёвых досок: «На том, что никто не видит, нельзя экономить. Потом именно оно и держит крышу». Андрей тогда смеялся. Теперь почему-то вспомнил именно эту фразу.
Он сложил копии в прозрачную папку и отдельно сфотографировал каждую страницу. Оригинал анонимной записки — листок с карандашным вопросом — оставил дома. Дело было не в осторожности. Он просто не хотел, чтобы ещё одна важная для него вещь исчезла в чужом кабинете.
⁂
Районный центр назывался Верхнеозёрском, хотя никакого озера поблизости не было. Рядом с администрацией по субботам торговали мёдом и носками. Андрей припарковался за аптекой и пошёл к зданию пешком. На крыльце уборщица выметала из-под коврика влажный песок.
— К кому? — спросила она, не поднимая головы.
— К людям.
— Тогда в понедельник, — сказала уборщица. — Сегодня только дежурные.
Он невольно улыбнулся. Потом остановился. В этой шутке было больше правды, чем ему хотелось.
Семь лет назад он впервые вошёл сюда с Михаилом Громовым. Тогда на стене ещё висел портрет бывшего губернатора, и в коридорах пахло свежей краской. Михаил здоровался через дверь, не заглядывая внутрь: «Палыч, живой?», «Лен, неси чай, у нас инвестор». Андрей не чувствовал себя важным. Ему скорее было неловко, что о нём разговаривают так свободно, словно он давний знакомый всем присутствующим. Но через полгода он научился пользоваться этой свободой: не ждать общей очереди ради справки, позвонить человеку заранее, привезти недостающую бумагу прямо в кабинет.
Однажды Сазонов попросил подсыпать щебнем подъезд к детскому саду. Андрей отправил машину. Потом Сазонов позвонил, поблагодарил за садик и между делом спросил, не может ли хозяйство помочь с отоплением клуба. Андрей помог и с клубом. Не потому, что получил за это обещание. Сначала — потому, что мог. Позже он обнаружил, что на просьбу такого человека невозможно ответить простым «нет», когда через неделю тебе понадобится его подпись.
Когда-то это казалось нормальным обменом участием. Сейчас Андрей впервые попробовал вспомнить, где именно помощь закончилась и начался расчёт. Подъезд к детскому саду был настоящим. Щебень был настоящим. Зато и очередь на согласование будто сама собой становилась короче. Спросить у кого-нибудь, почему, ему тогда не приходило в голову.
Он вспомнил и другое. За открытие сушилки район вручил ему грамоту, а вечером Дёмин, уже без галстука, попросил дать трактор расчистить дорогу к кладбищу. Андрей дал не один трактор, а два: на следующий день там хоронили учительницу, которая когда-то учила его мать. Потом Дёмин позвонил, пригласил «по-человечески» выпить чаю. С той поры Андрей мог попасть к нему без записи. Никакого договора о взаимной услуге не существовало. Тем труднее было определить, когда благодарность превратилась в долг.
В субботу канцелярия не работала, но в районной администрации оставалось несколько человек из хозяйственной службы. Андрей позвонил Кротову. Тот ответил после четвёртого гудка.
— Павел Михайлович, я хочу посмотреть материалы, которые легли в основу проекта по нашей площадке.
— Всё, что относилось к суду, вам предоставляли.
— Я не про суд. Я про рабочую группу. Март прошлого года. «РегионАгроПроект».
Кротов ничего не сказал.
Кротов ответил, что в субботу канцелярия не занимается документами. При упоминании фамилии Громова в протоколе рабочей группы он сперва сказал, что не помнит участников, а затем заговорил о предварительном характере обсуждений. Андрей заметил, как быстро чиновник перешёл от незнания к готовому юридическому объяснению.
Андрей хотел спросить, почему тогда в предварительном документе уже фигурирует прекращение действующих прав аренды. Но вместо этого сказал:
— Хорошо. В понедельник принесу запрос лично.
— Передайте через приёмную.
И Кротов отключился.
«Не помню» было ответом, к которому Андрей привык. За год судов он слышал его чаще, чем «не знаю». Не знать означало признать отсутствие сведений. Не помнить можно было что угодно: разговор, подпись, встречу с человеком, которому вчера называл по имени его детей.
В машине он открыл папку на телефоне. На обороте таблицы виднелся номер листа, написанный синими чернилами. Не печатный номер, а архивная помета: «л. 18». А на следующей странице — «л. 23». Между ними не хватало четырёх листов. Возможно, копировали выборочно; возможно, оставили только то, что хотели показать. Андрей провёл пальцем по экрану, словно мог раздвинуть бумаги и увидеть пропущенное.
Его адвокат, Константин Рябинин, ответил сразу. По выходным он обычно работал дома и отвечал раздражённее, чем в офисе.
Рябинин прежде всего спросил, подлинник ли у Андрея. Узнав, что только копия, предупредил: предварительное обсуждение площадки не доказывает незаконности судебного решения, даже если в списке заранее обозначили хозяйства. Для проверки нужны исходная переписка, даты, поручения и свидетели. Андрей попытался назвать документ бесполезным, но адвокат возразил: юридическое значение и человеческий смысл найденной бумаги — не одно и то же.
Андрей посмотрел на тёмные окна администрации. По-человечески бумага объясняла слишком многое.
Андрей поехал к Сазонову не потому, что надеялся получить признание. Председатель сельсовета имел привычку разговаривать даже тогда, когда ничего не собирался рассказывать. А иногда, стараясь выглядеть полезным, выдавал подробности, которые другие предпочитали не произносить.
Сазонов жил на соседней улице от здания совета, в небольшом доме с низкой крышей. Во дворе стояли бочки для дождевой воды, в парнике чернели остатки помидорной ботвы. Хозяин появился в резиновых сапогах и куртке поверх домашней рубашки.
— Андрюха? Ты чего без звонка?
— А если бы позвонил, ты бы дома был?
— Ты меня за кого держишь? Проходи. Только у меня внучка спит.
На кухне было тепло. Из комнаты доносился телевизор, где кто-то старательно угадывал музыкальные мелодии. Сазонов усадил Андрея к столу и поставил перед ним блюдце с печеньем, не спрашивая, хочет ли он есть. Ничего не изменилось: именно здесь председатель семь лет назад поздравлял его с первым урожаем и рассказывал, сколько людей в посёлке перестали ездить на заработки.
— Я вчера видел твой склад, — сказал Сазонов. — Нехорошо вышло. Правда, нехорошо.
— Ты знал, что придут в пятницу?
— Я не приставам начальник.
— Это не ответ.
— Вот у тебя всё время одно и то же: ответ, не ответ. Ты думаешь, если меня прижмёшь, у тебя завтра снова зерно пойдёт?
Андрей достал копию, но не передал её через стол.
— В марте прошлого года обсуждали освобождение пяти хозяйств. Моё первое. Ты в курсе?
Сазонов глянул на лист издали. Потом на дверь комнаты, за которой спала внучка.
— Инвестор приходил. С картой. Он не ко мне одному ходил. Район говорил: для села рабочие места, для бюджета налоги. Я должен был его выгнать?
— Ты должен был сказать, что здесь люди уже работают.
— Я сказал. Ты же знаешь, что я сказал.
— А в протоколе этого нет.
— Так протокол не я писал.
Сазонов вдруг снял очки, протёр стёкла концом рубашки и посмотрел на Андрея утомлённо.
— У нас школу хотели закрыть. Помнишь? Восемь лет назад. Тридцать семь детей. В области сказали: малокомплектная. Я тогда ездил туда три раза. Меня слушали, кивали, бумаги брали. Потом приехал один человек и сказал, что если у района появится нормальный налогоплательщик, будут считать иначе. И появился ты. Я тебя потому и поддержал. Это была не сделка, Андрей. Я хотел, чтобы школа осталась.
— А теперь?
— А теперь мне говорят, что новый комплекс даст в два раза больше налогов.
— Ты веришь?
— Я хочу верить, — сказал Сазонов. — Это разное.
— Когда мне сказали, что проверят мою аренду, ты тоже хотел верить?
Сазонов повернул к себе блюдце, собирая пальцем крошки печенья.
— Ты думаешь, я бумажку подписываю и наутро у тебя ворота закрывают? — спросил он. — Мне из района принесли письмо: проверить законность старых договоров. Не один твой. Я попросил оставить работающие хозяйства в покое. Мне сказали, что закон один для всех.
— А потом оказалось, что закон нужен только там, где инвестору удобно.
— Это ты сказал.
— А ты что говоришь?
— Я говорю: у меня внучка спит за стеной. И если я сегодня подпишу письмо против района, завтра у неё в школе отопление встанет, а мне объяснят, почему денег нет. Ты назовёшь это трусостью, и, может, будешь прав. Только батареи от твоей правоты теплее не станут.
Андрей хотел возразить, но вспомнил, как сам в прошлом году попросил Василия не поднимать шум из-за невыданных сверхурочных до окончания банковской проверки. Он называл это заботой о хозяйстве. Василий тогда ответил: «Ты за нас не решай, кого нам ждать». Андрей не признался Сазонову, что вспомнил.
Андрей наконец положил лист перед ним. Председатель смотрел не на подписи, а на отметку внизу таблицы: «этап I».
— Кто придумал эти этапы?
— Ты зачем меня спрашиваешь, если уже всё решил про нас?
— Я ничего про тебя не решил.
— Решил. Вон как смотришь.
Сазонов отодвинул бумагу. В прихожей зазвенел мобильный телефон. Он вышел, ответил кому-то ласково: «Да, кабель привезут, не переживай», — и вернулся с другим лицом.
— Мне за клуб вчера снова звонили. Там проводка горела. Помнишь, ты электрика присылал? Звали его как?
— Володя Савин.
— Вот. Он всё сделал, даже денег не взял. И никто ему за это спасибо не сказал. Так что не думай, будто я не понимаю, что ты для Сосновки сделал.
— А от меня теперь чего ждут?
— Чтобы ты не воевал против всего района, — тихо ответил Сазонов. — С кем-нибудь договорись.
Андрей поднялся. Он уже знал, что дальше услышит: «не могу», «не решаю», «не сейчас». Но у самой двери председатель неожиданно придержал его за локоть.
— И к Ольге Никитиной ты зря пока не заходил. Она протоколы наших совещаний хранит лучше, чем мы собственные обещания. Она тебе хоть скажет, чего искать.
— Секретарь совета?
— Угу. Только ты с ней аккуратнее. Она не любит, когда её за дуру держат.
Сазонов проводил его до калитки, будто дружеский визит закончился вполне благополучно. Андрей шёл к машине и думал, что, возможно, председатель искренне хочет помочь. Это не мешало ему знать больше, чем он сказал.
⁂
Ольга Никитина не ответила на первый звонок. На второй пришло короткое сообщение: «В понедельник после девяти. Принесите номера документов». Номер Андрей получил у Гали Кочетковой, заведующей складом. Ольга вела протоколы сельсовета и иногда оформляла совместные встречи с районом; когда спор заходил о том, кто и что говорил, чиновники сами просили поднять её записи. Галя предупредила, что Ольга не любит разговоров по телефону и терпеть не может слова «разобраться», если за ним не следует конкретная дата.

