ХАБАРОВ

Именно в этом заключалась новая дерзость. Дойти до далёкой земли означало один раз поставить себя под угрозу. Распахать её означало принять угрозу на многие годы: если урожай не взойдёт, убыток понесёт хозяин, а платить работникам и возвращать долги всё равно придётся.

II. Горсть соли

В конце 1630-х годов в расчётах Ерофея появился товар, ещё более необходимый, чем соболь: соль. Устье Куты давало солёную воду, из которой можно было вываривать соль. Для русского северянина сам промысел был понятен: в краях Соли Вычегодской люди знали, сколько стоит рассол, древесное топливо, устройство варницы и непрерывная работа у огня. Знал ли лично Ерофей каждую производственную хитрость до приезда на Лену, документы не сообщают. Зато его решение заняться этим делом подтверждено.

Соль требовалась не для роскоши. Ею сохраняли продукты, с нею торговали и рассчитывались, без неё трудно было поддерживать жизнь далёких поселений. Соболя надо было искать всё дальше; соляной источник оставался в одном месте. Оставалось добиться права пользоваться им, построить варницу и устроить постоянное снабжение.

В 1637 году Ерофей добился разрешения енисейских властей завести пашню при устье Куты и варить соль. В исследованиях сохранились слова о пустом, пригодном месте и о варнице, которая должна была снабжать местных жителей. Казённый интерес был заранее определён: государству причитался каждый десятый сноп хлеба и каждый пятый пуд соли. Хабаров получал возможность трудиться и продавать остаток, казна — долю с дела, которого ещё не существовало.

Разрешение обещало начало большого дела. Но в нём уже скрывалась будущая распря. Кто решает, сколько хлеба брать, если пашня даст большой урожай? Кто назовёт соляную варницу частным трудом, а кто — богатством, которое должно перейти государю? В Мангазее Ерофей отстаивал право на добытый и купленный мех. На Лене ему предстояло доказывать право на место, где создаётся прибыль.

Пока же перед ним было более трудное дело: превратить разрешение на бумаге в живое хозяйство. Если варница остановится от недостатка дров, разрешение не согреет котла. Если на пашне некому работать, государю нечего будет брать десятой долей.

Двадцать пятого мая 1638 года из Енисейска отправились люди Ерофея Хабарова. Сохранилась сама проезжая грамота — свидетельство не чьих-то воспоминаний, а отпуска из города. В ней названы двадцать семь покрученников, две тысячи пудов ржаной муки, неводные сети, медь, сукно, двадцать семь бархатных кафтанов. Товары оценили в тысячу пятьсот четыре рубля с полтиной. Сбор пошлины с вывозимого промыслового товара отложили до будущей добычи. Получить доход ещё только предстояло; ответить за предприятие нужно было уже сейчас.

Не все нанятые должны были пахать землю. Людей брали и для рыбного, и для соболиного промысла. Предстояло заготовить пищу, сберечь припасы, устроить жильё, работать с лесом, вести торг. Такое предприятие держалось уже не на одной силе хозяина. Ерофей умел нанять людей и распорядиться средствами, но с каждым новым работником росла и ответственность за снаряжение, сроки, долги.

У подёнщика и у хозяина были разные счёты. Одному нужно было пережить сезон и получить условленное. Другой рассчитывал продать товар, заплатить пошлину и вложить выручку в следующую работу. Плата могла зависеть от договора и удачи промысла. Если судно застрянет или добыча не окупит затраты, тяжесть ложилась не только на предпринимателя. Работник, связанный долгом и удалённостью от родных мест, тоже рисковал своей свободой выбора.

Ерофей шёл на этот риск широко. В Мангазее за восемь сороков соболей следователи спрашивали, кому принадлежал каждый мех. Теперь в его бумагах значились тысячи пудов тяжёлого хлеба. Чтобы доставить такой груз, требовались лодки, провиант и люди, способные тянуть дело там, где никакие деньги не сокращают волок.

Это было уже не просто желание разбогатеть на дальнем промысле. Хабаров строил хозяйство, в котором одна работа поддерживала другую. Рыба и хлеб кормили артель, соль находила покупателей, торговля давала средства на новую распашку. Успех обещал независимость. Но чем больше становилось дело, тем больше чужих интересов сходилось у его двора.

III. Купчая на людей

Четырнадцатого июля 1639 года в Ленском остроге была составлена ещё одна купчая — на этот раз не на мех, хлеб или снасти. Красноярский казак Фёдор Балагур продал Ерофею двух пленённых якутских женщин, названных Сбычей и Катукан. За обеих получил двадцать рублей. Приказная запись употребляла слово «ясырь»: людей, захваченных в плен, здесь обращали в предмет сделки.

Среди строк одной купчей оказались две пленённые якутские женщины. Их продавали как имущество. В записи были люди, которые распоряжались сделкой, и цена; голоса самих женщин в ней не было. Что случилось с ними позже, неизвестно. Ерофей, упорно защищавший право самому вести хозяйство, участвовал и в порядке, при котором другие такого права были лишены. Этот поступок не исчезает из его жизни оттого, что потом он прославился далёким походом.