ХАБАРОВ

ХАБАРОВ

Пролог. Восемь сороков

Мангазея. Сентябрь 1629 года

Первого сентября 1629 года в Мангазее заговорили о соболях, которые могли стоить одному человеку свободы, а другому — доброго имени. Промышленник Микулка Петров сын Собинин сообщил новым воеводам о том, что видел на обратном пути с Пясиды. Рядом с целовальником Ерофеем Хабаровым и его братом Никифором, по словам Собинина, находились восемь сороков соболей — триста двадцать шкурок. Столько меха трудно было не заметить. Ещё труднее — объяснить, кому он принадлежал.

Восемь сороков сами по себе не означали вины. Ради такого промысла люди месяцами жили вдали от дома, нанимали работников, снаряжали суда, рисковали последним запасом хлеба. Но Ерофей был не только промышленником. В Хетском зимовье он исполнял обязанности наёмного целовальника: принёс присягу, отвечал за государев сбор и не имел права пользоваться службой для собственного промысла. Теперь следовало отделить братнины соболи от его собственных, купленный мех — от добытого, а частный интерес — от казённого.

Воеводы Григорий Кокорев и Андрей Палицын прибыли в Мангазею лишь несколькими днями раньше. Едва вступив в должность, они получили дело, начало которого лежало далеко от города, у северных рек и зимовий. Собинина выслушали. Ерофея, Никифора и служилого человека Ивана Горохова велели расспросить порознь. С братьев взяли поручную запись: пока идёт сыск, из Мангазеи не уезжать.

У Горохова, по тому же извету, насчитали четыре сорока и ещё десять соболей. Собинин не сумел сказать, куплены они или добыты промыслом. Он видел мех, но не знал всего пути, которым тот попал к людям. На дальней реке достаточно было заявить: моё. В съезжей избе требовали другого — назвать, у кого купил, от кого принял за долг, с кем ходил и кому принадлежала доля. Восемь сороков превращались в десятки отдельных вопросов.

Вода уходила из северных рек, и каждый день промедления делал дальнюю дорогу труднее. За промысловые долги надо было отвечать, мех — обратить в деньги, деньги — в хлеб для следующего дела. Братья вернулись с Пясиды после тяжёлого пути и теперь не могли выйти за ворота Мангазеи. На воде их задерживала непогода. Здесь хватило воеводского распоряжения.

На расспросе Ерофей назвался наёмным целовальником и объяснил происхождение своего меха. Сорок пять соболей, утверждал он, получил за долги от Богдашки Белоряса и Ефимки Федотова. На очной ставке с Иваном Гороховым он отделил Никифорову добычу от собственной. Слова заносили в приказную книгу; каждую долю предстояло признать чужой или своей. От этого зависело, уйдёт ли Ерофей снова в дорогу или останется отвечать перед воеводами.

Через волок Ерофей пробивался трудом и упорством. В съезжей избе сила ничего не решала. Доказательством становилась чужая память, записанная приказным человеком. Он мог назвать своих должников и сосчитать каждый соболь, но пока бумага не подтверждала его слов, путь для него оставался закрытым.

Потом воеводы спросили о другом: жили ли братья на Руси вместе, держали ли общий двор, ели ли один хлеб. Вопросы шли всё дальше от Пясиды и всё ближе к родным местам. Северная Двина, оставленная за тысячами вёрст, неожиданно стала частью мангазейского сыска. Там начиналась история двух братьев, которые умели идти одной дорогой и при этом настаивали: каждый отвечает за своё.

Глава первая. Сын северной земли

I. Земля, которую унесла Двина

Северная Двина кормила людей и отнимала у них землю. По широкой воде шли суда с хлебом и солью, к Великому Устюгу и Соли Вычегодской тянулись торговые пути. Весной река поднималась, брала берег под корнями деревьев, подмывала пашню. Семья могла годами расчищать полосы, строить двор, копить зерно — и одна большая вода заставляла искать другое место. Таков был край, с которым в старых бумагах связано имя Ерофея Хабарова.

В Вотложемской волости Устюжского уезда стояла деревня Святица. К середине 1620-х годов писцы застали на её месте пустошь. В книге осталось короткое объяснение: дворы и треть полей «сметало рекою Двиною». Не вся земля исчезла под водой. Уцелевшие участки продолжали обрабатывать люди из соседних деревень. Среди них был Павел Хабаров, которого называли ещё Меньшичком.

Унесённые дворы нельзя было вернуть по прежней меже. На оставшихся полосах снова сеяли; для утраченных искали замену, строили хозяйство на другой земле. Сено, зерно, лес, мельница, перевоз — всё требовало работы и расчёта. Вода могла изменить этот расчёт за один разлив. Обязательства же перед людьми и казной оставались, даже если берег, с которого их принимали, уже не существовал.

У Святицы было ещё одно продолжение — в человеческом имени. Ерофея Павлова Хабарова в некоторых бумагах называли Святицким. Прозвание связывает его с деревней, исчезнувшей с берега Двины. Её считают наиболее вероятной родиной будущего землепроходца. День его рождения никто не записал; и всё же название Святицы пережило её дворы, перейдя вместе с именем Ерофея в далёкие сибирские дела.

В семье Павла Хабарова землю не получали раз и навсегда. Её пахали, за неё платили оброк, её заново отстаивали после разливов и тяжб. Ерофей взрослел среди этих дел: ещё не промысловик, не служилый и не начальник, он принадлежал дому, где труд одного человека не отменял долга другого. О детских его поступках не осталось свидетельств. Зато остался семейный счёт — и по нему видно, какие заботы предшествовали его собственным предприятиям.

Великий Устюг собирал к себе речные пути Русского Севера. По ним везли хлеб и соль, рыбу и лесной товар; на них встречались земледельцы, перевозчики, торговые люди. Один двор кормился пашней, другой — промыслом, третий соединял то и другое. Удачный торг не отменял нового посева, а богатый улов не избавлял от платы работникам. Среди этих постоянных переходов от труда к расчёту жила и семья Хабаровых.

Павел Иванович Хабаров держал дела не в одном месте. Его имя связано с землёй у деревни Дмитровой на Двине и с приобретениями возле Ленивицы. Рядом с ним в старых имущественных делах возникают сыновья — Ерофей, Никифор и Никита; имя матери, Домницы, впоследствии встретится в споре о семейном добре. У отца были пашня, хозяйственные постройки, обязанности перед другими людьми. Всё это нужно было не только приобрести, но и удержать.

Когда-то Павел вместе с другим крестьянином держал на оброке мельницу. Позднее плату за неё вносил уже иной человек. Мельница была делом, в котором нельзя положиться на один удачный день: требовались исправный ход, зерно, люди, своевременный расчёт. Остановилось колесо — не стала мукой рожь; задержали плату — прибавился долг. Земля давала семье опору, но сама по себе не обещала покоя.

Потом на Лене Ерофей построит мельницы, поднимет пашни и будет тяжело судиться за право ими распоряжаться. Тогда вновь возникнут прежние северные слова: межа, оброк, долг, хозяин. Между Двиной и Леной пролягут тысячи вёрст. Но знание, что приобретённое можно потерять из-за чужого решения, будет сопровождать его гораздо дальше родной земли.

II. Ключ от житницы

После смерти Павла дело дошло до житницы. Ключ оставался у вдовы Домницы и сына Никиты; по приказу его следовало взять, позвать посторонних свидетелей, отомкнуть дверь, вынести принадлежавшие семье хлеб и имущество, а опустевшее хранилище передать Денису Рогову. Снаружи житница была всего лишь постройкой. Внутри находились будущий посев и еда до следующего урожая. Закон требовал разделить то, что долгие годы существовало как одно хозяйство.

Хозяйство, приобретавшееся Павлом в Выставке Ленивцев, было немалым: две избы, сенники, баня, гумна, овины, места для хранения зерна, пашня и лес. Каждое строение требовало заботы, каждое поле — рук, всякая покупка — расчёта. За перечисленными в купчей вещами стояли годы труда. Теперь часть этого добра приходилось делить, передавать и оспаривать.

Житница хранила не просто хлеб. В мешках лежали будущий посев и еда до нового урожая. Тот, у кого был ключ, решал, когда открыть дверь; тот, кому суд отдавал постройку, получал право распоряжаться ею дальше. Домнице оставляли находившийся внутри запас, другому человеку отходила опустевшая житница. Одно решение разделяло семейный труд и право на его плоды.

К июлю 1625 года Павла уже не было в живых: Домницу тогда называли вдовой. Но со смертью хозяина не кончились ни старые приобретения, ни старые обязательства. Людям, остававшимся в его доме, предстояло доказывать право на то, что ещё вчера казалось привычной частью хозяйства.

Особенно долго тянулся вопрос о половине деревни Дмитровой. В одном имущественном деле её переход к Денису Рогову обозначен как продажа. Позднее Никифор утверждал, что отец не продал, а заложил эту землю, и добивался разбирательства. Два разных объяснения одной сделки вели к двум разным правам. Земля оставалась на Двине; спор уходил вслед за сыновьями.

Имени Ерофея в распоряжении о житнице нет. Перед судом стояли Домница, Никита и люди, оспаривавшие право на постройку. Однако это была тяжба его семьи: зерно разрешили унести, стенами распорядился другой. Так бумага разделила плоды труда и место, где они хранились. Позже Ерофею самому придётся искать свидетелей и доказывать, что заработанное принадлежит именно ему.

Вскоре денежный счёт коснулся уже самого Ерофея. За два или три года до мангазейского сыска он взял пятнадцать рублей у Матвея Свиязева. Когда деньги попытались взыскать с Никифора, брат явился в Яренске с записью о раздельном хозяйстве. Долг остался Ерофеевым. Осенью 1629 года торговый человек Козьма Печёнкин расскажет эту историю мангазейским приказным людям, и давняя запись снова станет нужна — теперь из-за соболей.

Два брата могли делить дальнюю дорогу, но не желали делить каждую долговую запись. Раздельный счёт ещё не означал разрыва: они собирались идти за Камень вместе. Однако чем дальше уходило предприятие от дома, тем больше зависело от ясного ответа на простой вопрос: чья доля и кто за неё отвечает?

Земля на Двине приносила хлеб, но не обещала ни богатства, ни независимости. За Уралом соболь стоил дорого; по северным рекам туда уходили промышленные и торговые люди. Ерофей вложился в дальний промысел и отправился с Никифором на восток. В доме отца хватало споров о земле. В Мангазее им предстояло спорить уже о трёхстах двадцати шкурках — и о праве снова выйти в дорогу.

Глава вторая. Дорога за Урал

I. Цена ухода

Сначала считали не вёрсты, а хлеб. Его надо было взять на долгие месяцы, вместе со снастями, одеждой, товаром для обмена и платой людям. Соболиная шкурка помещалась на ладони; дорога к ней занимала полжизни промыслового сезона. Ерофей Хабаров уходил за Урал ради заработка, который мог окупить большие расходы, но мог и оставить его с долгами. От Северной Двины он уносил опыт хозяйства, зависевшего от реки. За Камнем одной привычки к воде оказалось мало.

До мангазейских расспросов было ещё далеко. Пока братья пытались добраться до самого промысла. На Русском Севере оставались тяжбы после смерти отца; в Яренске Никифор уже защищал от взыскания раздельность их хозяйств. Ерофей знал цену занятому рублю, Никифор — цену записи, которая не позволила сделать его должником за брата.

В пути родство не отменяло расчёта. Хлеб, припасы, наёмные люди и будущая добыча должны были кому-то принадлежать. Братья шли в одну сторону, но каждый знал: когда появится соболь, придётся назвать не только того, кто его добыл, но и того, кто оплатил дорогу.

Восток манил заработком, но богатство требовало первого вложения. Деньги превращались в груз, груз — в работу, работа — в долгие ожидания нужной воды. У северянина было важное преимущество: он с детства знал, как сильно хозяйство зависит от реки. Однако теперь ни знакомый берег, ни соседская помощь не могли гарантировать возвращения. Стоило пройти Уральский Камень, и расстояние само становилось частью риска.

Пройти Уральский Камень означало принять решение, которое нельзя было исполнить одним усилием. Его приходилось повторять всякий раз, когда мелела вода, убывал хлеб или впереди вставал новый волок. Упрямство помогало продолжать путь, но не заменяло ни кормчего, ни сытых работников. Чем дальше уходил Ерофей, тем больше его собственный расчёт зависел от чужих сил.

II. Камень

Камнем в старых русских бумагах называли Урал. Название было коротким, как приказ. За ним лежали земли и реки, о которых в северных городах знали по товарам и рассказам приезжих. Для казны же Урал давно перестал быть непроходимой чертой: через него везли хлеб и деньги, по нему возвращали соболиные доходы.

Ещё при царе Фёдоре Ивановиче Артемий Бабинов разведал прямой сухопутный проход от Соли Камской к Верхотурью. В грамоте 1617 года сохранилось сравнение: старый обход через Чердынь, Вишеру, Лозьву и Тавду был длинен; новая дорога сокращала путь к сибирским городам. Она служила прежде всего государевым нуждам — доставке припасов и надзору за проездом.

За Камнем лежал не один путь, а целая череда дорог и рек. На сухом месте груз тащили люди и лошади; у воды его перекладывали в судно; там, где кончалась река, снова искали волок. Какой из переходов выбрали Хабаровы, осталось за пределами их позднейших рассказов. Зато сама цена дороги была одинакова: тяжёлый мешок сегодня мог стать последним хлебом завтра.

В дороге каждый день стоил запасов. Дожди размывали землю под колёсами, на мелководье приходилось беречь суда, в низинах задерживала вода. Весна давала удобный ход по рекам и быстро его отнимала; ранний лёд мог закончить навигацию раньше расчёта. Человек, привыкший считать рубли, учился считать время. Промедление не останавливало расходов ни на день.

Проход через Урал вёл по землям, где задолго до русских острогов жили манси. Их знание рек, перевалов и охотничьих мест было старше государевых дорог. Для пришлых людей Камень обозначал начало нового заработка; для местных жителей новый проезд часто означал появление сборщиков дани, служилых отрядов и чужих требований. Ерофей вступал в Сибирь, уже занятую людьми, а не в безлюдное пространство. Этот факт будет иметь значение во всех его дальнейших походах.

За Камнем рядом с торговлей шла государева служба. В остроге могли осмотреть товар, на проезде — потребовать пошлину, у пристани — задержать груз. Воля дальнего пути была обманчивой: приказ из далёкой столицы мог закрыть привычную дорогу. И никакая личная решимость не освобождала человека от ворот, застав и чужой печати.

За Уралом открывался новый масштаб воды. Река вела к следующей реке, та — к ещё большей, а между городами лежали расстояния, на которых иссякали и деньги, и терпение. Дойти до очередной пристани значило лишь получить возможность двигаться дальше. На такой дороге особенно хорошо обнаруживалась цена упорства: его нельзя было купить заранее вместе с хлебом и снастями.

Тобольск собирал дороги, как большая река собирает притоки. Сюда приходили с запада, сюда тянулись пути из других сибирских городов. Здесь можно было продать привезённое, купить необходимое для промысла, нанять людей, найти перевозчика. Дальше к северу начиналась река, на которой ошибки в расчёте обнаруживались не сразу: иногда тогда, когда исправить их было уже нечем.

В Тобольске братья собирали людей для дальнего промысла. Позднейшие показания назовут пять работников в одном случае, шестерых казанских татар — в другом; артели могли меняться по пути. Одно ясно: к далёким зимовьям Хабаровы отправлялись не вдвоём. За судовой груз отвечал хозяин, но тащить лодку, добывать пищу и искать зверя предстояло многим. Прибыль ещё не пришла, а чужой труд уже требовал платы.

Покрута связывала хозяина и работника надолго. Хозяин снабжал одеждой, хлебом, орудиями промысла и рассчитывал на долю добытого меха. Работник принимал тяжёлую обязанность трудиться в удалённых местах, зачастую на чужих припасах. В другой сохранившейся записи того времени перечислены и работы на судне, и доли промысла, и суровые взыскания за нарушение договора. Добыча ещё не существовала, а обязательства уже вступали в силу.

В этой сделке была тревожная несправедливость расстояния. Работник не мог просто уйти домой, когда кончались силы. Хозяин не мог прекратить кормить людей только потому, что соболь не шёл в ловушку. Без добычи обе стороны беднели; с добычей начинались новые споры о долях. Чужая жизнь входила в расчёт человека, который вкладывал деньги. И тому, кто привык отвечать за собственное дело, приходилось учитывать теперь не одни рубли.

Стоило одному судну задержаться на волоке — отставала вся артель. Тяжёлое снаряжение нельзя было облегчить одним приказом: впереди нуждались и в хлебе, и в оружии, и в снастях. Ерофей мог указать направление, но не мог грести за всех или отдать каждому свою силу. Тот, кто платил за промысел, впервые в таком масштабе зависел от согласия и выносливости нанятых людей.

Никифор позднее особенно твёрдо будет защищать свою долю и самостоятельность своих работников. Ерофею тоже придётся отвечать за границу собственного дела. Пока же братья могли смотреть в одну сторону и считать по-разному. Между ними не обязательно стояла ссора; стоял вопрос, который со временем станет важнее многих пройденных вёрст: кому принадлежит результат общего пути, если труд и вложения разделены?

Через Иртыш дорога выводила к Оби, а затем к северным губам. Тобольские торговые места ещё позволяли выбирать между разными предприятиями. Хабаровы продолжили путь в Мангазею. Теперь даже возвращение без добычи не отменило бы расходов, уже оставленных по дороге.

Обь в нижнем течении всё меньше походила на знакомую северную реку. Берега отступали, вода расширялась, а ветер спорил с течением за власть над судном. Здесь можно было плыть целый день и почти не приблизиться к цели; можно было ждать на стоянке, пока уйдёт непогода, и за время ожидания съесть припасы, рассчитанные на дорогу.

По северным водам ходили кочи — крепкие суда, приспособленные к мелководью и непростой навигации. На таком пути заботились о том, чтобы не отсырел хлеб, чтобы груз не сдвинуло волной, чтобы хватило дерева для ремонта. Внезапная перемена ветра обращала многочасовой труд в ожидание. Ни прочное судно, ни опыт кормчего не отменяли этой зависимости.

С берега дальний мыс мог казаться близким. На воде до него оставались часы, а иногда и целый день. В открытой губе уже не находилось удобной заводи за каждым поворотом. Длинная волна заставляла беречь не только судно, но и силы. Перед таким пространством соболь, ради которого ехали за тысячи вёрст, оставался далёким обещанием. Реальными были весло, топор и хлеб.

Дальний путь шёл не одним подвигом, а сотнями малых усилий. Беречь силы, считать хлеб, следить за судами, не растратить припасы раньше времени — в этом проходили дни. Река могла задержать людей на непогоде, волок — отнять остаток терпения. Но промышленники двигались дальше, туда, где соболей ещё предстояло добыть.

Ещё в 1619 году власти закрыли старую морскую дорогу к Мангазее из поморских городов через Ямальский волок: казне хотелось надзирать за пушной торговлей и не допускать к ней иностранцев. Из Тобольска, однако, оставался ход по сибирским рекам, Обской и Тазовской губам. Вероятнее всего, именно он привёл братьев к знаменитому городу. И здесь дальняя дорога подчинялась воле людей, сидевших за тысячи вёрст от её берегов.

Даже здесь, за огромными водами, чувствовалась власть далёкой Москвы. Указ решал, какой ход открыт, где собирать пошлины и через какие заставы пропускать людей. Частный промысел не мог выйти из-под этих правил. У промысловика был свой расчёт, у казны — свой; дорога заставляла обоих считаться друг с другом.

По Оби и через губы путь вёл к Тазу. Вода вновь стеснялась в русло, и за дальними берегами находился город, о котором многие говорили так, словно главное испытание уже позади. После тысяч вёрст эта мысль была особенно соблазнительна. Но Мангазея не ставила точку в дороге. Она меняла её смысл.

III. Златокипящая

Мангазею называли златокипящей. После дальних рек в этом имени слышалось почти обещание. У пристаней меняли привезённый товар, во дворах хранили припасы, на торгу сходились интересы промышленников и купцов. За укреплёнными стенами сидели воеводы с приказными людьми. По археологическим находкам известны мастерские, торговые постройки, металлические изделия, бусы и предметы каждодневного быта. Богатый город посреди труднодоступной земли жил не одной пушниной.

Соболь занимал мало места и имел большую цену. Хлеб весил много, но был необходим каждому, кто собирался ещё дальше. Мангазея не могла прокормиться собственной пашней; её достаток держался на подвезённых запасах. Тот, кто хотел унести отсюда богатую добычу, сначала должен был суметь прокормить себя и своих людей.

И здесь обнаруживалось обстоятельство, способное расстроить весь прежний расчёт. К концу 1620-х годов близкие к Тазу и Пуру соболиные угодья уже беднели. За хорошим промыслом уходили к Енисею и дальше, на Таймыр. Пройти полстраны до знаменитого торгового города означало добраться лишь до начала другой, ещё менее известной дороги.

У каждого нового перехода была цена. Лишний день отнимал хлеб, новая лодка — деньги, неудачный промысел — надежду вернуть вложенное. Отсюда уже не повернёшь назад только потому, что прежний расчёт оказался неверен. И братья продолжили путь к Пясиде.

У этой торговли была сторона, которую нельзя заслонить блеском соболя. Ясак — пушную дань — собирали с коренных народов Сибири. Северные жители знали свои реки и охотничьи места задолго до русских острогов; теперь их промысел оказывался втянут в систему налогов, государственных требований и обмена, где силы сторон были неравными. Приезжий охотился за прибылью в мире, который не возник с его приездом и не принадлежал ему.

Мангазея не стала для братьев концом дороги. До богатых промыслов оставалось добираться через Енисейский волок к Пясиде. Знаменитый торговый город обещал прибыль, но сам по себе не давал добычи. Хабаровы решили продолжать предприятие, хотя каждое новое судно и каждый лишний день пути отнимали деньги из уже вложенного запаса.

Ерофей дошёл до Мангазеи, а добычи, ради которой отправился за Камень, ещё не имел. Теперь повернуть назад значило бы признать убыток. Он выбрал следующий переход. Именно в таких решениях его настойчивость приносила пользу; позже та же привычка продолжать начатое станет опасной, когда к цене пути прибавятся человеческие жизни.

Мангазейская пристань оставалась за спиной. Впереди начинались узкие реки, волоки и зимовья, куда не привезёшь новые припасы по первому желанию. Братья снова уходили от большого города навстречу труду, который ещё не дал им ничего.

IV. Два судна

Между Тазом и Енисеем не было прямой речной дороги. К волоку поднимались по Худосею и её притокам; затем груз приходилось переносить через водораздел и вновь спускать на воду, уже в речную систему Турухана. Путь через Покулку и Баиху известен по историческим исследованиям. Здесь весь пройденный простор как будто сжимался до короткого участка земли, через который нельзя было проплыть.

На реке груз несёт судно. На волоке его несут люди. Припасы надо было снять, перенести, сохранить от сырости и снова уложить так, чтобы судно выдержало дальнейший путь. Ни обещания богатого промысла, ни хозяйские деньги сами не поднимали тяжестей. Здесь особенно ясно обнаруживалось, насколько предприниматель зависит от тех, чей труд оплачивает. В распоряжении хозяина могли быть строгие договоры, но на каждом таком переходе цена дела измерялась человеческими силами.

На Енисейском волоке устюжский торговый человек Демид Григорьев Фешевкин видел братьев и слышал, как они говорили о раздельном хозяйстве. Позже на расспросе он вспомнит и более зримую подробность: на Пясиду Хабаровы пошли «по своим, не в одном судне». Вода уносила два судна одним направлением, но возвращать долги и делить промысел хозяевам предстояло порознь.

Фешевкин запомнил не ссору, а порядок пути. Ссоры никто не засвидетельствовал, и придумывать её незачем: разделение было достаточно серьёзным само по себе. Никифор нёс ответственность за своих людей, Ерофей — за своих. Когда позднее воеводы начнут складывать братнины соболи в одну кучу, именно эта подробность станет частью их защиты.