Саймон Ту Лейт: Остров Гул

—…и теперь он, этот неразвитый кусок общества, хочет отсюда уехать! Видишь ли, Висперсы ему там напели про счастье на других островах! Ха-ха!

Эш, сидящий за рулём, слегка захихикал.

—Да-а, и не говори! Висперсы в последнее время очень сильно распоясались. А если бы не Клавдий то мы бы уже давно отсюда уплыли.

Второй, чье имя я всё ещё не знаю…

«Погоди. Дай ему имя исходя из его отличительных черт.»

>Ну пускай будет Грубиян. Он вошёл в комнату старика без разрешения.

«Мудро.»

Грубиян немного подождал, и задал Жду вопрос:

—А пираты? Ну или на самый крайний случай торговые фракции.

Эш помахал картой сторожу у шлагбаума, тот, свеча фонариком, увидел что это свои и открыл проход.

—Больше не берут. Как только поняли, что эти сбегают после того, как сходят на другом острове, так перекрыли воздух.

Грубиян снял фуражку и положил её у сердца, как будто был на похоронах.

—Вот-те-на! Даже нас, полицаев?

—Ага, никого отсюда.

Он ударил фуражкой по ноге.

—Чёрт! Как так!

Эш остановил мотокарету. Грубиян выпроводил меня из кареты, пока Эш парковал её. Сердце колотилось. Меня вели к главному. Каяр. Вокруг всё залилось голубым цветом. Он сочится на мою одежду, кости от него трещат и трясутся, беспокойство сжимает капилляры. Они сужаются, бьют барабанной дробью.

Следователь и писарь занимались другим человеком.

—Хэл, чёрт тебя дери! Нельзя! У нас запрет на творчество! Творить могут только Клавдий и его свита. Наш удел — работа и страдания! Ты бы хоть не читал свои стишки на публику, Хэл!

«А фото считается, или тут больше реальное самовыражение?»

>Ты это к чему?

«А у тебя целый альбом контрабанды!»

Каяр взял один из листов Хэла. Хэл был старик лет пятидесяти — по лицу мудрый, но для системы он был глупцом. А Каяр… грузный такой, с тяжёлым взглядом и сжатыми губами.

—Блюз, эпоха убийц, безответственность? Ну вот кому ты это пишешь? Это молочный завод, здесь люди ра-бо-та-ют! Нельзя выдуть блюз!

—А я смог, товарищ следователь. И что вы мне сделаете?

—Перестань дурью маяться! Окстись, дурень!

Кабинет был нагромождён бумагами и кучей массивных пресс-папье.

«Сай, ты в участке! ХВАТИТ смотреть по сторонам!»

Пахло чернилами. И немного морской солью. Да, точно, окна ведь выходят на море.

«Перестань!»

Я чувствовал, что с Хэлом мы сейчас на одной волне.

*Да, это волна ареста.*

Он за стихи, а я… без разницы, меня тоже посадят.

—Лучше молчи, паскуда. Ещё одно слово, и я тебе ещё больше дам времени заключения.

Хэл тихонько вздохнул, но перечить не стал.

—Тридцать суток, парни. Он — рецидивист, ему будет достаточно.

Хэл прошёл мимо меня, сопровождаемый двумя сотрудниками в форме, и улыбался во все свои двадцать зубов.

«Безумец.»

>Самый умный из нас.

Когда дверь закрылась, Хэл засмеялся во всё горло. Он смеялся над собой? Или над Каяром? А Каяр, красноглазый и заваленный бумагой, глядел то на меня, то на моих сопровождаемых. Руки писаря в чернилах, а сам Каяр уже почти был готов крикнуть. Он готов был разразиться матом, но… он молчал. Дышал и молчал. Это очень, очень плохо. Руки каменные, вздутые, и он как рявкнет на нас!

—Я вам, идиотам, что сказал?

Каяр переводил взгляд с меня на писаря, с писаря на полицаев. Писарь смотрел на меня с таким же недоумением.

—КТО ЭТО, НЕДОУМКИ!?

Самый грязный крик из всех, что я когда-либо слышал. Никто, кроме меня, не отвернулся в сторону из-за его ора.

—ЭШ! УИЛКИС! Отвечайте на мой вопрос! Зачем вы привезли в участок этого молокососа?!

Уилкис, которого я звал Грубияном, сделал шаг вперёд и солдатским тоном ответил.

—Подозреваемый в самосуде мистера Адама Хилта, сэр! — рука резко подлетела к виску, механическая память работает на все сто.

Каяр тяжело дышал. По его лицу было ясно — сейчас полетят головы. Он открыл рот, готовый изрыгнуть ещё что-нибудь, но резко закрыл его, и повертел головой из стороны в сторону.

—Вы, суки, шутите, да? Ладно, допустим! Имя, пацан!

Его облитые кровью глаза глядели на меня.

—Давай без концертов. Имя, фамилия и идём дальше.

«Это твой шанс придумать что-нибудь запоминающееся! Что-то, что войдёт в историю нового рока!»

—Рафаэль Амброзиус Кусто.[20]

—Звать меня Каяр, Рафаэль. Я твой следователь по делу о самосуде Адама Хилта. Можешь молчать, но лучше давай ты просто ответишь на вопросы и пойдёшь гулять, идёт? Что было утром на станции?

«Во дают, оборотни! Тебя реально обвиняют в убийстве!»

>В причастности!

—Ну что было. Побежал за ним, испугался за его жизнь.

—Да? — он сделал уверенное, даже ехидное лицо и прищурился. — И как? Помогло ему?

«ДА! ПОМОГЛО! ХА-ХА-ХА!»

—Нет, не помогло. Я не остановил его…

—Откуда? Откуда ты узнал, что он прыгнет?

Я растерялся. Я искал глазами предмет, за который можно было бы зацепиться, чтобы ответить без запинки.

—Он говорил по телефону с женой. И та, судя по будущей интонации Адама, бросила его и сказала проваливать. Он пропустил ещё один день рождения своего ребёнка.

Каяр закрыл руками лицо, качая головой и тяжело дыша.

—За что… — прошептал он тихо в ладони.

Он ударил со всей силой своего накаченного кулака по столу так сильно, что чернильница писаря упала на тетрадь с докладами. Писарь мгновенно взял её, пару капель отлетели в форму Эша, а сам писарь старался сдуть чернила с листов бумаги.

—Нарожают придурков, а мне потом разгребать.

Писарь, положив тетрадь на чистое место, начал стирать чернила со своего кафтана.

—Эш, будь другом, налей тот чайник водой.

Эш, даже не думая, подхватил чайник и выбежал в коридор.

—КАК?! Как можно было проигнорировать этот момент! Ты же знал! — он ещё раз ударил по столу. Оставшаяся жидкость из чернильницы вылилась на обувь писаря.

Я глядел на чёрную лужу и внезапно вспомнил имя его жены. Мари. Её звали Мари.

—Его жену зовут Мари.

Каяр гневно взглянул на меня.

—И что мне это даёт?! У нас, сука, этих Мари по всему Конгломерату пятьдесят человек на остров!

—Я могу попробовать…

—Уйди уже отсюда! Уилкис! Уведи его с глаз моих! Чтобы я его в этом участке больше не видел!

Уилкис взял меня за локоть и вывел из кабинета. Мне на секунду захотелось смеяться из-за того, что я наконец-то вышел.

Он вёл меня через весь участок, а я с улыбкой глядел на улицу. Опять пошёл дождь, ещё сильнее, чем был до этого.

—Слушай, у нас есть пару свободных клеток. Переночуешь? А то не хочется тебя выгонять на улицу.

«Соглашайся!»

—А как же Каяр?

—Ха-ха! — легонько посмеялся Уилкис. — Этот жирный пёс никогда досюда не дойдёт на своих двух!

«Хватит разглагольствовать! Да! Да! Да!»

—Да, давайте.

Мне по барабану, что будет холодно. Я буду за стенами, а не под дождём.

Уилкис отвёл меня в комнату подальше от здешних заключённых. Даже Хэла увидел мельком.

—Дверь запирать не буду. Как утром проснёшься, направо и прямо по коридору. Спокойной ночи.

Уилкис ушёл, а я лег на стальную камерную скамью и, полностью игнорируя её жесткость и холод, провалился в сон без единой мысли.

Сноски

[15] Фильм «Останься» 2003 года. Концовка фильма.

[16] Пионерлагерь Пыльная Радуга — «Облако и дым»

[17] Буржуйка — металлическая печь для обогрева помещения. Самое большое распространение буржуйка получила в период Великой Отечественной войны, и к 1942 году их насчитывалось более 135 тысяч. Но многие делали их из подручных средств: бочки, вёдра и корпуса торпед.

[18] Фёдор Михайлович Достоевский — «Записки из подполья»

[19] В игре «Disco Elysium» был приём во сне Гарри Дю Буа(до начала первого дня), в котором его Древний рептильный мозг мысленно отправил его по станциям, названным в честь проблем и чувств Гарри.**

[20] В начале игры «Disco Elysium» можно представиться перед Кимом Кицураги выдуманным именем, и это имя — Рафаэль Амброзиус Кусто.

**прошу прощение за неточную или кривую интерпретацию

Глава 3. Девяносто три стёртых имени

Холод жалил мою спину. Я лежал на стальной скамье, разминая шею и руки и, без удивления, почувствовал колющую боль в шее. Ночью я положил под голову чемодан и теперь… буду весь день об этом сожалеть. На улице звучат первые моторы карет, а одна чайка нагло просится ко мне в камеру через решётку. Я бы тебя впустил, но не могу. А в участке тихо. Ни шагов, ни свиста чайника, ни криков.

На соседней скамье красный зонт, такой яркий, что не подходит моему плащу. Под ним записка:

«Возьми. Обещали дожди. Уилкис»

А я возьму. Пригодится. Я повертел головой, хрустнул позвонками и принял решение.

«Пора валить отсюда!»

Пока я ехал сюда, я видел странную аллею. Вроде как спальные районы нужны только для сна, или же я ошибся по поводу этого места? Пока время ещё семь утра, я направился туда, поглядеть на аллею при утреннем свете.

В центре стояла ещё одна статуя, более чистая и видимо новая. Шероховатая, но приятная на ощупь. Ещё холодная, непрогретая. Без надписи. Просто старик с короткой, но косматой бородой. Может, предыдущий король или нынешний Клавдий. Надо будет узнать у кого-нибудь. На одной из рук была краска, красная как кровь. Нет. Как нить, тянущая меня. Зачем статую испачкали краской? Протест или… не, ни за что. Я не буду об этом думать. А то опять выпаду из мира как при Телефонисте… Адаме Хилте.

Вокруг лавочки из тёмного дерева без спинок. На одной из таких спал человек. От его мелких движений лавочка скрипела. Веяло алкоголем, причём очень дешёвым, как «Красный командор». И действительно, даже след на губах остался!

«Саймон, может не будешь разглядывать бездомного? Это выглядит со стороны как-то неприлично и вызывающе.»

>Бу-бу-бу. Только бухтишь.

Человек был одет в свитер и тёмные брюки с пришитыми заплатками. Но, несмотря на его место сна, одежда была чистая. Вот ведь дают, местные алконавты!

Мой взгляд зацепило небольшое помещение с надписью «Кофе». Этот напиток я не пью в угоду барбарисовому чаю, но в таких местах больше всего новостей, так что я направился туда. Вдруг услышу чего-нибудь интересного.

Внутри кофейня была меньше, что очень разочаровало меня, но тут уже были клиенты, сидящие с газетами и что-то бурно обсуждая до такой степени, что водили карандашом по строчкам, чтобы не пропустить ни единого слова. Столы деревянные, круглые и на трёх ножках. Скрипят противно. Где-то с занозами, где-то со скобами. Некоторые, в порыве ярости и с целью показать превосходство над собеседником, топали ногами о деревянный пол. Звон ложек и чашек не прекращался.

За стойкой сидел человек в рваной рубашке, прикрыв голову газетой.

>Оп-па, «Открытый город»! Мой любимый!

Увидев меня, кофевар легонько хмыкнул и опять накрыл лицо газетой. Видимо, чужаки в этой стране не редкость.

Я сел на стул около его стойки. Кофевар опять поднял газету.

—Приезжий? — едва внятно промямлил он.

Я помялся с ответом, но по итогу кивнул головой.

—Кофейку?

Не люблю кофе. Просыпаясь, я пью чай.

—Можно кипятка?

Он, не снимая газеты, взял правой рукой свободную маленькую чашку, а левой чайник, из которого налил кипятка и после положил чашку передо мной. Пар шипел и клубился, плавно вытекая из чашки. Я достал из чемодана заварку барбарисового чая и положил в воду. Аромат привлёк кофевара так сильно, что он снял газету с лица и втянул в лёгкие воздух, наполнившийся барбарисом.

>В Лаосе сегодня солнечно.

В «Кофе» зашёл ещё один работяга, усевшись рядом со мной. Бармен потянул ему руку для рукопожатия.

—Архис, друже, ты как?

—Да-а как обычно. Кофе. Работа. Бутылка водки.

Как же это скучно! Жить в таком цикле — да ни за что! Хотя, если я не найду анонимную девушку, то стану похожим на этого Архиса. Наколки, след от кольца ещё свежий… снял, или развёлся? Удивительно что он не прыгнул как…

*Как Телефонист. Храни его Синяя Морская Тишина.*

Голос Архиса гипнотизировал. Такой ровный, как шпалы под тем локомотивом. Чёрт, его руки как облезлая краска на перроне. Это так ужасно! Зачем он сделал татуировки… хотя, возможно он сидел в тюрьме. Но что он тогда сделал? Он кого-то убил? И зачем по итогу набил их?

«А то пятно на статуе может быть…»

>Нет, это глупо.

Чашка чая обжигала мои руки.

«Итак, Сэм, скажи мне пожалуйста, почему ты до сих пор здесь?»

>Здесь — это где? В голове?

«Не глупи. Ты знаешь о чём я. Именно здесь, на этом острове. Тебе безразлично всё происходящее, ты идёшь течением как герой книги нового концепта, но вместо того чтобы поплыть дальше — ты сидишь и пьёшь чай. Тебя не смутили полицаи? Ты — главный подозреваемый, а Каяр тебя отпустил очень быстро. Саймон, здесь что-то не так. Тебя действительно могли посадить в тюрьму!»

>Душа, успокойся пожалуйста. Я здесь — потому что интересны люди. Я хочу видеть их в любой момент жизни, хоть и боюсь заводить диалог. Я иногда вижу их нити, что даёт пищу для размышлений. Сейчас я хочу узнать тайны этого места. Хотя бы какие-то.

«Но ты не ответил на главный вопрос. Ты будешь что-нибудь делать?»

>Нет, не буду. Я хочу наблюдать. Это единственный способ не сойти с ума. Что же до Каяра… ну его к чертям! Он меня ещё поймает, уверен в этом. Моя речь звучала слабо и не думаю, что он поверил на то, что мне просто захотелось доказать одну из сторон своей «гипотезы». Так что, просто ждём и идём течением.

Душа замолкла, пока я убирал заварку из чашки ароматного чая, допив последние капли залпом.

«Старик не упоминал, где было крушение?»

>Нет.

«Это плохо. Сдавайся и иди куда-нибудь дальше. Может, ещё что-нибудь нароешь, пока гуляешь.»

Я положил чашку чуть подальше от себя, показав что её можно забрать.

—…а потом мой судья, этот чёртов Каяр, говорит о том, что мой сын идёт ей! Сука, я его воспитал! Она бухала как свинья, а сын теперь с ней где-то на ОТВТ. Пляшет там как кабаниха и не дай бог моего Эллима на алко подсадит! — Архис старался перекрикнуть завсегдатаев с газетами, чтобы донести мысль до кофевара.

«Чего? Ты это слышал? Каяр ещё и судья острова?»

>Ха-ха-ха! Вот-те-на!

Дальше их разговор слушать не было смысла, поэтому я решил выйти из «Кофе» и побрести куда-нибудь дальше. Но чёрт возьми, как же оказывается Каяр удобно устроился тут! И судья, и следователь, и… может, он кто-то ещё? Правая рука короля Клавдия?

Первое место, куда я хотел пойти, это пляж. Я ненароком видел, что дорога ведёт к берегу. Не думаю что там есть люди, но там должно быть прохладно.

А с крыши город светился дальше. С крыши города было больше. Упирались в перила пальцы, а чёрный воздух глотался всё труднее и труднее.[21] Полиции было очень мало. Всё магазины и два лестничных пролёта до песка были пусты. Но район был чист. Я не заметил ни одной бумажки или фантика.

Песок был прохладен, каким ему подобает быть в начале осени. Сняв обувь и щеголяя босиком по песку, я разглядывал этот морской простор, вспоминая, как на него глядел Адам Хилт вчера. Да, это было только вчера.

Завод сзади выглядел ещё хуже. Побитые окна, заляпанные и разукрашенные чем-то кислотным бликовали от утреннего солнца. Но какие же тут были камни!

«Сай.»

>Да.

«Ты веришь в Синюю Тишину?»

>А к чему этот вопрос именно сейчас?

Местами тут были такие хорошие булыжники, отёсанные и отточенные водой идеально для роли стульев или столов. И это было мило, что рука, карающая искусство здесь, не заметила красоту камней. А ведь где-то из них сады делают!

«Я, конечно, не верующая, но если веришь, то помолись ей. Ты у самой воды, босиком, она сейчас может чувствовать тебя слишком хорошо. Ноги никогда не врут. Синяя Морская Тишина…»

>Знаешь, я пока не хочу с ней встречаться. Это хорошая мысль, что там под водой есть ложе, на которое лягу только я, но я не в том состоянии чтобы совершить самосуд при помощи воды. Да и сомнительна эта вера, если честно.

«Я и не говорю сейчас покончить со всем. Я лишь говорю, что ты можешь воздать ей молитву.»

Ж+А. С+М. И+Н. Тут куча имён, оставленных возлюбленными на память. Я провёл пальцем, и некоторые буквы стёрлись. Жалко, что легкомыслие в любви побудило этих людей использовать такие дешёвые чернила. На пальце кроме чернил остался помёт чаек. Чёрт!

«Тогда вот такой вопрос. Безмолвие или Алость?»

>Думаю, ты, как моя душа, знаешь ответ.

«Я могу лишь в поверхностных мыслях. Более глубокие и внутренние конфликты и установки мне неподвластны. К сожалению.»

>Алость.

А вдали корабли! Так много! Северо-Арганская и Розенбартовские торговые компании! Это те, кто возят чай, одежду и украшения с Меги. И волны так шумят! Сердце не нарадуется от такого!

«Тебе не нравится фальшь? Или ты на самом деле считаешь, что ты живёшь, а не существуешь?»

>Я всегда путешествовал, пока не засел дома. Тогда я действительно жил, и уже понимал, что готов поднять молитву только за Алость.

«А после того, как вы встретитесь, вы будете путешествовать вместе?»

>С кем?

«С твоей анонимной красавицей.»

>Думаю да. А если будем сидеть дома целыми днями, то… это всё ещё будет жизнь. В теории.

А там дальше, на больших камнях, сидела женщина и разглядывала эти корабли. Держа палку в правой руке, она размахивала ей как саблей, уткнувшись носом в левую руку.

—Ни часов, ни сына, ни мужа…Если бы не висперовский бриг в тот вечер! А теперь вопиющий след в голове, не имеющий доказательств. Оливер, я так скучаю по нашим прогулкам среди храмов! Храни тебя Синяя Морская Тишина, Хейс, я так скучаю по твоим рукам. Ни одно лекарство не помогло тебе в тот день.

Она со всей силой бросила балку в воду. Серое платье контрастировало с небом. Волосы развевались на ветру. Она обращалась к морю. Да, ведь Синяя Морская Тишина — это море. Это вся вода, что хранит кучу тайн.

—Синяя Тишина, пожалуйста, прими меня к себе. Я так устала это всё терпеть. Уложи меня на ложе, прошу, я закончу путь и забракую эту серую дорогу в Сером Бы.

У неё тоже были нити. Нет, не красная, а почерневшие. Да, чёрные нити. Одна с отблеском воды, вторая сгоревшая. Одна ведёт куда-то далеко, по ту сторону железной дороги, а вторая сюда, к камням.

Я вспомнил Адама. Нет, я не допущу!

«Беги. Ты понимаешь, что будет.»

И я побежал по этому холодному песку. Я не смогу вытерпеть еще один самосуд. Ноги дрожали. Руки двигались сами по себе. После лестницы я стряхнул песок. Мне нужно было… чёрт! Зачем я отвлёкся на то, чтобы стряхнуть песок?! Я бежал! Куда-нибудь, хотя бы в «Кофе», хотя бы до Махлус Гардена. Но на рынке… да! Знакомая форма! Эш! Он ходил с кем-то и проверял чистоту.

—Эш!

Это было неприлично. Мы с ним не друзья, а я его по имени.

Он повернулся ко мне и улыбнулся, вспомнив меня и вчерашний вечер. А потом прищурился, ведь я всё ещё подозреваемый в — только вдумайтесь! — самосуде!

—О! Время только утро, паря, ты чего…

—Там, на больших камнях, девушка просит помощи у Синей Тишины! Пожалуйста, помоги! Она убьёт себя!

—Ты серьёзно?

Он прищурился. Это было действительно странно. Я подозреваемый и теперь пришёл сюда из-за того, что ещё один человек решил закончить свою жизнь.

Он замер, вздохнул, протёр рукой своё лицо от пота, и только потом до него дошло. Эш развернулся в сторону своего товарища. Тот совком и метлой убирал пыль из-под прилавков.

—Надеюсь ты не врёшь. Лихтон! — крикнул он второму полицаю. — Дуй в участок! Дело срочное! Веди на пляж людей!

Лихтон бросил совок с метлой и рванул в Махлус.

—Спасибо, паря. Если успеем, то обойдёмся без ещё одной статьи в газете. Дальше мы сами! — Эш не снимая обуви побежал к камням.

Я хотел пойти за ним, узнать что будет с той незнакомкой, но я струсил. Я понимал, что будет плохо, если я почувствую ещё один такой приступ, какой был на вокзале. Я опять струсил. Ни капельки не изменился после вчерашнего. Так же сбежал.

«И куда мы теперь идём?»

Я отошел от лестницы и сел на пол у одного прилавка. Ноги меня не держали. Сердце бешено кололо бок. Отдышавшись, я поднял глаза и увидел самую высокую точку для меня здесь — водонапорную башню. Серую и высокую. Шея заболела после того, как я поднял голову. Чаек на небе нет, но тучи уже кроют небо своими кудрями. Через железную дорогу я видел гору. Большую, и неиспользуемую. А на её фоне сливалась она — водонапорная башня.

«Ты шутишь?»

>Ни капельки.

«Каламбур, да?»

Я вошёл внутрь. Сырость и влага, ржавчина и пыль.

Лестница тянулась вверх, сужаясь с каждой ступенью. Первый шаг. Второй. Третий. На десятом колени задрожали сильнее обычного.

>А что если она тоже… ну, прыгнула.

«Не глупи, Сай. Эти люди менее чем за двенадцать часов нашли тебя. Думаешь, они не спасут одну женщину?»

Каменные кирпичи были холодными, а на ощупь — колющие как снег. Сверху деревянный бак и куча труб, ведущих под землю. Я стоял и слушал, как вода течёт. Так медленно, так тяжело! Бьёт по трубе, отзывается эхом во всём этом пустом здании! А я лежу на ступенях и вдыхаю этот прохладный и острый как бритва воздух.

Я мотал согнутой коленкой из стороны в сторону, поймав какой-то джазовый ритм этой водной композиции. Не ровный ритм, свободные по звуку инструменты и главное — самые свободные барабаны. Своими пятью чувствами я ощущал лишь свободу. Да, на пыльной лестнице в холодном кирпичном помещении. Здесь не было тревог.

Я поднялся выше и вышел на балкон. Пепельницы, промокшие тетради, листы, ручки… кто-то это оставил и забыл. А с самого балкона этот маленький городок, как макет! Там где-то был Эш. Где-то был Каяр. Где-то и я есть, но уж очень маленький, что и не видать совсем. А здесь так спокойно! Но спокойствие не всегда стабильность. Спокойствие всегда отсутствие чужих тревог. И это больно.

Часы на стене завода отбили восемь утра. Они слышны на весь район! Из котельной чуть поодаль пошёл пар. Трубы загудели, а люди, уже стоящие на переходе через железную дорогу, толпились на работу. Я думал, что здесь работают только на заводе. Часть из них, что побольше, пошла ко входу, а вторая завернула за угол, туда, где даже я не видел. А я был высоко!

«Не хочешь ли сходить за ними и сдать Каяру?»

>Да ну эту затею! Лучше узнаю и буду молчать.

«Можно. Но мой вариант интереснее.»

Ну а куда могут идти рабочие? Зачем через чёрный ход, если главный открыт? Надо бы узнать.

Я глядел на рабочих. Они шли, не поднимая головы. В моменте захотелось плюнуть отсюда кому-нибудь на голову, но это неприлично. Но очень хочется! Я мог или пойти с ними, или постоять ещё. И чем больше я стоял, тем больше получал удовольствия от того, что я делаю наперекор тому, что надо сделать. Это так странно.

«Спустись уже.»

А ведь если бы тут были цветы, то…! Хотя, это завод и трубы, какие тут цветы? Они бы сгнили все. Трудно живётся, когда единственная зелень вокруг тебя — это деревья. Ни цветов, ни их аромата, ни пчёл летом.

Под моей ногой лежало фото. На нём остался отпечаток моей обуви, который впечатался во влажную фотобумагу. По-моему, я вижу лицо старика, но фото изначально мыльное. Возьму фото с собой.

Я неторопливо спустился по винтовой лестнице вниз, слушая каждый стук капель о трубы или кирпичи, эхом разносившиеся по всей башне. Слившись с работниками, которых было чересчур много, я дошёл до входа в котельную. Меня она интересовала не так сильно, как задний вход. Обойдя максимально осторожно, как я только мог, не задев чемоданом ни одну стенку, я подошёл туда. Людей не было. Я хотел было уходить, но понял, что большая глыба здесь не просто так стоит. Это большое, метров два в высоту, надгробие. Оно было накрыто чем-то, а на грязи остались следы человек пятнадцати.

«Здесь лежат те, кто погиб при крушении Кисти Творца. 1342 год. 81 погибший участник морской торговой команды и 12 граждан Гула»

Ни одного имени. Все стёрты, что видно по мазкам краски. Зачем их стёрли?

«Сай. Есть такое явление — дождь называется. Может слышал о таком?»

Девяносто три из тех, кто не вернулся. Это те, кто умер по чьей-то ошибке. Те, кто потерял чувство себя навсегда. А прошло уже… а какой сейчас год?

«Сай. Девяносто три человека — это реально не шутка. Как огромный торговый корабль при крушении убил ещё гражданских?»

>Он налетел на какое-то здание.

«Может, те большие булыжники не просто так стоят?»

>Может. Вернёмся?

«Давай.»

Хотел я было уже отходить, как заметил у самого подножия надгробия символику. Это роза, у которой правая сторона чёрная, а левая — красная. Ещё один секрет этого острова? И причём тут «Кисть Творца»?

А ведь этих людей забудут. Нет, я не шучу. Девяносто три человека это очень много. И мне действительно после этого хочется, чтобы меня тоже запомнили. А за что меня запоминать? Я ничего не сделал, кроме как пафосное имя кораблю. Эти люди, вероятно, сделали что-то хорошее за свою жизнь, а я? Что-то шея ещё больше разболелась. Будто её камнями заполнили.