Исповедь смертного греха 2

Вначале я почувствовал укол. Где-то в районе основания черепа. Было больно, но терпимо. Я стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, но это было лишь началом. Иглы одна за другой начали впиваться в моё тело: в руки, ноги, позвоночник. Пробив кожу и мышцы, они не остановились, проникая всё глубже, в костную ткань. Я скорее почувствовал, чем услышал лёгкое жужжание. Боль нарастала по экспоненте. Я уже не сдерживал стон, просто не мог. А затем что-то ледяное проникло внутрь. Страх новой волной ворвался в душу, но даже он не смог заглушить ту боль, что пронзила моё тело. Я больше не стонал. Я взревел и попытался вырваться из этого долбаного стеклянного гроба. Мир перед глазами раскрасило разноцветными пятнами, в горле что-то порвалось, а ледяная субстанция всё так же продолжала вливаться в меня, заполняя кости, позвоночник и череп.

Уже на грани потери сознания я увидел перед собой лицо Исаева, который смотрел на меня сквозь прозрачную крышку. И снова ничего, кроме любопытства, я в нём не заметил. Им всем было глубоко наплевать, выживем мы или сдохнем в ходе эксперимента. Ну разве что это вызвало бы у полковника лёгкое разочарование из-за потери перспективного кадра.

А затем навалилась тьма.

***

Сознание возвращалось урывками. Я то всплывал на поверхность, слыша гомон голосов, то снова проваливался в небытие. Но всё время, без разницы, в каком состоянии я находился, чувствовал, как внутри меня копошились наниты. От этого всё зудело, хотелось расчесать себя в кровь, но даже так я бы вряд ли до них добрался. Ведь эти крохи прятались у меня в костях.

Не знаю, сколько я так пролежал, время просто перестало существовать. Мне казалось, что миновал максимум день, но в реальности мог пройти целый месяц. Однажды, когда сознание в очередной раз вынырнуло на поверхность, я услышал разговор:

— Что-то не так, Михал Сергеич, — произнёс чей-то голос. — Его температура постоянно растёт.

— Колите ещё иммунодепрессанты.

— Колем, не помогают. Такое чувство, что организм просто не желает принимать наноструктуры. Мы сбиваем жар, но тело сопротивляется. Ещё немного, и он закипит.

— Антикоагулянт пробовали?

— Да, как и кроворазжижающее. В нем уже лекарств больше, чем нанитов.

— Ничего, он крепкий, выдержит, — донёсся насмешливый голос Исаева. — Сколько он уже в таком состоянии?

— Восьмой день пошёл, — виноватым голосом отчитался Михаил Сергеевич.

— Значит так, Кулибин хре́нов. — Голос полковника вмиг сделался ледяным. — Вытащите его. Делайте что хотите, но он нужен мне на ногах. Что с остальными?

— Всё штатно, без побочных эффектов. Литвинова выписали вчера, Пересветову с Замотаевым — за день до этого. Они уже на занятиях.

— Ясно. Работай Миша, работай. Мне нужен этот пацан.

— Мы делаем всё, что можем.

— Значит, сделай невозможное. Если он умрёт, я похороню вас в одной могиле. Понял?!

— Д-да, тащ полковник.

Прозвучали чьи-то шаги, раздался шелест переборки. Несколько секунд стояла тишина, а затем послышался язвительный шёпот:

— Сделай невозможное. Тьфу... Я вам что, волшебник?! Солдафон...

Я почувствовал, как в руку впилась игла, и мир снова погрузился во тьму. Но где-то на грани чувств я продолжал ощущать едва заметное копошение. Кажется, оно немного поутихло.

Однако было приятно слышать, что полковнику я не безразличен. Нет, понятно, что в его понимании я всего лишь актив, но всё-таки ценный. А значит, учёные будут бороться за мою жизнь до конца, потому как от неё зависит их собственная.

И вдруг что-то мелькнуло перед глазами. И это было так странно. Ведь я находился в отключке... Стоп. Какая отключка, если я могу думать? Так не бывает. Выходит, я всё ещё в сознании. Но тогда почему я ничего не вижу и не слышу? И что это такое постоянно мелькает?

Я попытался присмотреться и вдруг отчётливо увидел программный код. Все эти знаки, чёрточки, какие-то команды — натуральная китайская грамота. Хотя, некоторые слова всё же понятны. Например, вот это: «phase_1.start()». Стоило лишь ненадолго задержать на ней взгляд, как надпись вздрогнула и строчка продолжилась другим рядом слов и символов: «— target: spinal cord. Swarm count: 5000. Immuno_suppression: active».

И вдруг тело пронзила такая боль, что та, которую я испытывал при введении нанитов, сейчас казалась детским лепетом. Взгляд упёрся в крутящуюся палочку, возле которой бежали цифры со знаком процента. И чем выше становился этот процент, тем ярче была боль. В один момент я уже начал молить высшие силы о смерти. Но так и не понял: это они меня услышали, или снова что-то пошло не так.

Всё схлынуло так же резко, как и началось. Но появился другой эффект. Теперь я полностью потерял чувствительность. Казалось, будто моё тело аннигилировалось, то есть перестало существовать. Это сложно объяснить. Я всё ещё осознавал себя, понимал, что лежу, но ничего не чувствовал. Словно лишился рук, ног и даже головы вместе с туловищем. Осталось лишь невесомое сознание — и всё. Впрочем, нет, не всё. После всех тех страданий, что я перенёс, это было сродни блаженству.

Я парил в пустоте, лишённый тела, но сохранивший разум. Ни боли, ни ощущений, только чистое, незамутнённое сознание и строки кода, мерцающие перед внутренним взором. «phase_1.start()», «target: spinal cord», «Swarm count: 5000000».

Они висели в темноте, а я, не зная, чем себя занять, просто рассматривал их, пытаясь понять, что это значит.

Цифры бежали, сменяя друг друга. «active_units: 1 700 000», «inactive_units: 3 300 000». Что? Миллион семьсот тысяч работающих нанитов из пяти миллионов введённых. А остальные что, мёртвый груз?! Я не понимал, что с этим делать, но какая-то часть меня, та, что привыкла выжимать из себя максимум на тренировках, отказывалась мириться с таким раскладом. Это что же получается, я терпел всю эту боль, едва не умер впоследствии, чтобы что? Таскать в своём теле почти семьдесят процентов дохлых нанитов?

Я уставился на строку с неактивными юнитами. Просто смотрел и мысленно повторял одно и то же: «Работайте. Давайте. Включайтесь, мать вашу, мелкие твари!». Никакой магии, никаких заклинаний. Простое упрямство. То самое, с которым я когда-то, ещё в интернате, заставлял себя сделать ещё один подход, когда мышцы уже отказывали.

Цифра «inactive_units» дрогнула. 3 300 000... 3 100 000... 2 900 000.

«active_units» поползла вверх: 1 700 000... 1 900 000... 2 100 000.

А вместе с их пробуждением возвращалось тело.

Сперва вернулась тяжесть. Я снова почувствовал, что лежу, но теперь не на облаке, где-то в пустоте, а на твёрдой поверхности, возможно, в медкапсуле. Затем вернулось тепло. Оно разливалось откуда-то изнутри, но теперь это был не обжигающий жар лихорадки, а ровное, спокойное тепло работающего организма. Следом пришёл и холод. Капсула по-прежнему охлаждала моё тело, и теперь я мог его ощущать.

А потом вернулась боль. Но не та, что швыряла меня в отключку, а тупая, ноющая, как после хорошей тренировки. Мышцы тянуло, кости ломило, голова гудела, но это было почти приятно. Так ощущается жизнь, а не агония умирающего.

Я открыл глаза.

Надо мной склонилось лицо Михаила Сергеевича. На этот раз без маски. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на монитор за моей головой, и его брови медленно ползли вверх.

— Не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть.

— Что там? — донёсся откуда-то голос Исаева.

— Температура падает. Была сорок один и два, а сейчас тридцать семь и продолжает снижаться. Пульс стабилизируется. Кровяное давление в норме. И... — Он осёкся, вглядываясь в показатели. — Чёрт! Количество активных нанитов... было миллион семьсот тысяч, сейчас два миллиона сто тысяч и растёт.

— Это же хорошо? — с сомнением в голосе спросил Исаев.

— Это невозможно, — выдохнул Михаил Сергеевич. — Мы не проводили повторной активации. Они должны были остаться в спящем состоянии до второй фазы. А они... они включаются сами.

Я не стал ничего говорить. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается тепло. Где-то глубоко внутри меня, в костях и тканях, миллионы крохотных механизмов продолжали свою работу. И я знал — не умом, а каким-то древним, животным чутьём, — что это я их разбудил. Не Михаил Сергеевич и не его препараты, и даже не протокол лечения, а я.

— Тридцать семь и две, — доложил лаборант. — Тенденция к снижению сохраняется. Пациент идёт на поправку.

— Отключайте охлаждение, — распорядился Михаил Сергеевич. — И готовьте анализ крови. Я хочу понять, что произошло.

— Мы потеряли подключение, — вдруг объявил второй лаборант.

— Что значит — потеряли? Как?

— Не знаю, — развёл руками тот. — Связи с нанитами больше нет. Мы их видим, но ими не управляем.

— Да что, мать вашу, происходит?! — рявкнул Исаев. — Кто-нибудь может мне это объяснить?

— Мы только что потеряли контроль над нанитами. — Учёный виновато уставился на полковника.

— И что это значит?

— Только то, что мы не сможем произвести тонкие настройки. Теперь они будут работать так, как есть.

— Что если их извлечь и загрузить новые?

— Мы просто его убьём. — Михаил Сергеевич кивнул на меня.

— Ясно. Но мы сможем работать с тем, что есть?

— Да, но, скорее всего, он будет уступать даже членам своей команды.

— Прискорбно, — поморщился Исаев. — Я возлагал на него большие надежды. Ладно... А что с ним?

— Судя по показателям — здоров. Температура и давление пришли в норму, хотя я никогда в жизни не видел ничего подобного. Сердцебиение тоже в порядке. Наниты активны на уже на восемьдесят три процента, и их активность продолжает расти. Мы сделали всё, что могли.

— Когда его выпишут?

— Ну, — задумался учёный, — я бы подержал его ещё пару дней, чтобы убедиться, что всё точно в порядке. И можно его забирать. Во второй и третьей фазе я смысла уже не вижу. Судя по всему, наноструктура будет активирована в полном объёме примерно через двадцать минут. С настройками увы — мы уже вряд ли чем сможем помочь. Наниты просто не реагируют на наши команды.

— Где ж ты так нагрешил-то, пацан? — Исаев с ухмылкой посмотрел на меня.

— Довольно приличный позывной получается, — усмехнулся Михаил Сергеевич. — Грешник.

— Слишком длинное, — отмахнулся полковник. — В бою на такие имена просто нет времени.

— Ну тогда просто: Грех. — Учёный пожал плечами и тоже раздражённо махнул рукой. — Впрочем, решайте сами. Это уже не моё дело.

Я лежал и слушал, как они обсуждают мою судьбу, словно меня здесь не было. Может, они думали, что я до сих пор без сознания. А может, им было просто плевать. Второе наиболее вероятно.

— Выпишешь его через два дня, — распорядился Исаев. — Ну, если, конечно, показатели будут стабильны. И отдай его сразу Михееву. Хочу понять, что он из себя представляет.

— Будет исполнено, — кивнул Михаил Сергеевич.

Полковник ещё раз бросил на меня короткий оценивающий взгляд. Будто смотрел на бракованный, но всё ещё ценный товар, и не знал, что с ним теперь делать. Он как-то тяжело вздохнул, развернулся и вышел. Вскоре его шаги затихли в коридоре. Учёный ещё некоторое время стоял надо мной, сверля взглядом мониторы, затем шумно выдохнул и пробормотал себе под нос:

— Ну и денёк. Чтоб тебя дыра поглотила.

А я закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Впервые за долгое время не чувствуя ни боли, ни страха, ни липкого ожидания смерти. Сейчас меня окружала спокойная, размеренная пустота, в которой я мог наконец-то побыть наедине с собой.

Как вдруг меня словно током ударило...

Грех?! Они назвали меня Грехом? С лёгкой руки учёного, который просто раздражённо махнул рукой. А полковник с чего-то счёл это имя удобным. Я не знал, что чувствовать по этому поводу. С одной стороны, это было почти оскорбление, а с другой — в этом имени было что-то... правильное, что ли? Не знаю... Я не был святым. Я убил Джонсона, пусть и чужими руками. Я сломал Викульцева, уничтожил его репутацию и будущее. Я изувечил Бирина, закатал в грязь Сысоева и застрелил инженера «Рудкоффа». Грехов на мне и правда хватало. И, кажется, это имя действительно подходило мне больше, чем любое другое.

Я усмехнулся про себя. Что ж, пусть будет Грех. Звучит не хуже, чем просто Горячев. Да, мне определённо это нравится.

Где-то внутри меня продолжали работать наниты. Я чувствовал их теперь уже не как боль или зуд, а как странное, едва уловимое движение. Словно по костям пробегали крохотные электрические разряды. Слишком слабые, чтобы причинять неудобство, но достаточные, чтобы напоминать о себе. Они стали неотъемлемой частью меня, и хочу я того или нет, мне придётся учиться жить с ними в симбиозе. Да, пусть я бракованный, но я всё ещё жив. Впрочем, вся моя жизнь выглядит так, словно я уже родился с изъяном. И ничего, пока ещё жив, относительно здоров и готов доказать всем остальным, что мой дефект, можно легко превратить в преимущество.

Два дня пролетели быстро. Меня больше не мучили тестами и не пичкали препаратами. Только регулярно брали кровь, мерили давление и температуру, сверяли показатели. Михаил Сергеевич ходил вокруг меня кругами, как кот вокруг миски со сметаной, и постоянно что-то бормотал себе под нос, поглядывая на результаты анализов. Один раз я услышал, как он сказал своему ассистенту: «Это просто феноменально. Полная автономия нанитов. Мы даже не мечтали о таком». Ассистент что-то ответил, но я не расслышал.

Вечером второго дня меня навестили друзья. Дверь открылась, и в палату с шумом и хохотом ввалились Санёк, Мишка и Дашка. Живые, здоровые, с горящими глазами. У Мишки правая рука больше не висела на перевязи. Он свободно двигал ею, и только лёгкий шрам на локте напоминал о травме. Дашка выглядела... иначе. Всегда бледная, немного сутулая, она теперь держала спину прямо, а в движениях появилась какая-то новая, незнакомая мне плавность. Санёк, наоборот, казался таким же, как прежде, но я заметил, как быстро он окинул взглядом палату, оценивая обстановку. Новая, профессиональная привычка аналитика.

— Живой! — заорал Мишка с порога и бросился меня обнимать. Я едва успел подставить плечо, чтобы он не сломал мне рёбра. — А мы уж думали, ты там, на радуге...

— Чего? На какой ещё радуге? — не понял я.

— Ну, типа, умер, — пояснил Санёк, присаживаясь на край кровати. — Нам сказали, что у тебя были серьёзные осложнения. Мы боялись, что не выкарабкаешься. Хотели уже всем взводом на поминки скидываться.

— Дурак! — Дашка оттолкнула его. — Чего такое городишь?!

— Ха-ха-ха, — грохнули от смеха Санёк с Мишкой.

И их хохот был настолько заразительным, что я невольно улыбнулся.

— Выкарабкался, — не стирая улыбки, произнёс я. — Но было реально плохо.

Дашка молча подошла и села рядом. Она ничего не сказала, просто взяла меня за руку и сжала. Я сжал в ответ. Этого было достаточно.

— Ну, рассказывай, — потребовал Мишка, усаживаясь на соседнюю койку. — Что там с тобой делали? Почему так долго?

Я задумался. Рассказать им правду? О том, как я увидел код, как заставил наниты включиться и как они потом потеряли связь с системой? О том, что теперь я — ходячая аномалия, которую учёные не могут объяснить? О том, что теперь меня зовут Грех?

— Да ничего особенного. — Я пожал плечами, всё же решив оставить всё это пока при себе. — Организм сопротивлялся. Температура подскочила, иммунитет лютовал. Врачи еле откачали.

— Врёшь. — Санёк прищурился. — Я же вижу.

— Ничего я не вру. Да и что ты можешь видеть? Ты что, доктор?

— Врёшь. У тебя вон глаза какие. Как у человека, который узнал что-то важное и теперь думает, как это скрыть.

Я мысленно выругался. Санёк становился слишком хорош в своём деле. Аналитик хренов.

— Ладно, — сдался я, — было кое-что. Но я пока сам не понимаю, что это значит. Расскажу, когда сам разберусь, что к чему. Ладно?

— Идёт, — кивнул он. — Но учти: я за тобой слежу.

Санёк некоторое время смотрел на меня серьёзным немигающим взглядом, а затем снова грохнул от смеха.

— Вот ведь, придурок, — теперь уже выругался я.

Дашка тоже впервые улыбнулась. Мишка хохотнул и хлопнул меня по плечу, отчего я едва не свалился с кровати.

— Осторожнее, слоняра, — проворчал я. — Я, вообще-то, больной и слабый.

— Ага, слабый, — фыркнул он. — Ты бы себя со стороны видел. Лежит тут, весь такой бледный, а глаза горят, как у голодного страуса.

Вот теперь уже не выдержал я и расхохотался. Впервые за долгое время — открыто, от всей души. Похоже, нахождение на краю смерти открыло во мне жажду к жизни.

***

На следующее утро меня выписали. Михаил Сергеевич лично подписал бумаги, велел явиться через неделю для контрольного обследования и отпустил. Я вышел из лаборатории, чувствуя, как тело наливается силой с каждым шагом. Гравитация «Монолита» больше не давила. Она казалась правильной, естественной, словно я наконец-то вернулся домой.

В коридоре меня уже ждали. Санёк, Мишка, Дашка и... Карина. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди и разглядывала меня так, будто видела впервые. Я знал этот взгляд. Так смотрят на соперника, который внезапно стал опасен.

— Горячев, — произнесла она.

— Теперь я — Грех, — хмыкнул в ответ я.

Она чуть склонила голову набок, пробуя новое имя на вкус. Потом уголки её губ дрогнули в подобии усмешки.

— Грех, значит? Звучит как вызов. Ты пропустил две недели занятий, Грех. Придётся навёрстывать. Сегодня вечером как раз тренировка...

— А чего тянуть? — перебил я. — Давай прямо сейчас.

— Ты серьёзно? Тебя же только выписали... Да ты едва на ногах стоишь!

— Но ведь стою, — ответил я и сделал шаг вперёд. — И мне не терпится проверить, на что я теперь способен.

Карина окинула меня взглядом — с головы до ног, оценивая. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение или на азарт.

— А ты наглец, — произнесла она.

— Немного. — Я даже показал на пальцах, на сколько именно и добавил: — Совсем чуть-чуть.

Санёк присвистнул. Мишка хохотнул и хлопнул Дашку по спине, на что она недовольно поморщилась, но ничего не сказала.

— Ладно. — Карина развернулась и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Пошли. Только потом не жалуйся.

Мы прошли в зал. Народу было немного: всего несколько курсантов из других взводов тягали железо в углу да пара бойцов отрабатывала связки на макиварах. Увидев нас, они остановились. Видимо, слухи о том, что со мной что-то не так, уже разлетелись по базе, и теперь всем было интересно, что же за новое чудо вернулось к ним из застенков лаборатории.

Карина вышла в центр зала и повернулась ко мне. Она была спокойна, как всегда, но я заметил, как напряглись мышцы её плеч. Девушка готовилась к бою. Настоящему, без скидок.

— Правила? — спросила она.

— Без правил, — ответил я. — До сдачи или до нокаута.

— Принято.

Карина не стала ждать и атаковала сразу. Молниеносно, как умела только она. Двойка прямых, уход в сторону, лоу-кик, смена траектории атаки и... Месяц назад я бы пропустил первый же удар. Но сейчас всё было иначе.

Перед моими глазами внезапно развернулась сетка. Тонкие полупрозрачные линии расчертили пространство, и я увидел траекторию её ударов ещё до того, как она их нанесла. Красная дуга: прямой правый в голову. Оранжевая — левый боковой в корпус. Жёлтая — лоу-кик по внешней стороне бедра. Они пульсировали, переливались, а где-то на периферии зрения бежали столбцы цифр: скорость, дистанция, вероятная точка попадания. И самое странное, мой мозг воспринимал всё это как бы между прочим, даже не заостряя внимания и не заставляя задумываться.

А потом появились подсказки. Зелёные стрелки, короткие, прерывистые — указывали направление уклонов. Синие круги — зоны безопасного блокирования и разрыва дистанции. И одна, самая яркая, пульсирующая алым. Это была оптимальная траектория контратаки.

Моё тело отреагировало раньше, чем я успел осознать происходящее. Шаг вправо — и красная дуга прошла в сантиметре от виска. Разворот корпуса — оранжевая ушла в молоко. Подъём ноги — жёлтая захлебнулась, не достигнув цели, встретив жёсткий блок голенью.

Карина нахмурилась и ускорилась. Теперь она работала всерьёз, без игры и снисхождения, которые были ей присущи. В мою голову и корпус полетела серия ударов, быстрых, как пулемётная очередь. Но интерфейс не отставал. Он просчитывал каждое её движение, рисовал новые траектории, предлагал варианты. Хук слева. Зелёная стрелка вниз — нырок. Прямой в корпус. Синий круг, блок предплечьем, шаг назад. Апперкот. Снова зелёная — уклон вбок и, наконец, алая — короткая, рваная, указывающая точно в незащищённый участок под рёбрами.

Я выбросил руку, попав точно на противоход. Карина охнула и отшатнулась. В её глазах мелькнуло удивление. Она явно не ожидала, что я перейду в контратаку так быстро. Но я уже не думал и продолжал следовать подсказкам.

Сетка перед глазами перестроилась. Теперь она показывала мои собственные траектории: зелёные, плавные, сливающиеся в единый рисунок боя. Я двигался, как никогда раньше. Каждый шаг был выверен, каждый угол атаки точен, как механизм старинных часов. Я не дрался — я танцевал. И музыка этого танца звучала только для меня.

Карина попыталась перейти в борьбу, сократить дистанцию, навязать партер… И в прошлый раз это бы сработало. Но не сейчас.

Интерфейс предупредил заранее: вокруг её силуэта вспыхнул жёлтый контур, эдакий мигающий сигнал, стрелка вниз показала «опасность захвата». Я позволил ей подойти, а в последний момент ушёл в сторону, одновременно выставив подножку и отработав локтем между лопаток. Она, не ожидая такого, потеряла равновесие и рухнула на маты.

Зал затих. Даже те, кто тягал железо в углу, остановились и уставились на нас.

Карина поднялась. Не раненая, но ошеломлённая. Её дыхание сбилось. Я даже не припомню, чтобы хоть раз видел такое. Она смотрела на меня, и в её глазах читалось непонимание, смешанное с чем-то похожим на страх и одновременно уважение.

— Да что ты такое? — тихо спросила она.

Я моргнул — и сетка исчезла. Траектории, стрелки, цифры, — пропало всё, оставив лишь обычную картинку: запыхавшуюся Карину, стоящую посреди зала, и её протянутую руку.

— Сказал же, — ответил я, пожимая её ладонь, — теперь я — Грех.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом криво ухмыльнулась и вдруг чмокнула меня в щёку.

— Принято, Грех. Будем считать, что ты наверстал.

А я стоял и хлопал глазами, не в силах выдавить и звука. Простой невинный чмок в щёку мгновенно отправил меня в нокаут. Да уж, какой-то хреновый из меня Грех, если я краснею от подобного.

Глава 4

Глава 4.

Хотелось бы понять

— Горячев, что случилось? — Ко мне подошёл майор. — Что с твоими результатами?

— Не знаю, тащ майор. — Я развёл руками, предварительно разрядив и положив пистолет на стойку.

— Как себя чувствуешь? — Он с сомнением посмотрел на меня.

— Да нормально. — Я пожал плечами. — Ничего необычного.

— Вчера на занятиях ты выбил десятку тридцать раз подряд, — с ухмылкой произнёс Михеев. — А сегодня едва три пули смог в неё положить. Значит, ничего необычного?

— Виноват! — Я вытянулся.

— Да при чём здесь... Ясно, Горячев, вольно, — отмахнулся майор и пошёл дальше вдоль рубежа. — Замотаев, отличный результат.

— Спасибо! — гаркнул Санёк.

Я крепко задумался о том, что происходит. Вроде всё делаю как обычно, но отчего-то наниты сегодня не желают меня слушаться. С момента выписки прошло уже две недели, и мои друзья знатно шагнули вперёд, а я... В общем, всё как-то странно. Я не то чтобы топчусь на месте, скорее, добиваюсь результатов с переменным успехом.

После нашей товарищеской схватки с Кариной, в тот же вечер на тренировке я потерпел крах. Но на следующий день в схватке с виртуальным противником показал такой мастер-класс, что у тренера челюсть отвисла.

То же самое произошло в стрельбе. Вчера, когда я встал на рубеж, перед глазами появилось перекрестие прицела, точно такое, как в компьютерных играх. И, как выразился майор Михеев, мне удалось показать максимально возможный результат. Я натурально положил все тридцать пуль в одно отверстие, которое сделал первым попаданием. А сегодня руки меня просто не слушались, что бы я ни делал.

Перед глазами висела эта чёртова строка кода, и я понятия не имел, что означает всё это дерьмо.

Немного подумав, я всё же принял решение, рассказать обо всём Дашке. Уж кто, как не она, поможет разобраться и сохранит всё в тайне.

Кстати, об этом. Секреты на «Монолите» — дело скорее условное, особенно если их озвучить. Камеры здесь натыканы повсюду, и даже в туалете. А перед официальным поступлением мы все дали согласие на съёмку и запись. К этому вроде как и не принуждали, но вопрос стоял просто и понятно: не нравится — можешь быть свободен.