Прииск на левом берегу Колымы

Как положено в таких случаях, разлили по кружкам, за знакомство. Посидели, познакомились, пообщались. В разговоре с Иванычем узнали, что сенокосчики нас не дождались, ушли рыбачить на озеро Джека Лондона, это около восемнадцати километров вверх по Кюель-Сиену. Они ведь где-то в этих местах имеют зимовье или даже несколько домиков. Занимаются охотой и рыбалкой круглый год. Браконьерничают, в общем. А сено косили только в этом году, это у них как «шабашка» была, приработок.

Так что сено придется грузить и возить самим, что нас не особенно расстроило. Главное было найти сено, так как кругом нас окружала лиственничная тайга без видимых в ней просветов открытого пространства. Этим мы и решили заняться на следующий день. Палыч нам объяснил, что на лодке под мотором он почти до конца залива доходил, сено там. А отсюда нам придется около семи километров до него еще по тайге добираться. Столько же возить его придется до «Катамарана».

По поводу моторной лодки с тремя пассажирами в ней, которые не захотели с нами общаться, а ушли сразу на открытую воду, Иваныч пояснил, что это такие же браконьеры. Они ловят рыбу и охотятся. Зимовье у них чуть дальше от нас, ближе к месту впадения Кюель-Сиена в водохранилище. А так поспешно от нас они ушли потому, что приняли нас за милицию, которая недавно здесь устроила облаву на так называемых «хищников».

«Хищниками» называют диких старателей, которые нелегально, обычно примитивным способом, с помощью лотка и проходнушки, добывают золото поодиночке, а чаще небольшими компаниями. В общем, занимаются хищением этого золота из недр. Потому и «хищники». Недра, со всем содержимым, принадлежат государству, а «хищники» без всяких разрешений добывают золото. Сдают они его таким же нелегальным перекупщикам, ведь официально его не сдашь, раз оно добыто таким образом. Перекупщики также всеми мыслимыми и немыслимыми путями нелегально вывозят это золото с территории области. Куда оно идет дальше они и сами, скорее всего, не знают. Получается замкнутый криминальный круг. С чем милиция и борется, по мере сил и возможностей.

При этом труд старателя, а особенно «хищника», нельзя назвать легким и безопасным. Кроме того, что золото во время его промывки требует пролить семь потов и заработать десятки мозолей, перелопатить кубометры мерзлого валунистого грунта, промыть который необходимо десятками тонн воды, прежде чем оно уютно разместится у тебя на ладони маленькой кучкой, это еще и небезопасный бизнес. Нередки стычки за чуть более богатое месторождение, как между хищниками, так и между старателями, занимающимися узаконенным вольным приносом. Иногда за месторождение могут бороться между собой несколько групп «хищников» и законных вольноприносителей. Тогда в ход идут не только уговоры, но и кулаки и ножи, а нередко и огнестрельное оружие, в том числе нарезное. Оружие тоже не зарегистрированное. Поэтому старательодиночка в тайге – большая редкость.

А про эту облаву мы впоследствии узнали, по приезду домой. Ведь пойманными милицией «хищниками» оказались … два жителя нашего поселка. Облава была хорошо спланирована, и проведена. Все прошло красиво и слажено, как в кино. Судя по всему, сотрудники правоохранительных органов заранее знали, куда и за кем идут. Поэтому с разных сторон к назначенному месту и в назначенное время они вышли тремя группами. Со стороны поселков Обо и Мой-Уруста на катере по водохранилищу выдвинулась первая группа, из поселка Синегорье, навстречу им, вторая группа, также на катере по водохранилищу. Третья группа в пешем порядке спустилась вниз по течению Кюель-Сиена от озера Джека Лондона, отрезая им отход в тайгу, от водохранилища. Получается, что к намеченной точке двигались тремя группами с трех разных сторон. С воздуха их страховал вертолет, труженик Севера МИ-8. Уйти от них было почти невозможно.

Странно, что всего двоих «хищников» сумели задержать при такой подготовке и слаженности, ведь если верить многочисленным слухам, в тех местах просто Клондайк. И «хищников» там было, что ворон зимой в голодный год на свалке. Доходило до того, что они прибегали на богатый участок, быстро нагребали рюкзак золотоносного грунта, после чего опять быстро уносили рюкзак в тайгу, где находили ручеек и в укромном месте не торопясь промывали этот грунт, извлекая из него презренный металл. И это было выгодно «хищникам». Они оправдывали свой труд и еще неплохо на этом зарабатывали. Возможно наших односельчан просто «сдали» конкуренты.

В эти неспокойные места нас и занесла нелегкая за сеном. Про то, что они богаты по содержанию металла (золота) я и раньше знал. На этом месте раньше находился поселок золотодобытчиков Юбилейный. Впрочем, у нас в Тенькинском районе почти все поселки создавались ради добычи золота. На участок Юбилейный ездил работать горным мастером на вахту мой отец, когда мы жили в соседнем поселке Сибик-Тыэллах. На Сибике и Юбилейном жили горняки золотодобытчики, которые отрабатывали в основном шахтным, реже открытым способом, золотосодержащие пески. Эти пески зимой добывались и выдавались на поверхность («на гора», как говорят шахтеры), а летом промывались. Содержание метала было почти всегда хорошим. При строительстве Колымской ГЭС эти поселки, как и некоторые другие, попали в зону затопления строящегося водохранилища. Жители были выселены. В основном в поселок Мой-Уруста, куда из поселка Ветреный была перенесена база и контора прииска «Имени 40 лет Октября», так как сам базовый поселок Ветреный стоял на берегу Колымы и впоследствии был полностью затоплен. В настоящее время он находится на дне глубокого залива Колымского водохранилища. Юбилейный также находился сейчас на дне залива Кюель-Сиена, как раз под днищами наших катеров. Только на противоположном берегу виднелась пара ветхих полуразрушенных временем строений, похожих на бывшие склады или сараи.

Странным было то, что сейчас, когда на прииске все больше требовалось усилий для выполнения плана по добыче металла, ввиду истощения россыпей, тут было хорошее золото, которое промышленным способом можно было сравнительно легко отработать и добыть. Но его не добывали. Как пояснил нам Иваныч, тут находится стратегический запас Родины. На случай войны. Поэтому его пока не отрабатывают. Плохо только, что и не охраняют, сокрушался он. Даже с первого взгляда было заметно, что ему доставляет немалое беспокойство соседство с периодически забредающими в эти места «хищниками». Судя по всему, между ними и Иванычем соблюдался некий нейтралитет. Каждая сторона знала о существовании другой и на чужую сторону не заходила.

Иваныч рассказал, что раньше он на Юбилейном работал, в шахте бурильщиком в проходке, но потом, во время бурения, подорвался на несработавшем шпуре, оставшемся при проведении в шахте взрывных работ. Этим и объяснялась его походка. Ходил он слегка боком, как краб, ведь у него был поврежден позвоночник. Хотя передвигался Иваныч довольно шустро.

Еще Иваныч нам поведал, что когда он работал в шахте, им отдавали мощность пласта в три метра. Что это такое по настоящему я смог оценить только через пару лет, когда сам пошел работать в подземку. Нам геологи почти все время стабильно отдавали мощность в метр шестьдесят. Тогда по шахте приходилось передвигаться склонив голову набок, либо вообще согнувшись в три погибели, периодически постукивая каской о выступающие из кровли валуны вечной мерзлоты. А тут три метра. Да это же дворец, а не шахта! И выработка песков в два раза больше с той же площади.

Слово за слово, разошлись спать уже за полночь. Кум успел проверить закидушки, сняв с них всего пару небольших налимов. Палыч, как работник ИТР, ушел спать в зимовье к Иванычу, тем более, что они были знакомы. Пролетарии, то есть все остальные, остались спать в трюме одного из катеров «Катамарана». Тут были все условия для сна: в трюме стояла печь на твердом топливе, которую мы исправно топили лиственницей, в кубрике было пять шконок, на которых все и разместились. Не хватило места только Сереге катеристу – хозяину этого катера. Он разместился на раскладушке у штурвала, в рубке, наверху. Отгородившись от нашего отсека шерстяным одеялом, которое не давало всему теплу уходить от нас к нему.

5. Начало просеки

Утром, умывшись и соорудив нехитрый завтрак, мы как следует, осмотрелись. Оказалось, что в залив Кюель-Сиена с его левого берега впадает небольшой ручей, истекающий из короткого и узкого распадка, зажатого между крутых бортов сопок и больше напоминающего ущелье. Начало распадка тоже уходило круто вверх к сопкам, с которых он и начинался. В этом ручье Иваныч набирает воду для питья и хозяйственных нужд. Вода кристально чистая и настолько прозрачная, что невозможно определить глубину ручья. Ее просто не видно. Если только опавшие хвоинки лиственницы проплывут мимо, тогда поймешь, где ее поверхность и есть ли вообще вода в русле ручья. В месте слияния образуется небольшая, но очень уютная и живописная бухточка. В этой бухте я увидел такое чудо, подобного которому пока больше не встречал. Это была плавающая на поверхности воды баня. Настоящая рубленая из лиственницы баня! С предбанником, обшитым доской. Она плавала в пятишести метрах от берега. Чтобы ее не унесло в водохранилище, и чтобы она не вертелась на привязи, баня была привязана канатами к берегу за два ближайших к берегу угла. К предбаннику с берега был брошен трап, сколоченный из нескольких досок. Наибольший интерес представляла не сама баня, а понтон, за счет которого она собственно и находилась на плаву. Так как баня была самая обычная, хоть и добротная. Тут как водится, сработала смекалка строителей.

Понтон представлял из себя конструкцию, состоящую из тридцати двух двухсотлитровых металлических бочек с закрытыми крышками. Они располагались по восемь в ряд, плотно прилегая бок к боку. Четыре таких ряда плотно прилегали друг к другу торцами бочек, образуя единую конструкцию. Все они были собрано воедино по принципу «четыре на восемь» в лежачем на боку положении, благодаря каркасу из стального уголка, который плотно прижимал их друг к другу, не давая расплываться. На этом понтоне и была срублена баня, к ней пристроен дощатый предбанник. Понтон прекрасно держал вес бани, при этом только до половины диаметра бочек погружаясь под воду. Все гениальное просто.

В предбаннике была натянута веревка, на которой сохла одежда Иваныча. Сам Иваныч щеголял в чистенькой куртке, брюках и вязаной шапочке. Даже было удивительно, особенно нам, бульдозеристам – как можно постоянно работать в тайге: заготовка дров, таскание воды к себе на террасу, ежедневная чистка печки от золы, а также заниматься массой другой работы и оставаться таким неправдоподобно чистеньким и опрятным.

Напротив бани, на берегу, стоял летний душ, представляющий из себя каркас из лиственницы, обтянутый полиэтиленовой пленкой, на крыше которого расположен металлический бак, выкрашенный черной краской, в котором на солнце летом за день нагревается вода, после чего можно вечером помыться, открыв кран, находившийся внутри летнего душа. Используется бесплатная энергия солнца.

На террасе везде царили чистота и порядок. Запас дров был сложен под навес из рубероида, отдельно лежали сырые дрова. Их Иваныч подкладывал на ночь, чтобы они долго тлели и давали немного тепла. Для хорошего прогрева печки использовались просушенные дрова. Мусор был собран в несколько двухсотлитровых бочек, у которых были вырублены верхние крышки. Даже щепа и опилки, которые образовывались при заготовке дров, периодически подметались в кучу, которая сжигалась в печке зимовья или печке, находящейся на улице, на которой готовилась еда в летнее время, когда жара в зимовье была не желательна.

В тот день мы бульдозером стянули к зимовью поваленные нами деревья, чтобы зимой Иваныч их мог использовать на дрова. По пути приволокли тросом несколько ранее упавших деревьев. Для того чтобы добраться до стогов с сеном, решили прочистить идущую в нужном нам направлении старую просеку геологоразведки. Просека была проложена несколько десятков лет назад, поэтому успела основательно зарасти молодым лесом. Молодым, по сравнению с двух и трехсотлетними лиственницами, среди которых она была проложена.

Пока Виктор бульдозером расчищал просеку, чтобы можно было таскать по ней груженые сеном сани, мы хлопотали по хозяйству, обустраиваясь на новом месте.

Кум с самого утра проверил снасти, но налимов по метру-метру двадцать, как нам железобетонно гарантировал Палыч, там не оказалось. Самая средняя рыба, в том же количестве, что ловилась и на причале Мой-Уруста. Мы решили, что это из-за производимого дизелями бульдозера на берегу и катера «Малыша», круглосуточно работающего для откачки поступающей внутрь воды, рыба ушла. Но Иваныч сказал, что рыба перестала клевать несколько дней назад, когда резко стали сбрасывать на зиму воду в водохранилище. У Иваныча возле лодки сеть стоит, так в нее вообще ничего не попадается. Только на удочку и закидушки налимов по несколько штук за сутки ловит. А хариус, остроноска и каталка ушли.

В обед вернулся уставший Виктор и сообщил, что прочистил просеку на километр в нужном направлении. Наш бульдозер вязнет в болоте, при этом разувается в нем на ровном месте, чтобы мы осторожней там, на просеке, себя вели. Особенно на болотистой местности, потому что болото еще не промерзло полностью, только сверху корка мерзлоты, которая под весом бульдозера ломается, а выбраться из болота не дает та же корка замерзшего сверху болота. Решили по двое ездить на просеку.

С обеда на просеку поехали мы с Кумом вдвоем. Как более опытный, он сидел за рычагами, а я был на подхвате – подложить ствол дерева под гусеницу на болоте, посмотреть, как ведет себя ходовая, не собирается ли разуться. Когда солнце садилось за сопку, мы поехали обратно на нашу базу. Не доезжая с полкилометра до «Катамарана», все-таки разулись на левую гусеницу на краю болота. И так хорошо разулись, что пришлось выбивать палец из гусеничной цепи и скидывать гусеницу. Пытались ломами и лагами из стволов лиственниц поправить гусеничную цепь, чтобы потом через звездчатое ведущее колесо накинуть ее на верхние поддерживающие катки и зашплинтовать палец на место. Но в болоте не хватало сил сдвинуть полуторатонную гусеницу с места. Лаги вязли в болоте, не за что было ими упереться или зацепиться. С полчаса, попрыгав как мартышки, с палками вокруг нашего невозмутимо и злорадно тарахтящего зеленого чудовища и хорошенько «уделавшись» в холодной и вонючей болотной грязи решили идти за подмогой.

Несмотря на то, что я был молодым, следовательно, мне надо было бежать, Кум оставил меня у бульдозера, а сам пошел на «Катамаран» за помощью. У него закончились папиросы, от чего его страдания стали воистину невыносимыми. Мне, не курящему, его было не понять. Перед этим он строгонастрого предупредил меня, что вокруг ходят голодные медведи, которым надо запасти жир перед зимней спячкой, поэтому чтобы я от бульдозера ни на шаг не отходил. Этим меня он здорово повеселил. Во-первых – медведи давно жир нагуляли, ведь конец сентября уже, скоро в берлоги залягут. Они уже давно не голодные. Да и грибы, ягоды, шишки до сих пор в лесу при желании можно найти. Во-вторых – они явно не дураки, чтобы к бульдозеру с работающим двигателем подходить. Да мы тут дичь со всей долины грохотом бульдозера, да своими матюками разогнали, прыгая вокруг его железного величества. Эти соображения я и высказал Куму перед его уходом, на что тот только ухмыльнулся.

После того как Кум скрылся в темноте, я выбрал несколько жердей, чтобы ими действовать при направлении на место гусеницы, когда все придут, разложил их. Потом стал одной из них пытаться двигать распластанную на земле гусеничную цепь. Так быстрее время шло, тем более, что мне удалось сдвинуть гусеничную цепь на несколько сантиметров в нужном направлении, что придало мне оптимизма и уверенности в своих силах и сообразительности.

«Ну вот, еще на несколько сантиметров сдвинул, а Кум говорит «медведь, медведь», думал я, стоя согнувшись над гусеницей, поддевая ее тонким стволом лиственницы и отработанным движением, через рычаг, толкая от себя. И тут же я почувствовал, как тяжелая лапа легла мне на плечо и над самым ухом рявкнул медведь…

Одним прыжком, с места, как кенгуру, я заскочил в кабину бульдозера, подскочив вверх на полтора метра. Мне не хватало воздуха. Сердце бешено билось, прогоняя кровь мощными, как молот, ударами. Ему не хватало места в груди. Еще миг и оно разорвет грудную клетку. Я быстро оглянулся. Перед бульдозером не было медведя. Зато на том месте, где я только что стоял и толкал гусеницу, согнувшись буквой «Г» стоял Кум, хохоча и держась за живот руками, на которые были одеты рабочие рукавицыверхонки из грубого брезента… Судя по всему, эта его шутка доставила ему особенное удовольствие. И задумал ее он еще до ухода за помощью на базу. Буквально следом из темноты вынырнули все остававшиеся на берегу, даже Иваныч пришел помочь. Все вместе мы довольно быстро, с помощью лаг, ломов, кувалды и доброго, но непечатного слова, обули нашего зеленого кровопийцу и отогнали его на берег, где он мирно и удовлетворенно тарахтел до утра. Радовался, наверное, что так здорово сегодня над нами поиздевался. Я же до конца нашей экспедиции вынашивал план отмщения Куму. Но ничего достойного, к моему глубокому сожалению, так и не придумал.

6. Вот и сено

Следующие несколько дней были похожи на первый. Мы освежили просеку геологоразведки. Потом она закончилась, и нам пришлось бить свою просеку, в нужном направлении. С каждым днем становилось все холоднее, с лиственниц осыпалась хвоя, тайга стала гораздо прозрачнее и неуютнее. У берегов стали появляться забереги, стоячая вода уже была до весны скована льдом. Но ледок был еще тонкий.

В самый неподходящий момент «полетел» привод малого масляного насоса нашего бульдозера. С трудом пригнали бульдозер на базу, где под открытым небом занялись его ремонтом. Пришлось откручивать и скидывать нижнюю переднюю броню, самую большую и тяжелую. Но самым неудобным было на холоде негнущимися пальцами откручивать сам насос, разбирать и снимать привод.

Наконец, все было разобрано. На Мой-Уруста за приводом отправили Серегу Белого. Его на «Малыше» повез Саня катерист. С ними же поехал Палыч, надо было доложиться директору прииска о проделанной работе. Хотя к основной работе даже еще не приступили…

На третий день они вернулись с другим, но далеко не новым приводом, который по распоряжению механика Белый снял со списанного бульдозера, стоящего у ворот цеха. Еще день ушел у нас на то, чтобы поставить его на место, установить на место броню. Больше всего сил и времени ушло на то, чтобы завести на холоде ледяной дизель. Ведь легкий первый снег уже лег на землю и пока не торопился таять. Предпусковой двигатель довольно сносно заводился и раскручивал дизель, но холодный дизель выплевывал из выхлопной трубы сизый дым и с ослиным упрямством отказывался заводиться. Наконец к вечеру он сдался и нехотя заворчал. Утеплитель на бульдозер Сереге снова не выдали… Не помогло и присутствие в конторе прииска нашего Палыча.

Саня катерист пришвартовался к «Катамарану» в мрачном расположении духа. Оказалось, что по пути от Мой-Уруста к нашей базе, Палыч все же ухитрился ухватиться за штурвал «Малыша» и даже успел немного порулить, буквально несколько минут. Но их хватило, чтобы от резких движений штурвала, слетела с зубьев шестерни цепь, ведущая к рулю. Поправить ее, не заглушив дизель, не было возможности, ведь завести дизель «Малыша» мог только «Пассажир», который находился от него в добрых 20–30 километрах. В итоге Палыча оставили держаться за штурвал, чтобы другой беды не натворил, а повороты рулем осуществляли, натягивая цепь вручную. Это требовало огромных физических усилий, поэтому цепь Саня тянул вместе с Серегой Белым. Так они и дотянули до нашей базы. В конце своего рассказа Саня категорически заявил, что больше Палыча на свой катер и близко не подпустит.

Так как ночи были уже морозными, мы по очереди дежурили, следя за дизелями.

Пока мы стояли в ожидании привода на малый масляный насос, решили разведать местность и найти стога с сеном. Ведь наша просека уже скоро должна была подойти к ним.

Как только Кум выехал на бульдозере добивать просеку, мы (Витя, я, Серега Белый) под предводительством Палыча пошли искать сено. Выдвинулись вдоль по берегу залива, через несколько километров вышли в место впадения в него Кюель-Сиена. Там, на довольно открытом месте, стояло зимовье. Когда долго живешь в лесу, то отрываешься от цивилизации, может этим объясняется обострение на природе интуиции и всех органов чувств. Сначала мы уловили в воздухе легкий запах дыма, после чего пошли против ветра и вышли к этому зимовью. Из трубы дым не шел, но запах тлеющего дерева мы все равно уловили. Из зимовья к нам вышел средних лет мужичок невысокого роста, но хорошо сложенный, узок в талии и широк в плечах, с прямой гордой осанкой (впоследствии описав его Иванычу, мы узнали, что это Серега Рембо). Это был один из тех трех человек, которые ушли на моторной лодке из бухты, при нашем появлении. Они потом незаметно умудрились обратно проскочить мимо нас на лодке к себе в зимовье, предварительно по берегу добравшись до Иваныча и разведав у него, кто мы и что тут делаем. Мы рассказали Рембо, что ищем сено, за которым прибыли на Катамаране, он согласился нам его показать.

Передвигался он стремительно, широко и быстро шагая. Мы едва поспевали за ним. Было видно, что в тайге он не новичок и ему не составит особого труда отмахать по ней пару десятков километров, особенно налегке или с легким рюкзачком. Рембо провел нас около километра по направлению к стогам, указав, где они стоят и вернулся к себе, сообщив, что ожидает своих двух напарников, которые на лодке ушли в поселок Синегорье за запасом продуктов на период ледостава на Колымском водохранилище. Среди молодых лиственниц он растворился сразу и практически без звука. Кстати, его напарники снова умудрились пройти мимо нас на лодке никем не замеченными. Туда и обратно…

Мы же осмотрели стога, которые были собраны на довольно небольшой площади, около километра в диаметре. Стога стояли посреди широкой долины, образованной в месте впадения с разных сторон в Кюель-Сиен нескольких более мелких ручьев и речушек. Это место так и называлось – Семиречье. Судя по рельефу, много лет назад тут были расположены шахты. Сейчас эта долины зарастает шикарной густой травой, высотой до полутора метров. Лучшего места для сенокоса и не найти.

К нашему огорчению, мы не нашли там вил, грабель, другого инструмента. Палыч предположил, что они должны быть в зимовье у сенокосчиков, которое находилось тут же, примерно в километре, на краю долины, под сенью огромных лиственниц, спускающихся с пологого склона сопки, по краю которой мы били просеку. Мы пошли за инструментом. Зимовье было просторное и высокое. Удивило то, что печка и труба в нем были не железные, а сложены из кирпича. В таком доме легко можно было померяться силами с колымской зимой. В зимовье было холодно. Видно, что печка давно не топилась. Вил нигде не было. Поэтому число грехов Палыча снова возросло в геометрической пропорции. Думаю, что место в аду он себе уже заранее забронировал. На чердаке нам удалось отыскать только одни вилы. Палыч уже не в первый, а если быть совсем откровенным, то и не в последний раз за эту экспедицию услышал все, что мы о нем думали… Почти все. Ему крупно повезло, что рядом не было Кума, который еще на берегу, возле Мой-Уруста неоднократно предлагал ему взять с собой инструмент для погрузки сена. Свою позицию по отношению к сложившейся ситуации и Палычу лично, Кум высказал ему вечером, используя слова исключительно ненормативной лексики, которую, если верить историкам и лингвистам, привнесло на Русь трехсотлетнее татаромонгольское иго. И которую мы, гордо выдавая за собственное изобретение, разнесли по всему миру, радуясь, услышав такие знакомые и милые каждому сердцу нашего человека слова от торговцев китайского рынка или обслуживающего персонала турецких, египетских, таиландских отелей.

На базу вернулись другой дорогой, уже ближе к вечеру. Прошли краем сопки, по которой пробивали просеку к стогам сена. Просека дошла до края узкого, но глубокого распадка, пересекающего наш путь, подобно широкой и глубокой канаве. Бульдозера на месте уже не было. Кум нас ожидал на базе, бульдозер тихо и довольно тарахтел на холостых оборотах, у самой кромки воды. Стали думать, как через этот распадок перебираться будем, да еще с санями, груженными сеном.

7. Ремонт саней

Утром Кум с Виктором погнали бульдозер на край просеки. Было решено пробивать ее в верховья глубокого распадка, преграждающего нам путь, чтобы преодолеть его в месте, где он будет иметь наименьшую глубину и ширину. В объезд этого распадка, насколько это получится.

Нас же ждала другая работа. По цепочке мы передавали ведра с соляркой из трюма второго катера «Катамарана». Это был наш «танкерналивник». Уже не в первый раз, таким образом, мы заправляли трехсотлитровый бак нашего бульдозера, бездонные баки «Пассажира» и «Малыша».